Священная война. Век XX

Бродов вышел с баяном в яблоневый сад и присел на скамейку.

Свет полной луны пробирался сквозь листву, освещал дорожку. Бродов, глубоко вдыхая свежий воздух, глядел на деревья, усеянные завязавшимися плодами, и думало том, что в этом году будет обильный урожай фруктов. Тем временем старшина принёс «хромку», и друзья заиграли для начала «Катюшу». Знакомая мелодия долетела до старой мельницы, стоявшей около плотины у освещённого луною озера. Она пробиралась в гущу леса, что сплошной стеной подходил к заставе. Звуки баяна и гармони растекались по лугу, ведущему к реке. Слышали музыку и немцы на той стороне.

Вскоре под яблонями стало людно. Сюда собрались пограничники, свободные от службы. Те, кому не хватило места на скамейке, рассаживались прямо на траве.

«...Броня крепка, и танки наши быстры!» — затянул кто-то, и песня под аккомпанемент баяна и гармошки разнеслась вокруг. Потом затеяли пляску, а когда повар Юрий Тимонев стал отбивать «русского», послышались аплодисменты и на другом берегу Западного Буга.

Как раз напротив, метрах в трёхстах, была расположена немецкая застава. То ли не сменённые вермахтом немецкие пограничники не знали ещё сами, что произойдёт на исходе этой ночи, а быть может, они хотели ввести в заблуждение гарнизон советской заставы аплодисментами и одобрительным криком «хох»...

...Ближе к полуночи Бродов резко сжал мехи любимого баяна и сказал, вставая:

— Ну ладно. Повеселились — и хватит. Теперь, кому в наряд идти, готовьтесь. Остальные — отдыхать.

Придя в комнату, Бродов поставил на тумбочку баян, приготовил выходное обмундирование — утром он собирался сходить в соседний городок, — затем проверил автомат, пистолет, гранаты и лишь после этих вошедших в привычку приготовлений лёг спать.

Как тысячи других пограничников, Бродов в четыре часа ночи был разбужен орудийным грохотом. Вместе с ним соскочили с постелей другие пограничники. Поспешно натягивали брюки, сапоги. Но одеться успели немногие. Вражеский снаряд угодил в помещение заставы.

Хватая в облаках дыма и пыли оружие, запасные диски, пограничники выскакивали во двор. Многие из них были полураздеты, но с автоматами и винтовками. Некоторые воины так и остались на койках, сражённые осколками первых снарядов, выпущенных с противоположного берега в упор по заставе...

Из самой большой хаты, что стояла в центре двора, пограничник Тихомиров и заступивший часовым по заставе Фролов выкатили «максим». Но в ту же минуту осколок фашистского снаряда попал Тихомирову в горло. Пулемётчик, заливаясь кровью, рухнул на землю, освещённую багровым пламенем пожара. Пограничники бросились к Тихомирову на помощь, но было уже поздно, пока раненого несли к блокгаузу, он скончался.

Гитлеровцы вели непрерывный огонь по заставе и дотам, сооружённым в лесу на дальних тылах пограничного участка. Все хаты заставы, за исключением одной, крытой железом, сгорели сразу. В уцелевшей хате, кроме ленинской комнаты, столовой и кухни, помещался склад боеприпасов. Старшина заставы Иван Григорьев вместе с поваром Тимоневым, рядовыми Василием Барановым и Фроловым, переползая под огнём врага, перетащили в блокгауз гранаты, патроны и два ручных пулемёта. Вылили последнюю воду в кожух «максима». Достать воды больше не удалось, колодец во дворе заставы засыпало землёй и кирпичами.

Разобрав патроны и гранаты, пограничники почувствовали себя спокойнее, хотя всё вокруг полыхало. Подсчитали силы. Оказалось, что в блокгаузе 23 человека. Те, кто находился в наряде и был отрезан внезапным нападением, расположились на левом и правом флангах участка границы, остальные погибли в помещениях заставы. Погиб, вероятно, и начальник заставы, ушедший домой после проверки нарядов незадолго до нападения. Его домик, разбитый снарядами, догорал. Политрук заставы Раков находился на сборах. Казалось, лишившаяся основных командиров застава могла быть легко смята врагом. Да не тут-то было! Уцелевшие защитники продолжали оставаться на посту.

