Помоги проекту - поделись книгой:
– Да. Прощайте.
И снова Огюст ринулся к новой жизни, чтобы, достигнув ее дна, начать сначала. Но подходя к городу, вдруг сообразил, что в кармане завалялась лишь пара жалких су. А ведь он скоро проголодается… Замерзнет… Что ж ему, рыскать, аки зверю дикому, в поисках пристанища? Стоило ли ради этого все бросать? Он вдруг перестал понимать, с чего его вдруг понесло в город.
– Ну доберусь я до Южной Америки. – Он не замечал, что размышляет вслух. – Если вообще доберусь! А на каком языке я буду говорить? И с чего я решил, что меня там ждут? Да и есть ли там цирк? А даже если и есть, то от своих ряженых небось отбою нет.
Огюст оказался в маленьком парке и присел на лавочку.
– Надо все хорошенько обдумать. Как я попаду в эту чертову Южную Америку? Я не птица. Я человек, а человек слаб, у него хрупкое здоровье, слабые конечности, нежный желудок, ему нужно тепло, отдых, нормальная пища, наконец!
Он скрупулезно перебирал в уме качества, которые, по его разумению, отличали его, Огюста, от прочих творений Создателя. И неожиданно сделал открытие из разряда тех, которые хоть и не подкупают новизной, но никогда не приедаются: лишь двуногим дарована способность смеяться и лить слезы!
«Я не птица!» Мысль тянула на откровение. Ведь сколько ни насилуй воображение, крылья от этого не вырастут.
Какая, к черту, Южная Америка? Дело ведь не в том,
И тут его осенило. Он понял, что
Чтобы признать очевидное, Огюсту потребовалась вся жизнь! Он вдруг понял, что роскошь оставаться самим собой дозволена каждому. Но клоун от Бога обречен быть
На Огюста снизошел покой. Он долго сидел, прикрыв глаза и чуть заметно раскачиваясь из стороны в сторону, словно баюкал в себе свое новое знание. Наконец его ресницы дрогнули, клоун огляделся по сторонам и увидел, что все вокруг переменилось. Отныне мир внешний в точности соответствовал тому миру, который прежде существовал лишь в душе Огюста. Будто только и ждал, когда можно будет в полный голос заявить о себе. И этот момент настал.
Потрясение было столь велико, что клоун не мог поверить, что видит все это наяву. Он поднес к глазам ладони, чтобы скрыть струившиеся по щекам непрошеные слезы радости.
Потом встал, распрямил плечи, постепенно привыкая к своему новому зрению. Золотой луч уходящего солнца лизнул землю. Он скользнул по Огюсту, словно зовя за собой. Клоуна внезапно захлестнула безудержная жажда жизни. Он уверенно шагнул за ободок солнечного круга. Как птица расправляет крылья для полета, так он раскинул руки, желая обнять вселенную.
Земля залиловела, как костюм капельдинера. Огюст закружился в танце. «Свершилось, свершилось!» – закричал он… Или ему показалось, что закричал… Из горла вырвался то ли вздох, то ли всхлип – и его радостный отзвук тут же истаял в воздухе.
К нему приближался некто. В мундире, с дубинкой в руках. Ангел, мелькнуло у Огюста в голове, Спаситель… Он бросился навстречу идущему, но вдруг его словно окутало черное облако. Как подкошенный клоун беззвучно рухнул на землю.
Рядом случились двое прохожих. Опустившись на колени, они перевернули Огюста на спину и замерли в недоумении. На лице упавшего играла блаженная улыбка, в уголке рта пузырилась тонкая струйка крови. Распахнутые глаза были устремлены к небу. Там серебряной запятой повис бледный серпик луны.
Эпилог
Среди всего, что мне когда-либо доводилось писать, «Улыбка у подножия веревочной лестницы» занимает особое место. Я написал эту коротенькую вещицу по просьбе Фернана Леже, который хотел, чтобы серию из сорока рисунков, посвященных цирку, сопровождал некий текст[56]. Потом его бы перевели на французский язык и выпустили миниатюрным иллюстрированным изданием ограниченным тиражом.
Я долго не мог заставить себя сесть за стол. Мне было настолько непривычно писать по заказу, что я совершенно не представлял, о чем писать, несмотря на предоставленную мне полную свободу действий.
В голове вертелись имена Руо, Миро, Шагала, Макса Жакоба и Сёра. Но мыслей никаких не было. Казалось, проще нарисовать такую книжку, чем сочинить к ней текст. У меня в столе завалялось несколько акварелек, которые я набросал после посещения цирка Медрано. Говорили, что один из нарисованных клоунов удивительным образом напоминал Шагала, хотя в ту пору я не имел ни малейшего представления, как тот выглядит.