В 4 часа 45 минут фашисты прекратили артиллерийскую подготовку.

От зданий советской заставы остались лишь печки да чёрные дымоходы. Весь двор был засыпан кирпичной пылью, перемешанной с сажей.

Убеждённые в том, что ничто уже не помешает им продвигаться в глубь советской территории, гитлеровцы стали волнами переходить границу. Обстреливать их издалека не было смысла, да и лес, острым клином подходящий к самой реке, мешал вести точный огонь.

Пограничники решили подпустить поближе к себе врагов и ударить по ним с ближней дистанции — ведь так или иначе единственный путь фашистов пролегал мимо развалин заставы: передвигаться густым болотистым лесом они не могли...

...Пахнет гарью и взрывчаткой. Взволнованные, полураздетые, с лицами, грязными от ныли и пота, пограничники притаились у бойниц и в полутьме блокгауза. Всё слышнее гортанные звуки чужих команд, лязг оружия. Нарастающий шум вторжения врага не может заглушить передвинувшаяся южнее орудийная канонада.

Так начинался рассвет, разделивший жизнь на мир и войну.

...Они идут в полный рост, безусловно, уверенные в себе, развязные, наглые, уже привыкшие покорять целые народы, чужие солдаты, ведомые не менее наглыми офицерами — лейтенантами, капиталами, майорами в мундирах, украшенных Железными крестами, полученными за Польшу, за Крит, за Францию, за действия на Балканах.

Они мечтают о новых наградах и богатых трофеях и самодовольно поглядывают на подчинённых, шагающих по пыльной дороге в лёгких гимнастёрках с рукавами, засученными выше локтей. Всё идёт как нельзя лучше. Артиллеристы сделали своё дело, оставив чёрное пепелище на месте заставы, в которой ещё вчера сидели «совиет гренцшутцеы». Столько легенд распускали об их ловкости и стойкости гитлеровские разведчики из «абвера», пытавшиеся неоднократно прорваться через границу, проникнуть в тыл советской территории, а тут этих «зеленоголовых» как не бывало. Всех смело уничтожающим шквалом орудийного огня.

Выскакивая из леса, новые и новые фашисты на ходу строятся в шеренги на дороге. В их походной колонне, что движется сейчас по открытому месту неподалёку от заставы, добрая тысяча человек, если не больше, да в лесу дожидается своей очереди выйти на дорогу ещё немало головорезов.

Повар Юрий Тимонев жмётся к прикладу ручного пулемёта и шепчет побелевшими от волнения губами:

   — Ну, паразиты, и проучу же я сейчас вас! Будете знать, как залезать в чужую страну!

И палец Тимонева легко прикасается к спусковой скобе. Но быстрым рывком заместитель политрука останавливает его.

   — Повремени малость. Пусть минуют холм.

Слова Бродова удерживают нетерпеливых.

Никто без команды огня не открывает. А колонна противника, идущего без уставного охранения, без головного и боковых дозоров, подтягивается к мельнице.

Сейчас хорошо видны из щелей блокгауза серебряные жгуты на погончиках офицеров, поблескивают монокли.

С каждой новой секундой дрожь нетерпения охватывает пограничников, притаившихся в прохладной, сырой полутьме блокгауза. Нескончаемая пелена зеленоватых мундиров проходит сквозь прорези прицелов и, не задерживаясь на мушке, ускользает к востоку. Но Бродов поступает правильно, давая возможность противнику вывести свои силы из леса на открытое место, как можно ближе к развалинам заставы. И когда голова колонны вместе с офицерами приблизилась к блокгаузу метров на пятьдесят-семьдесят, приглушённый возглас Бродова: «За Родину — огонь!» — оборвал напряжённое ожидание.

Тимонев, сержант Чернов и старшина Григорьев открыли точный огонь из ручных пулемётов по колонне противника. Остальные пограничники почти в упор расстреливали из автоматов и винтовок нарушителей. Поодаль, из самой крайней левой бойницы, выставил тупое рыльце «максим» Петра Бродова. Пулемёт вздрагивает в его сильных руках...