Тогда же мне в руки случайно попала тоненькая книжица[57] Уоллеса Фоули[58], где автор с каким-то щемящим чувством описывал клоунов Руо[59]. Размышляя о жизни и творчестве этого художника, я пришел к выводу, что в каждом из нас живет и шут, и ангел, и дитя. Да и сам я разве не паяц? Я с детства обожал цирк. В моей душе бережно хранились воспоминания обо всех представлениях, некогда увиденных мною. В колледже на вопрос, кем я хочу стать, я отвечал:
Тут я и осознал, как на меня повлияло название другой книжки Фоули (собственно, первой среди тех, что я прочитал у него) – «Клоуны и ангелы». Об ангелах говорил и Бальзак в своем «Луи Ламбере». Сложная цепь ассоциаций привела меня к новому пониманию образа шута. Между ним и ангелом обнаружилось потрясающее сходство!
Да и не я ли, в конце концов, сам писал об Августе Ангсте и Ги ле Кревкёре? Не себя ли живописал, говоря об их мятущихся, неприкаянных душах?
И еще… На одной из своих акварелек (как по мне, самой удачной из моих живописных попыток) я пририсовал клоуну второй рот. Один – алый, дерзкий, сочный – для радости; другой – бледная полоска, как неровный шрам, – для грусти.
Леже прислал мне несколько
Неожиданно работа увлекла меня, я настолько втянулся в нее, что ловил себя на мысли, будто знаю о клоунах и цирках все, что только можно. Я превратился в
Клоун – поэт по жизни. Он сам себе история и сам себе певец. А история, как известно, развивается по известному кругу: восхищение – признание – забвение. Подтверждением тому – «Роза Распятия»[61]
Последние страницы никак не хотели дописываться. У Бальзака где-то есть слова: «разящий свет». Смерть Огюста виделась мне не избавлением, но воскрешением. Когда человек обретает самого себя, все только начинается. И не только для него.
Я писал по наитию, полагаясь лишь на свою интуицию. Сюжет складывался по кусочкам, как детская мозаика. Он мой и в то же время не мой. Это самая удивительная история, которую я написал за всю мою жизнь. В ней нет ни капли вымысла. Правда, создавалась она несколько сюрным образом, но в моем понимании именно сюрреалисты ухватили самую суть творческого процесса. Пожалуй, эта вещь более правдива и искренна, нежели все то, что я наваял, опираясь на собственный опыт и подлинные факты. Главной целью моего творчества всегда было писать правду, какой я ее видел. Все мои прежние персонажи существовали в реальной жизни. В
Я люблю клоунов, порой и сам этого не осознаю. Смех надежно защищает их от мирской глупости и жестокости. Но нет в нем заливистой беззаботности, он горек. Клоун учит нас смеяться над собой. Но смех этот приправлен слезами.
Океан счастья безбрежен. Но если бездумно отдаться на волю волн, позволить им убаюкать Мысль, то в плеске волн услышишь не дивную музыку, а треск разваливающейся лодки. Уходить надо красиво. Уход Огюста пронзительно символичен. От нас зависит, будет ли расшифрован этот символ.
Мир наводнен болью и страданием, особенно это касается нашего времени. Но порой то тут, то там возникают личности, которых словно не коснулось ни то ни другое. И их нельзя упрекнуть в бессердечии или равнодушии. Они просто другие, они – свободны. Они не от мира
Волшебный круг арены неподвластен времени, ему не грозит забвение. Он завораживает, увлекает нас в таинство, растворяет в нем. Мы покидаем цирк, потрясенные и устрашенные ликом привычного мира, увиденного нами словно в кривом зеркале. Но ведь и он полон чудес и открытий, к тому же нам не дано
Портрет Августа Ангста по прозвищу Тоскующее Сердце – это повседневное лицо мира: то расплывается в улыбке, то кривится в скорбной гримасе. Огюст – он другой породы. Художник из меня, конечно, никудышный. Но мой клоун существует, хотя бы потому, что я так хочу. Он пришел ниоткуда и вернулся в никуда. Так ли, эдак ли – забвение ему неведомо. Он вечен, он рядом с нами. Недавно я разговорился с одним знакомым художником о рисунках Сёра. Они тоже родились из вечности. Из ниоткуда. Из жизни. Я благодарен судьбе, которая свела меня с персонажами Сёра, воскресным утром я встречал их на Гран-Жатт[63], по вечерам – у Медрано. Они реальны, как я сам. Они ходят по проволоке солнечного луча, извлекая из него восхитительные звуки. Клоуны Руо, ангелы Шагала, лестница с луной и бродячий зверинец Миро… Макс Жакоб – вечный паяц, оставшийся таковым даже после того, как обрел Бога.
Эти люди, удостоившие меня – неизвестно за какие заслуги – своей дружбой, – заложники и одновременно творцы Вечности. Может, когда-нибудь нам повезет, и их мир, переливающийся всеми цветами радуги, прорвется сквозь людскую слепонемоглухоту и раскроется перед нами в своей неповторимой первозданности.
Замри, как колибри
Предисловие
Перелистывая этот сборник эссе, предисловий, рецензий и прочего, из чего он сложился, читателю следует иметь в виду, что он состоит из текстов, написанных на протяжении двадцати пяти, если не больше, лет, и что данные тексты размещены не в хронологической последовательности[64]. Чудо еще, что они вообще могут восприниматься как нечто взаимосвязанное. Но как бы то ни было, из них, несомненно, явствует одно: можно вновь и вновь менять кожу, но нельзя утратить собственное «я».
Перечитав их, я еще раз убедился: если мой взгляд на жизнь – моя философия, коли угодно, – и претерпела некоторые изменения со времен, когда я писал «Тропик Рака», то о моих воззрениях на общество этого сказать нельзя. Подозреваю, что тем, кто до сих пор не может переварить «Тропик Рака», эта книга тоже окажется не по зубам. Для чопорных и щепетильных читателей изложенные в ней мысли будут не более приемлемы, нежели откровенный рассказ о тех злоключениях, какие я испытал в первые годы моей парижской одиссеи.
Правда, на сей раз тем, кому придет в голову заклеймить мой дурной вкус, придется изобрести новые эпитеты. Ведь в том, что ныне выносится на читательский суд, нет ровно ничего непристойного. Больше того, в каждом из составивших эту книгу произведений есть более или менее явные начало и конец. Рискну даже заметить, что есть нить, связующая эти фрагменты в нечто цельное, сколь бы произвольно подобранными они ни казались.
И общую тональность подавляющего большинства их, как бы критично они ни звучали по отношению к нашему образу жизни, не назовешь антипатриотичной. Ведь предстающая с их страниц Америка увидена глазами американца, а не готтентота. А Европа, зачастую составляющая Америке выигрышный контраст, тоже показана Европой, какую мог открыть для себя только американец.
Так что же, дорогие мои соотечественники? Каким уничижительным прозвищем обзовете вы меня теперь? Может быть, антиамериканцем? Боюсь, не подойдет. Я ведь еще в большей мере американец, нежели вы, только под другим знаком. А это, если как следует вдуматься, уже делает меня преемником определенной традиции. Ибо все, что я адресую нашему образу жизни, нашим порядкам, нашим изъянам и просчетам, уже было высказано – и не в пример более сильно – такими людьми, как Торо, Уитмен, Эмерсон. Не будем забывать, что еще до наступления нашего века Уитмен заявил своим собратьям-американцам следующее: «Вы на верном пути к созданию целой нации безумцев».
Разумеется, нельзя отрицать, что ныне с ума сошел, похоже, весь земной шар. Но нравится это или нет, мы на борту общего корабля, мы впереди процессии. Всегда первые, всегда лидируем, как же иначе!
Главный мотив, проходящий сквозь эту книгу, – бедственное положение индивидуальности. А из этого с несомненностью следует бедственное положение общества, ибо общество, не состоящее из индивидуальностей, утрачивает всякий смысл. Природу обозначенной в ней дилеммы красноречиво иллюстрируют судьбы двух людей, о которых я пишу. Один из них – наш американский поэт Кеннет Пэтчен, другой – первый и единственный «гражданин мира» Джордж Дибберн. Мое эссе о Пэтчене было написано давно, в 1947 году; и что же? С тех пор его положение ни на йоту не изменилось, разве что к худшему. С первой нашей встречи в 1940 году он страдал то от одного тяжкого недуга, то от другого. А сейчас, после ряда серьезных операций, его все время терзают страшные боли, поскольку из-за аллергии он не может принимать лекарств сильнее аспирина. И хотя с тех пор, как я впервые писал о нем, он создал еще много поэтических и прозаических книг, нарисовал для них еще сотни красочных обложек, по большому счету он все еще неизвестен аудитории. Что до Джорджа Дибберна, то и его общественный статус ничуть не изменился: в возрасте семидесяти одного года он все еще работает портовым грузчиком где-то в Новой Зеландии. Вот что бывает, когда человек отказывается идти на компромисс. Нам ведомы судьбы Мелвилла, Эдгара По, Харта Крейна, если говорить только о самых известных именах. Перечень этих страдальцев длинен, и о тех бедах и унижениях, какие выпали на долю наших гениев, нельзя читать без стыда. Подобно индейцам, которых мы приперли к стене, истинные новаторы, люди с творческой жилкой обречены у нас с самого начала. А тем временем множится число благотворительных фондов, распорядители которых демонстрируют безошибочный дар пригревать посредственностей.