...Кустарник хорошо закрывал блокгауз со стороны дороги, и пришедшие в ужас гитлеровцы сперва никак не могли понять, откуда настигает их шквал губительного огня... Они падали, скрючившись, в пыль, валились десятками в канаву, обливаясь кровью, ползли к озеру, рассчитывая хоть за камышами укрыться от метких пуль, настигавших их как раз у того места, перепаханного снарядами, обожжённого пламенем пожара, которое казалось им совершенно лишённым всяких признаков жизни. Оставшиеся в живых фашисты бросились обратно к границе, другие начали прятаться за дымоходами и развалинами сгоревших хат, но и здесь их доставал огонь.

...Так пограничники 16-й заставы в первое же утро развеяли мечты гитлеровцев первого эшелона о лёгком походе на Москву. Так уже в первые часы войны 23 чекиста-пограничника одной только заставы под командованием ленинградского токаря Бродова сбили спесь с наглого, коварного врага.

Почему столь многочисленная воинская часть противника появилась на глухой просёлочной дороге, предпочитая двигаться мимо развалин подавленной, как показалось гитлеровцам, их артиллерией и затерянной в лесу пограничной 16-й заставы?

Ведь ещё до вторжения в Советский Союз, готовя нападение на Польшу, гитлеровские генералы располагали самыми точными картами довоенной Польши с её границами на востоке по Збручу. Карты эти заблаговременно выкрали для гитлеровского рейха у польского командования немецкие шпионы, засевшие не только в штабах польской армии, но прежде всего свившие гнёзда в самом секретном втором отделе польского генерального штаба, так называемой «двуйке».

«Двуйка» занималась разведкой и контрразведкой, активно вмешиваясь в жизнь буржуазной, досентябрьской Польши. Её асы — полковники Стефан Майер, Гано, майор Жихонь и другие немецкие шпионы в мундирах старших офицеров польского генерального штаба — поставляли руководителю германской разведки «абвера» адмиралу Вильгельму Канарису те самые карты, которыми и вооружалась после их соответствующей обработки гитлеровская армия вторжения, брошенная Гитлером на рассвете 22 июня 1941 года на Советскую страну.

На этих картах в квадрате направления удара, названного Главным командованием Красной Армии «Кристынонольским», самыми удобными путями для продвижения гитлеровских войск были прежде всего прямая дорога из Варшавы через Кристынополь на Львов, а юго-западнее Кристынополя — шоссе, ведущее из Томашува через Раву-Русскую и Жолкву также на Львов. Гитлеровцы ткнулись было по этим двум удобным дорогам, соединяющимся в Жолкве, но сразу же получили крепко по зубам.

В первых же боях на границе пограничники Рава-Русского отряда уничтожили более двух тысяч солдат и офицеров противника. Героическое и упорное сопротивление пограничных застав Рава-Русского отряда не только спутало все карты гитлеровского командования и помешало ему с ходу занять Рава-Русскую, но и позволило частям Красной Армии изготовиться к бою на исходных рубежах и длительное время удерживать направления Кристынополь — Жолква, Томашув — Рава-Русская и ещё юго-западнее, ближе к Перемышлю, важную дорогу Любачёв — Немиров.

Более того, во второй половине первого дня войны развёрнутые части 41-й стрелковой дивизии Красной Армии вместе с пограничниками контратаковали противника, отбросив его за линию государственной границы, туда, где он развёртывался для вторжения.

Эти события, неизвестные ещё 23 защитникам соседней с Рава-Русским отрядом 16-й пограничной заставы, вынудили фашистов сползти с такого заманчивого мощёного шоссе и углубиться сперва в лес, а затем, нащупав просёлочную дорогу, ведущую на север, встретить на ней огонь советских пограничников.

Одинокие счастливчики, что своевременно бросились назад в лес и возвратились невредимыми в Кристынополь, предупредили германское командование о разгроме походной колонны, следовавшей просёлочной дорогой.

Маленький гарнизон пограничной заставы, расположенный на опушке леса, до 9 часов утра получил временную передышку.