Нет, со времен «Тропика Рака» положение ни на йоту не изменилось, разве что к худшему.
Таков главный мотив, пронизывающий эту книгу. Что до мотива глубинного, то его можно определить так: не ждите, пока положение дел изменится. Час человека уже пробил, и независимо от того, находитесь вы на вершине пирамиды или у ее подножия, делайте то, к чему призваны. Если вы творец по натуре, творите всем напастям и смертям назло. Это максимум, на что вы можете надеяться. Надо верить в самого себя, не важно, признают тебя или нет, внимают тебе или нет. Может показаться, что земной шар и в самом деле соскочил с орбиты (да и не мы ли сами делаем для этого все необходимое?), но при всем том на нем еще достаточно пространства (пусть лишь в вашей собственной душе), чтобы образовать крохотный кусочек рая. Каким бы безумием это ни казалось.
Когда вы понимаете, что не в силах двигаться ни вперед, ни назад, когда чувствуете, что не в состоянии ни стоять, ни сидеть, ни лежать, когда ваши дети умерли от недоедания, а родителей отправили в богадельню или в газовую камеру, когда вам ясно, что вы не можете ни продолжать, ни перестать творить, когда все корабли сожжены, остается выбирать: либо уверовать в чудеса, либо замереть, как колибри. Чудо заключается в том, что сладкий мед всегда рядом, он прямо у вас под носом, только вы слишком озабочены его поисками, чтобы разглядеть его. Худшее – отнюдь не смерть; худшее – слепота, неумение видеть самоочевидное: то, что все связанное с жизнью по природе чудесно.
Конформизм – привычный язык общества; язык же творческой индивидуальности – свобода. Жизнь пребудет адом, пока люди, составляющие мир, отворачиваются от реальности. Тщетно метаться из одной идеологии в другую; каждый из нас неповторим и уникален и должен восприниматься как таковой. Самое меньшее, что мы можем сказать о себе, – это то, что мы американцы, французы или еще кто-нибудь. Прежде всего мы – люди, отличные друг от друга и призванные сосуществовать друг с другом, вариться в общем котле. Творческие натуры – оплодотворители бытия; они – те ламедвовники[66], которые удерживают мир от распада. Отверзните от них слух свой, заглушите их голоса, и общество превратится в скопище роботов.
Ведь в том, что мы упорно отказываемся замечать, в том, чего мы не слышим и во что отказываемся вслушаться, будь оно бредом, посягательством на основы или кощунством, могут таиться жемчужные зерна того, что нам жизненно необходимо. Даже слабоумному есть что нам поведать. Может быть, я один из таких слабоумных. Но я скажу то, что думаю.
Да, впереди еще долгий, долгий путь до Типперери, и, как замечает Фриц фон Унру[67], «цель еще не видна».
Час человека
Прогуливаясь по шоссе с Уокером Уинслоу после окончания рабочего дня, мы часто ловили себя на мысли, что постоянно крутимся вокруг одной и той же темы – удивительной простоты и действенности человеческой взаимопомощи. Как бывший член общества анонимных алкоголиков, Уокер имел широкие возможности наблюдать, какие потрясающие результаты дает элементарное чувство солидарности. Если алкоголик, считающий себя беспомощным и пропащим, мог обрести утешение, просто общаясь с себе подобными, как насчет других страдальцев, наркоманов, других жертв общества? (Каковые составляют подавляющее большинство человечества.) Разве все мы не плывем в одной и той же лодке? Кто из нас может утверждать, что является хозяином своей судьбы? О скольких своих друзьях или знакомых мы можем сказать: «Это свободный человек!» или даже «Это самодостаточный человек!»?
Наши соображения на этот счет я мог бы резюмировать следующим образом. Предположим, что мы причисляем себя не к какой-то организации, а к древнему нерушимому сообществу – единственному, какому можно хранить подлинную верность, – человечеству. Допустим, что, сталкиваясь с порицанием и недоверием или осуждением и наказанием, с отступлениями или отклонениями от нормы, мы относимся к ним с симпатией и пониманием, стремимся помочь ближнему, а не защитить самих себя. Допустим, наше ощущение защищенности зиждется исключительно на уверенности во взаимопомощи. Допустим, что нам удалось отбросить сеть витиеватых законов, безнадежно опутавших нас, и заменить ее неписаным законом, гласящим, что ни один крик отчаяния, ни один призыв о помощи не останется без внимания. Разве инстинкт помочь друг другу не столь же силен, а по сути, должен быть сильнее внутреннего побуждения осудить? Разве мы не страдаем оттого, что подчас пренебрегаем этим инстинктом, от его узурпации государством и разного рода благотворительными организациями? Короче, если бы мы верили, что, в сколь плачевное положение ни попали бы, каковы бы ни были на то причины, стоит лишь заявить о нем и нас поддержат, – разве не улетучились бы тотчас многие досаждающие нам болезни? Разве все мы не жертвы терзающих нас страхов и беспокойств именно из-за недостатка доверия друг к другу? И хуже – оттого, что нам не хватает мозгов признать: найдется кто-то и посильнее, и помудрее тебя самого.
Члены общества анонимных алкоголиков частенько прибегают к одной короткой молитве. Она звучит так: «Боже, даруй нам способность смиренно принять то, что мы не в состоянии изменить, мужество, дабы изменить то, что мы можем изменить, и мудрость, чтобы отличить одно от другого».
Чтобы уловить суть проблемы, приобретшей едва ли не навязчивый характер, мы спрашивали друг у друга: «В силах ли один человек по-настоящему помочь другому, и если да, то каким образом?»
На этот вопрос, без сомнения, давным-давно ясно и прямо ответил Иисус – ответил, как сказали бы мы теперь, с дзенской прямотой. Иисус сформулировал ряд умозаключений, являющих собой, по сути, предписания. Все они направлены на то, чтобы без малейших размышлений, мгновенно отзываться на любой призыв о помощи. И откликаться сверх всякой меры. Отдай как свой плащ, так и платье, пройди вместо одной мили – две. И как нам хорошо известно, вслед за этими предписаниями следовало еще одно, наиболее весомое – отвечать добром на зло. «Не противься злу!»
Во всех иносказаниях Иисуса с начала до конца сквозит другая всеобъемлющая мысль. Мысль о том, что нам не следует искать неприятностей, пытаться скорректировать происходящее, стараться навязать окружающим свой образ мыслей, а, напротив, следует демонстрировать скрытую в нас истинность, реагируя на вызов окружающего мира инстинктивно и спонтанно. Другими словами, делая свое дело и веря в Господа Бога.
Откликаясь всей душой на любой брошенный призыв, мы подталкиваем ближнего помочь самому себе. Для Иисуса это не составляло никакого труда. Все было просто. Отдавая себя сверх всякой меры, иначе говоря, отдавая больше, чем требовалось, ты помогал попавшему в беду восстанавливать его человеческое достоинство. Отливал из переполненной чаши. Беда мгновенно отступала. Ибо растворялась в неисчерпаемом источнике духа. И один дух отвечал на зов другого.
Ответ в таком случае следующий: всегда быть начеку, реагировать без проволочек и отдавать не скупясь. Не вдаваться в побуждения, как чужие, так и свои, не пререкаться, не мешкать, не умиляться результатам своих действий – и, безусловно, не рассчитывать на одобрение, похвалу или награду. Если это распространяется на отдельно взятого индивида, то распространится и на общество в целом. Человек несет ответственность не перед обществом, а перед Богом.
Чтобы добиться радикального превращения, достаточно увидеть, как осуществить на практике простое предписание: «Поступай с другими так, как тебе хотелось бы, чтобы поступали с тобой». Прочь убеждения, поклонения, никаких десяти заповедей, обрядов, церквей, никаких организаций любого толка. Никаких ожиданий лучшего правительства, усовершенствованных законопроектов, улучшенных условий труда, улучшения того и этого. Начните жить подобным образом сегодня, где бы ни оказались, и не задумывайтесь о завтрашнем дне. Не оглядывайтесь на Россию, Китай, Индию, Вашингтон, соседний округ, город или штат, а оглянитесь вокруг себя. Забудьте Будду, Иисуса, Магомета и всех прочих. Делайте свое дело как можно лучше, невзирая на последствия. И прежде всего не ждите, что вашему примеру последуют.