С минуты на минуту, с часу на час ждали пограничники поддержки от регулярных частей Красной Армии, которые, по их предположениям, должны были подтягиваться из тыла к границе.

Отходить не хотели. Нерушимым законом была вошедшая в плоть и кровь каждого чекиста уставная истина: «Что бы ни случилось вокруг, священную границу любимой Родины без приказа свыше оставлять нельзя».

Что бы ни случилось! Даже самое страшное: война. Стоять насмерть! Защищать вверенный тебе участок и ждать приказа...

И здесь наиболее ярко проявляются те качества чекистского характера, о которых некогда так просто и вдохновенно говорил первый чекист — железный рыцарь революции Феликс Эдмундович Дзержинский: «Чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками».

Следуя славным чекистским традициям, выполняя военную присягу, уверенные, что они сражаются за прекрасное будущее человечества, люди 16-й заставы, а с ними заодно все пограничники на рубежах Советской страны, первыми принявшие удары врага, остались на месте...

В 9 часов утра на сопредельной стороне опять грохочут умолкнувшие было пушки. К ним присоединяются миномёты. Разнокалиберные снаряды, квакающие при разрывах мины снова и снова перепахивают двор заставы.

Один из снарядов, коснувшись насыпи, рвётся над блокгаузом. Тяжёлые осколки пробивают перекрытие. В тот же миг будто электрический ток пронизывает спину Бродова. Ощущение острого, жгучего удара сменяется тупой, ноющей, сковывающей мускулы болью, Бродов потихоньку разгибается и спрашивает старшину Григорьева:

— Что у меня со спиной?

Григорьев поднял кверху изодранную и окровавленную сорочку соседа. На спине чернело несколько рваных ран от осколков. Множество ран помельче обозначалось кровавыми точками. Бродов почувствовал, как тёплая кровь полилась по онемевшей спине.

Ефрейтор Нестеров получил несколько ранений в живот, а сержанту Вожику оторвало большой палец правой руки. Оба они так же, как и Бродов, сделав наскоро перевязку, остались в строю и ожесточённо бились с фашистами.

«Ну, теперь-то уж, наверное, наш огонь подавил всё живое на участке, где была обстреляна колонна!» — решил, должно быть, гитлеровский артиллерийский командир, отдавая приказ батареям и миномётам прекратить стрельбу и готовиться к смене позиций.

Однако пехотные командиры на сей раз оказались предусмотрительнее и, опасаясь огня тех, кого их высшее начальство давно считало мёртвыми, двинули свои части вперёд, соблюдая пункты устава.

Мелкими подразделениями и группами, двигаясь перебежками, а то и по-пластунски, фашисты в полдень снова пошли в наступление.

Охраняемый участок Бродов разбил на секторы. За каждым сектором было закреплено несколько пограничников. Всё зависело от бдительности и огневого взаимодействия. Ни в коем случае нельзя было позволить врагу обойти блокгауз с тыла.

Часть гитлеровцев повела наступление в лоб, перебегая от реки к блокгаузу напрямик. В то же время большое подразделение самокатчиков на велосипедах задалось целью вырваться на дорогу, ведущую в тыл, так чтобы избежать огня пограничников. Самокатчики огибали заставу слева нолём, а потом по стрельбищу, что находилось в полукилометре от сожжённых хат.

Старшина Григорьев вместе с сержантом Черновым должны были отражать атаки гитлеровцев, наступавших прямо на заставу. С ними вместе вели огонь по переползавшим врагам Иван Нестеров, Василий Баранов, Беломытцев, повар Тимонев и сержант Вожик. Сообразив, что взять блокгауз не так-то просто, фашисты залегли. Кое-кто из них начал окапываться. Видно было, как взлетают над зелёным лугом комья чёрной земли.

Пограничник Кузенков и Пётр Бродов занялись самокатчиками: они дали им возможность выехать из оврага на стрельбище, взять разгон и короткими очередями из «максима» стали мешать их стремительному движению.

...Нажимая изо всех сил на педали, припадая всем телом к изогнутым рулям, гитлеровцы гонят машины, силясь прорваться мимо заставы. Но их настигают пули, и, оторвавшись от сиденья, простирая вперёд руки, они летят, как жабы в воду. Велосипеды, освобождённые от седоков, ещё некоторое время петляют по полю, поблескивая на солнце вертящимися спицами, а затем падают в траву.