Нам казалось, что все абсолютно ясно и просто. Возможно, слишком ясно и слишком просто. Тот, кто когда-либо попытается следовать этой истине, должен обладать мужеством льва, упорством буйвола, изворотливостью змеи и простодушием голубя. Тем не менее данное положение вещей проясняет тот факт, что лишь горстке людей во все времена удавалось сохранить общество от полного вырождения. По традиции эти немногие так и остаются в веках безымянными, а ведь именно они вдохновляют прославившихся.
В короткой заметке под заголовком «Час человека» Уокер попытался изложить свои взгляды. Она начинается следующим образом:
Недавно в одной крупной психиатрической лечебнице я оказался в компании ученых, отбирающих пациентов для лоботомии – радикальной хирургической процедуры, способствующей снижению чувствительности больного к его недугу путем разрушения мозговой ткани. Перед появлением каждого пациента просматривалась его или ее история болезни. Они свидетельствовали о разбитых семьях, ревности, естественном страхе перед экономическими или социальными последствиями, о пережитых ужасах войны. Ни у кого из этих людей не нашли органических повреждений мозга, никто не страдал от физической болезни. Расхождение между жизнью, обещанной им от рождения, и жизнью, которую мы как общество навязали им, слишком сильно повлияло на их эмоциональные ресурсы.
Как это ни странно, одним из критериев отбора для лоботомии считали способность пациента жить в среде более благоприятной, чем та, из которой он или она вышли. Лишь уверившись в этом, хирург взялся бы за скальпель. Тем вечером я видел человека, со слезами на глазах молившего об операции, которая бы навсегда притупила остроту восприятия жизни. Он хотел ослабить свою чувствительность, пока не научится выживать в том мире, куда ему предстояло вернуться. Вот уж поистине благоприятная среда!
После ссылок на феноменальные статистические данные о ежегодном потреблении алкоголя и разнообразных наркотиков в этой «стране неограниченных возможностей» он констатирует следующее:
Я излазил вдоль и поперек все психиатрические лечебницы страны, изучил динамику психической гигиены и обращался во многие организации, чтобы разрешить свои собственные проблемы и заодно предотвратить возникновение подобных проблем у других людей. За год я проинтервьюировал 1400 алкоголиков. Познакомился со множеством благородных, самоотверженных мужчин и женщин и целым легионом страдальцев, но ни у кого не нашлось готового ответа.
Затем развивает свою мысль:
Я не прочь увидеть, как на час в неделю выключается радио или телевизор, откладывается в сторону газета или журнал, запирается машина в гараж, сворачивается игра в бридж, закупоривается бутылка вина, плотнее закрывается пузырек с успокоительными средствами. Чтобы на этот час забыли о производстве и потреблении. Забыли о политике, внутренней или международной. Предлагаемый час мог бы называться «часом человека». В течение этого часа человек может спросить себя и заодно своего соседа, какой именно цели они служат на земле, что такое жизнь, чего мужчина или женщина вправе ждать от жизни и что должны отдать взамен. Если данный человек трудится в поте лица и борется за свои истинные устремления, справедлива ли цена, оплаченная его страданием? Соседям следует внимательно прислушаться друг к другу. Только подобным образом можно попытаться заглянуть внутрь себя. В душах других людей они увидят искаженное подобие своей собственной души. Помогая другим, они помогли бы самим себе.
Должен признаться, что эта идея – полностью остановить жизнь нации, пусть даже на час в неделю, для того чтобы задуматься и поразмышлять, – меня чрезвычайно привлекает. Верю, что результаты были бы фантастическими. И это
Нет, это было бы великим событием для любой общины, многочисленной или малочисленной, удели она хотя бы пять минут в день серьезным размышлениям. Если результат сведется не более чем к осознанию такого чувства, как коллективизм, можно считать, что лед тронулся. Если мы и в самом деле до сих пор не признали тот факт, что состоим членами единого мира, или, на худой конец, одной нации, то тем более очевидно, что мы не причисляем себя даже к тем скромным сообществам, в которых состоим. Мы становимся все более и более разобщенными, обособленными и изолированными. Отдаем свои проблемы на откуп соответствующим правительственным организациям и, действуя подобным образом, освобождаем себя от ответственности, совести и инициативы. Мы
Воистину прискорбно в
Цель жизни! Эх, разве это не что иное, как наслаждение жизнью? Как может кто-то начать наслаждаться жизнью, если он полумертв?
Разрешите мне процитировать параграф из малоизвестной книги Эрика Гуткинда:
«Благочестивое» отношение, аскетизм, духовность, искреннее раскаяние – именно они направляют Божью кару в сторону уютного семейного очага. Религия делает Бога бессильным и безопасным. Наше земное существование само по себе разворачивается перед глазами Того, Чей лик не дано видеть никому на земле. И этот неописуемый парадокс низводится до представлений, подходящих под наши ежедневные требования. Наше знаменитое неотвратимое тяготение к жизни на
Это говорит духовное лицо.
Давайте на минуту воспарим в своем воображении. Предположим, что человеку наскучили его бесплодные изобретения – чудодейственные лекарства, процедуры лоботомии, атомные пугала, – и он вдруг берется развивать свои духовные способности. Предположим, целиком сконцентрировав свое внимание на совершенствовании этих способностей, ему удается в целом излечиться от болезни, воскресить мертвого к жизни и творить еще более потрясающие чудеса. Давайте пожалуем ему такую власть над природой и земными тварями, какая ему и не снилась. Что тогда? В качестве ответа я приведу одну историю, рассказанную своим слушателям Рамакришной:
Жил-был один сиддха, страшно гордившийся своими духовными возможностями. Он был праведником и жил отшельником. Однажды к нему явился Господь Бог в образе святого и говорит: «Уважаемый господин, я слышал, ты обладаешь удивительной силой». Праведник принял его сердечно и предложил присесть. В этот момент мимо проходил слон. Святой спросил: «Господин, мог бы ты при желании убить этого слона?» Сиддха ответил: «Да, могу». И, подняв с земли горсть пыли, прошептал над ней заклинание и бросил в слона. Слон тотчас заревел, упал в агонии на землю и умер. Увидев это, святой воскликнул: «Какой удивительной силой ты обладаешь! За минуту убил такое огромное животное!» И затем стал молить его: «Ты, наверное, также сумеешь вернуть его к жизни». Сиддха ответил: «Хорошо». Он снова поднял с земли горсть пыли, монотонным голосом повторил заклинание, бросил ее в слона и вдруг – слон воскрес из мертвых. Святой страшно изумился и вновь воскликнул: «Насколько, в самом деле, удивительны эти силы! Но позволь мне задать тебе один вопрос. Ты убил слона и воскресил его; чего ты добился? Претворил ли в жизнь Божий замысел?» И с этими словами святой исчез.
«Всегда по-новому говорить о Боге должно быть нашей главной задачей», – утверждает Эрик Гуткинд.
Позвольте мне процитировать его более полно, ибо в его словах содержится сконцентрированная суть и дан ответ на все вопросы, которых я коснулся на предыдущих страницах.
Бог, мир и человек. Что есть сейчас, что может быть в будущем, что следует ожидать. Бог – единая и единственная реальность. Мир – всецело относительное и иллюзорное место действия. Человек, к которому обращены слова Божьи и который Ему внимает, призванный стать реальностью. Бог, не желающий оставаться в одиночестве. Мир, не могущий оставаться пустым. Человек, который не должен оставаться одиноким. Эти трое объединены в «Народ», что означает «Абсолютный Коллектив»…
Полное единение этой троицы в «Народе» не имеет ничего общего со спасением, ничего общего с понятием о нации или порождением земли, ничего общего с идеологией. Оно в высшей степени конкретно. Возьмем реального человека, находящегося в тупике. Он замкнут, погружен в себя, внутренне сломлен, хотя внешне выглядит защищенным, – это горожанин. В его мирке не осталось ничего живого, все закрыто, все мертво. Он отрицает существование Бога. Одна-единственная величайшая, запредельная идея, придающая значение жизни человека, остается для него объектом насмешки. Нет, мы должны неустанно делать ставку на этот великий союз, этот источник всех других объединений, это воссоединение Бога, человека и мира. Ни одну из этих трех составляющих нельзя переиначивать.
Всегда по-новому говорить о Боге должно быть нашей главной задачей. Но выполнять ее дано будет только тому, кто не просто рассуждает о Боге, но научился говорить с самим Богом. Ни одна минута этой беседы не должна толковаться с точки зрения теологии, хотя и сегодня до нас доносятся отголоски подобных речей, исполненных рвением людей прошлых времен. А для беседы с Богом лучше других подходит тот, кто умеет говорить с человеком, и тот, кто способен провозгласить полноту величия мира. Абсолютное единство всех живых существ, достигаемое в объединении людей, совершенных в своей гуманности, свободных от страха, человеческих слабостей и идеологии, – вот что составляет подлинную «основу соединения с Господом», основу сегодняшнего дня. Настоящее свободно как от хода времени, так и от «потустороннего мира». Мир – вокруг нас. Человек стоит во весь рост. Тот, кто осознает присутствие Господа, владеет настоящим.