Бродов с Кузенковым так увлеклись стрельбой по движущимся целям, что не заметили, как произошло то, чего они больше всего боялись: закипела вода в «кожухе пулемёта. Пришлось прекратить огонь. Этим воспользовались гитлеровцы и один за другим стали прорываться на дорогу.

Столько воды виднелось за камышами, а пробраться туда и зачерпнуть хотя бы котелок не было возможности. Видя, что вражеские солдаты ускользают, Бродов нажал на спусковой рычаг. Но недолго поработал «максим» в его руках. Ствол, лишённый охлаждения, накалился, и пули не долетали до противника. Пришлось взять ручной пулемёт и из него бить самокатчиков.

А вражеские снаряды с оглушительным треском снова начали рваться рядом с блокгаузом, артиллеристы пристрелялись. Амбразуры от взрывов заваливало землёй: ограничилось наблюдение. Пришлось выползти и снаружи отрывать бойницы блокгауза.

Пороховые газы и пыль вызывали у пограничников кашель, затрудняли дыхание.

Фашисты задались целью любой ценой подавить сопротивление горстки храбрецов. Как только пулемёты в блокгаузе замолкали, гитлеровцы выскакивали из-за развалин и швыряли гранаты в ходы сообщения. Сержант Вожик, ефрейтор Нестеров и старшина Григорьев, самые ловкие на заставе физкультурники, ловили гранаты на лету и швыряли их обратно в лежащих за развалинами фашистов.

Тихо сползли на дно блокгауза смертельно раненные пограничники Кривенцов и Беломытцев. Должно быть, гитлеровцы подтянули к блокгаузу снайперов.

   — Осторожнее стрелять! Дал очередь — и за бруствер! — крикнул Бродов, укладывая в сторонке погибших бойцов.

В этот миг вражеская пуля ударилась в ствольную накладку винтовки сержанта Чернова и, отскочив, попала в голову Тимоневу. Повар рухнул на землю. Пока к нему подбежали друзья — кровь залила глаз.

Бродов уложил Тимонева на шинель. Одним рывком заместитель политрука стянул с себя окровавленную рубашку и оторвал от неё длинный лоскут. Самодельным бинтом Бродов туго перевязал голову товарища.

   — Что со мной? — простонал Тимонев.

   — Пустяки. Царапина! — тяжело дыша, бросил Бродов, чтобы утешить Тимонева. — Потерпи немного. Скоро наши придут — перебинтуем.

   — Спасибо, — чуть слышно сказал Тимонев, — мне и так лучше, — и забылся...

К вечеру несколько пьяных гитлеровцев рискнули было спрыгнуть в ход сообщения, но тут их — кого нулей, кого штыком — уничтожили пограничники.

Больше в первый день войны враг атак не возобновлял.

Ночь с 22 на 23 июня прошла спокойно, но никто из оставшихся в живых пограничников не спал.

Где-то в тылу, за полосой прибужских лесов, рдели зарева пожаров, напоминая поздний закат. Под Радеховом, Каменкой Струмиловой и Великими Мостами не утихала орудиппии канонада. Пограничники могли только догадываться, что именно там, южнее и юго-восточнее, части Красной Армии ведут ожесточённые бои. Но подтвердить догадку было нечем: телефонные провода, по которым в мирное время застава связывалась с комендатурой и соседями, сейчас валялись на земле вместе с обгорелыми столбами.

Разные мысли приходили в голову доблестным защитникам советских рубежей. Каждый из них думал и о товарищах, что лежали тут же рядом, накрытые запылёнными шинелями. Ещё вчера и Тихомиров, и Кривенцов, и Беломытцев были живы. Каждый из них принёс на заставу особые, неповторимые воспоминания о родных местах, о своих учителях и родственниках, о районных военкоматах и комсомоле, который послал их сюда. И люди, провожавшие будущих защитников границы в дальнюю дорогу, среди просьб «не забывать», «писать», в очередь с прощальными поцелуями повторяли примерно одни и те же простые слова:

— Помни, куда едешь. Держи ухо востро! А в случае чего — веди себя так, чтобы мы за тебя не краснели...

И, глядя в сторону навсегда закрывших глаза друзей, сердцем чувствуя их присутствие здесь, в эту короткую июньскую ночь, пограничники сознавали, что они напутствия близких оправдали. Никто за них не будет краснеть.

В то время когда сотни тысяч французов, англичан, бельгийцев, голландцев, скандинавов, брошенных своими генералами, сотни тысяч регулярных войск Европы бежали от первых залпов гитлеровских орудий, эти три славных русских советских воина не дрогнули, не бросились в такой спасительный соседний лес. Под огнём врага проползали они в склад за патронами, стреляли и дрались до последнего дыхания, и никто из них даже не подумал о постыдном слове «бежим».

Почему они поступали так?

Потому что знали, за что воюют! Потому что они горячо любили свой народ, свою Родину, простирающуюся от этой старой мельницы до Москвы, до далёкой Камчатки. И не было такой силы, что могла бы поколебать эту любовь.

...Глубокой ночью очнулся Юрий Тимонев. Превозмогая боль, он привстал и спросил:

   — Ещё не пришли наши?

   — Лежи, лежи, Юра, — подползая к нему, сказал старшина Григорьев, — пока не подошли, но скоро обязательно подойдут. Заштопают тебе рану, и поедешь на побывку в свой Череповец.

   — Вот уж мать обрадуется, — прошептал, мечтая, Тимонев. — Два года дома не был. Небось волнуется сейчас.

В часы затишья вспоминали пограничники о простых, житейских желаниях: захотелось есть и курить. Старшина Григорьев вместе с Черновым поползли в кухню. Думали, сумеют притащить в блокгауз гороховый суп, варившийся с ночи на воскресенье. Но вылазка оказалась бесполезной: котёл с супом тоже засыпало песком и штукатуркой. И курева не раздобыли...

На рассвете гитлеровцы стали опять атаковать блокгауз. Им, видимо, была поставлена задача во что бы то ни стало уничтожить остатки маленького пограничного гарнизона.

Под прикрытием огня миномётов они то и дело врывались во двор заставы, не отбрасывались обратно.

Несмотря на потери, враги наседали всё с большим ожесточением.

Ранило в правое плечо стрелка Сергеева. Автомат выпал из его ослабевшей руки. Кое-как, наскоро, лоскутами рубах ребята перевязали Сергееву рану. Но, видя, как тяжело приходится друзьям, Сергеев, даже будучи раненным, считал себя не вправе сидеть без дела.

Превозмогая боль, он привязал верёвочку к рычагу пустого магазина от ручного пулемёта и свободный её конец взял в зубы. Ему хотелось таким способом помочь друзьям набивать патронами магазины. Но в тот же миг вражеская пуля поразила Сергеева насмерть.

До полудня погибли в бою сержант Чернов и стрелок Фролов. Заместитель политрука послал пограничников Сидоренко и Волкова в Сокаль, чтобы они связались с комендатурой, но пробраться они не смогли даже до соседней заставы: Волков был убит в схватке с врагами, Сидоренко вернулся в блокгауз. Заменив у амбразуры погибшего Фролова, он продолжал стрелять из его автомата до тех пор, пока и его не убили.

До сумерек второго дня войны в блокгаузе осталось всего четыре способных вести бой пограничника: старшина Григорьев, ефрейтор Нестеров, сержант Вожик и заместитель политрука Бродов.

Повар Тимонев умирал.

И вторую ночь последние защитники маленькой крепости провели не сомкнув глаз, голодные, усталые, но готовые к отпору. До полудня 24 июня фашисты не возобновляли попыток захватить блокгауз. Но в блокгаузе становилось всё труднее дышать. Восточный ветер заносил сюда запах разлагавшихся немецких трупов.

Пограничники решили обследовать участок, чтобы выяснить обстановку.

Они захватили с собой ручной пулемёт и три магазина к нему, автоматы, две винтовки и остаток патронов. Повреждённые пулемёты — ручной ДП и станковый «максим» — пришлось засыпать землёй.