Вернемся к Уокеру и к «часу человека». Добились ли мы чего-нибудь этими разговорами? И да и нет. Без сомнения, еще не пробил час, чтобы воспринять эту идею всерьез. Человек по-прежнему видит судьбу мира в негативном свете. Еще не дошел до края. Не настолько отчаялся, чтобы вступить в общество анонимных алкоголиков или в нечто более универсальное. Он ждет, пока его прихватит еще разок-другой, прежде чем выбросит белый флаг. Его пока удовлетворяют ничто не объясняющие разъяснения, эксперименты, которые, как он сам в душе понимает, являют собой лишь полумеры и в результате причиняют больше зла, чем добра. Он все еще готов дать место новым идолам, новым религиям, – увлекаемый скорее неверием, нежели верой. Он наотрез отказывается признать тот факт, что в пределах моментально сфокусированного ви́дения и таится источник откровения. Он смотрит на скалу и видит не более чем скалу, в цветке – не более чем цветок, в человеке – не более чем человека. Хотя истина заключается в том, что в самом незначительном объекте мироздания сокрыт секрет вселенной.
Хотя временами кажется, будто ничто не способно побороть его укоренившуюся инерцию, вполне возможно, что однажды на него снизойдет
Если ворота шлюзов будут на замке, необходимо их взломать. Ничто не может сдержать нарастающий прилив. А все свидетельствует о том, что прилив
Дети земли
Я не был во Франции целых тринадцать лет, и теперь некоторые особенности этой страны воспринимаются как обрывки сна. Особенно необычным кажется поведение всем на свете довольных – хотя зачастую довольствующихся немногим – французских детей. Мудрые не по годам, они тем не менее жизнерадостны.
Оказавшись во Франции, вы попадаете в мир взрослых: дети здесь только на втором месте. У нас, как известно, дети всегда на первом. В результате нашим мужчинам и женщинам свойственна инфантильность: капризные и всем недовольные, мы не уважаем никого, и менее всего – друг друга, а в нашей лихорадочной и истерической деятельности чувствуется что-то ребяческое. Мы постоянно и, разумеется, во имя прогресса, хотя без всякой нужды, все сносим и перестраиваем и тем самым уподобляемся испорченным детям – устав от игры, они сметают свои кубики одним капризным взмахом руки. Вот почему, наверное, истинная картина жизни в Америке так смахивает на детский сад.
Одно из доказательств тому – характерный американский культ матери во всех сферах жизни. Хотя обожествление женщины – это ведь сдача позиций со стороны мужчины? Если мужчина ограничивает свою деятельность ролью рабочего и добытчика, женщина поневоле берет бразды правления в свои руки. Наверное, поэтому мужчина для американки – очень удобный объект для запугивания, эксплуатации и клеветы.
Иностранец во Франции очарован улыбающимся ликом этой земли. Выражение «любовь к земле» еще не потеряло здесь истинного своего значения. Во всем видна заботливая рука человека: французы относятся к своей почве с постоянным, терпеливым и любящим уважением. Невольно напрашивается вывод, что во Франции господствует не любовь к отечеству или к ближнему, но любовь к земле.
Человека, испытавшего на своем опыте преимущества обеих столь разных цивилизаций не перестает удивлять очевидная их неспособность делиться между собой лучшим или, скажем, им обмениваться. Увы, как раз наоборот, в современную эпоху, когда связь между странами, по-видимому, более не проблема, когда путешествие из одной точки земли в любую другую занимает считаные часы, барьеры между народами, или, если угодно, между так называемыми свободными нациями, стали непреодолимыми, как никогда. Мы можем указывать на план Маршалла, на непрекращающееся движение по земле орд туристов, на наличие радио и телевидения, постоянную угрозу войны. Тем не менее факт остается фактом: общего между французами и американцами сейчас меньше, чем до 1914 года. В самом деле, что переняли американцы из культуры французов, или, по сути, из их искусства жизни? Почти ничего! Всё просачивающееся за барьер усваивается только нашей узкой интеллектуальной прослойкой, на долю же населения не остается практически ничего.
Поделиться книгой: