Помоги проекту - поделись книгой:
— И сколько уже продолжаются такие ранние пробуждения?
— Где-то… Более двух месяцев, наверное. Уже больше года у меня проблемы со сном, постоянно снятся кошмары. И после пробуждения чувствую себя настолько уставшей, будто совсем не спала.
— У вас не просто бессонница. Вам лучше пройти психологический тест.
— Нет-нет-нет… Мне нужен от вас лишь рецепт.
— Если после пробуждения вы не можете вновь заснуть, и это длится больше пятнадцати дней, то есть вероятность, что у вас депрессия. Вы знаете, что это?
— Депрессия? Не совсем понимаю.
— Это психическое расстройство. У больного депрессией наблюдаются по меньшей мере три симптома, и раннее пробуждение, и невозможность заснуть являются одними из них. Конечно, еще имеет место быть и чувство печали…
— Мне не о чем печалиться. Во-первых, мне не нужно заботиться ни о ком из старшего поколения, во-вторых, у меня нет детей, о которых нужно беспокоиться. Я могу не ходить на работу, на меня не давит рабочая нагрузка, и друзей у меня много. Денег я зарабатываю достаточно, чтобы тратить их на себя.
— Однако… учитывая вероятность депрессии…
Ли Ланьни хвастливо сказала:
— Когда мне оперировали рак, я ни слезинки не проронила. Когда узнала, что появились метастазы и нужно делать химиотерапию, я не заплакала. Все мои знакомые говорят, что я очень оптимистичный человек. О какой печали может идти речь? Один мой друг сказал: «Ли Ланьни заболела раком, но не стала скрывать это, а повсюду говорила о болезни так, будто выиграла в лотерею».
— Вы хорошо умеете контролировать себя, не так ли?
— Да. С детства я была очень самостоятельной и умела особенно хорошо себя контролировать. Многие люди приходили ко мне, чтобы излить душу, мне же со своей стороны не о чем было плакаться. Я с рождения не люблю плакать.
— Чем лучше человек себя контролирует, тем больше он похож на лук, его тетива постоянно туго натянута и натягивается все сильнее и сильнее, все сильнее и сильнее… А потом — бац! — и рвется. Днем вы можете держать все под контролем, но ночью вы никак не контролируете свое подсознание, поэтому вам постоянно снятся кошмары.
У Ли Ланьни будто ком в горле застрял. После операции раковой опухоли ей снился сон, в котором она плакалась своему другу: «Цюцю, у меня рак!» Точно, она плакала один раз, во сне. Но утверждение, что ее печаль на самом деле превратилась в болезнь, слишком притянуто за уши и просто смешно.
— У депрессии есть еще два симптома: первый — ничто не приносит человеку воодушевления, то, что нравилось делать больше всего на свете, по необъяснимой причине делать не хочется; второй — в голове появляется… появляется мысль о самоубийстве.
— Я ни разу не думала о самоубийстве! Я говорила с главврачом, рак меня никогда не страшил! Если у
Ли Ланьни не хотела говорить врачу, что в последнее время ей плохо удается концентрироваться. Вставать и ложиться, двигаться — все эти действия похожи на хождение во сне или на движения умственно отсталого. Ее мысли путались. Одолевала слабость. Бессонница, бессонница, бессонница, кошмар, кошмар, кошмар.
Доктор сказал:
— Попробуйте принимать антидепрессанты.
Ли Ланьни совсем не верила ни в какую депрессию. Но из всех симптомов, которые упомянул врач, два постепенно становились все более явными.
Мозг будто существовал отдельно от тела. Я видела, как голова покачивается из стороны в сторону, руки и ноги висели, как у обезглавленной лягушки, тело было пустым. Мозги. Кровь. Кожа на лбу. Две жемчужины глаз. Все будто парило в воздухе, туда-сюда… Раньше я не понимала живопись Пикассо, но сейчас я была одной из его картин. Тело и душа расходились и рассеивались, фрагмент за фрагментом, кусочек за кусочком, они были обернуты в розовое мясо и сеть из голубых вен; кости, морщинистые пальцы цвета земли, скальп, разделенный на две части белым и черным цветом… Все это было невозможно связать, собрать воедино, эти составляющие просто парили в воздухе.
Ли Ланьни уже было начала опрашивать всех знакомых ей врачей, не имевших отношения к психиатрии: «Один доктор сказал мне, что у меня депрессия, как думаете, есть вероятность?» И все ответы, которые она получала, были без сомнения отрицательными. Друг помог Ли Ланьни связаться с заведующим в клинике.
Медсестра позвала Ли Ланьни и пригласила ее сесть за компьютер в маленькой комнате, чтобы заполнить анкету. Приблизительно на сотню вопросов необходимо было ответить в течение трех минут. Ли Ланьни быстро заполняла опросник, инстинктивно обходя вопросы-ловушки. Она знала,
Ли Ланьни спросила:
— В таком состоянии мне ведь не нужно принимать антидепрессанты?
— Кроме бессонницы и слабости, что еще вас беспокоит?
— Ничего! Все, кто меня знает, говорят, что я совсем не похожа на депрессивного человека. И многие меня предупреждают, что, если есть возможность, ни в коем случае не надо принимать антидепрессанты, они очень токсичные.
— Бывали ли у вас мысли… ну, например, о суициде, о том, что жизнь не имеет смысла, или подобные им?
— Нет-нет, не было. Я очень жизнерадостная, друзей у меня — море. Возможно, бессонница — это у меня профессиональное, слабость, вероятно, из-за того, что я проходила химиотерапию, действие лекарства очень токсичное. Сердце у меня не выдерживает, при пульсе сто двадцать уже нужно вызывать скорую…
Специалист просмотрел опросник и, совместив все с жалобами пациента, сделал для себя выводы. Ли Ланьни спешно добавила:
— А, у меня вот такая проблема — я боюсь есть. Допустим, меня кто-нибудь приглашает пообедать, я начинаю сильно волноваться. Иногда соглашаюсь, но постоянно жду, что этот человек скажет, что у него нет времени, и он все отменит.
Специалист улыбнулся, выписывая рецепт:
— Это ничего не значит. На депрессию не очень похоже.
Ох! Алпразолам — я знаю, что это. Одна таблетка перед сном поможет улучшить его, а также снимает состояние тревоги. Ли Ланьни, будто получила амнистию, схватила рецепт и, не проронив ни слова благодарности, выскочила из кабинета; включив телефон, она доложила другу:
— У меня нет депрессии! Мне не нужно принимать антидепрессанты!
В тот же день в вечерних новостях по Гонконгскому телеканалу транслировали новость о смерти Лесли Чуна[50], который совершил самоубийство, прыгнув с крыши здания. Лесли Чун из-за депрессии покончил с собой! Вот говорит корреспондент, затем очевидцы, затем ведущий; пустили отрывок из его песни, показали фрагмент фильма с ним в главной роли… Вечно молодой Лесли Чун улыбался с экрана телевизора, его глаза слегка прищурены, в них было немного надежды, немного озорства, немного усталости, взглядом он будто говорил: «Сегодня первое апреля! Давайте сыграем в убийственную игру! Я уже определил одного игрока, кто еще желает? Кто же еще? Пойдемте вместе. Вы еще медлите? Ну-ка, собираемся!»
Каждый год в это время постоянно совершают самоубийства люди, серьезно страдающие депрессией. Но смерти обычных людей так не освещаются в новостях, они будто маленькая слезинка — едва появляются и сразу испаряются, в полной тишине, не оставляя после себя ни следа. Лесли Чун с помощью одного резкого прыжка превратился в вечный образ в мыслях множества людей. И то потрясение, которое вызвал этот образ, стимулировало просвещение общества о том, что такое депрессия.
Ли Ланьни насторожилась.
Запись на прием. Специализированный медицинский центр. Три отделения. Заведующий отделением гинекологии:
— У вас нет синдрома менопаузы, я не могу выписать вам гормональные.
Заведующий отделением традиционной медицины:
— В вас ослабли инь и ян. Выпишу вам три дозы отвара зизифуса[51]. Но с помощью этого можно попробовать лишь замедлить процесс.
За дверью главная медсестра прокричала:
— Ли Ланьни! В кабинет психиатра.
Выходя из медицинского центра, я держала в руках два маленьких бумажных пакета — доза антидепрессантов на неделю. Давай признаем: тебе говорили, что ты болеешь, а ты не верила. Разве ты не играла со смертью, когда обманывала врача?
Доктор наук из Англии Сьюзан Олдридж так описывала в своей книге клиническую депрессию: «Один успешный телепродюсер говорил: „Утром просыпаешься, и страх заполняет твое нутро, будто морская вода заполняет тонущий корабль. Ты не можешь встать с кровати, ты не можешь прожить этот день“. Один биолог сказал: „Это еще страшнее, чем видеть, как твоя жена умирает от рака. Мне стыдно от того, что мне было гораздо труднее признать, что я в депрессии, нежели смириться со смертью жены, но это правда“. Лев Толстой, страдая от депрессии, всерьез задумывался о самоубийстве: „И вот тогда я, счастливый человек, вынес из своей комнаты шнурок, где я каждый вечер бывал один, раздеваясь, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом избавления от жизни“[52]».
Прочитав это, я осознала смысл одного из моих привычных действий. Каждый раз после использования ножа для фруктов, неважно, насколько далеко лежал чехол от него, я всегда искала его, чтобы спрятать нож. И если вечером было слишком поздно, чтобы искать его, я прикрывала лезвие толстой книгой. Когда я находилась одна в комнате, то всегда осознавала присутствие рядом острого лезвия этого ножа. Я раз за разом воображала, как нож медленно разрезает кожу и сосуды. Я с самого начала поддавалась этому соблазну.
Для Ли Ланьни принимать антидепрессанты семь дней было труднее, чем пройти курс химиотерапии. Кожу на голове и лице вплоть до самой шеи сильно жгло, Ли Ланьни рвало, от пищевода до желудка все сводило судорогой. Руки и ноги были холодными, их тоже сводило. Сильное головокружение, все тело беспрестанно дрожало, его бросало то в жар, то в холод. Язык высох настолько, что немел и горел от боли. Она пила воду, но это не спасало от жажды, а наоборот, вызывало рвоту. Начались проблемы с мочеиспусканием, сидя на унитазе, она не могла выдавить ни капельки, зато по ее телу струился холодный пот. Казалось, что в конечностях и шее кипела кровь, которая, будто горячий воздух в котле, обжигала кожу и мышцы. Голова ощущалась большой-большой, словно вовсе не была ограничена черепом; комнату как будто беспорядочно раскачивал пьяный демон, который получил разрешение от самого Неба расшатать тут все. Ли Ланьни легла грудью на диван, прижав вплотную живот к двум диванным валикам, чтобы унять боль. Через некоторое время она стояла, упершись коленом в диван, в обнимку с пластиковым тазиком, сдерживая рвотные позывы. Еще через некоторое время, зацепившись за спинку дивана ногой, свешивалась вниз и билась головой об пол так, чтобы довести свой мозг до бессознательного состояния. Ли Ланьни с надеждой смотрела на настенные часы, считая каждую минуту…
Пока она терпела это очищение, появлялась четкая тень смерти. Она как принц, бегущий вслед за каретой, чтобы догнать Золушку. «Прыгни. Перила балкона невысокие, если обопрешься на обе руки, то залезешь. Иди со мной. Взлетай. Ты бабочка. Лети же!» Этот голос был такой отчетливый, такой мягкий, такой заботливый, такой терпеливый. На решетке балкона имелся маленький аварийный выход. Ли Ланьни нашла ключ от него. Нет необходимости надевать новую одежду, можно надеть что-то свободное, не новое и не старое, кроссовки со шнурками, чтобы прохожие не видели торчащие из-под белой простыни тошнотворные красно-пурпурные ноги. Нужно выглядеть опрятно. Выбрать время посреди дня, когда никого не будет. Она хотела, чтобы последним, что отпечатается в ее сознании, было ясное небо.
О, Небесный Владыка, прошу простить меня. Я правда-правда не могу больше терпеть, мне очень трудно жить. Прошу, помоги мне, разреши мне вернуться к моей семье на небеса!
О, Небесный Владыка, вы говорите, что на земле всему есть свой срок. У жизни есть срок, у смерти есть срок. Есть срок для убийства и для излечения. Но я не могу больше ждать. Но только перед тобой я чувствую, что самоубийство — это преступление. О, Небесный Владыка, прошу, спаси меня!
Вокруг все загудело. Это были голоса мертвых, знакомых и незнакомых, и они без остановки говорили, говорили, говорили, говорили, говорили! Собирайся, пойдем скорее! В этом хаосе множество лиц, множество глаз, ртов — все они уговаривали ее идти, уговаривали так, что душа ее металась в воздухе, а бурный поток мыслей заполнял голову. С балкона тянулись руки и, как паучьи сети, оплетали ее и тащили, но какая-то мистическая внутренняя сила удержала ее на месте.
Сознание резко потухло.
Когда Ли Ланьни пришла в себя, она стала яростно бить себя по голове. Из глотки доносились вскрики: «Я не умерла! Я не умерла! Не умерла, не умерла!»
Живой шрам. Черная дыра в душе. У каждого из нас свой предел психики и жизни. Когда мы больны депрессией или вот-вот заболеем, нужно успокоиться, тщательно привести в порядок свою душу: в какой именно этап начались проблемы? В каком конкретном месте в душе травма? Что ее загораживает? Насколько глубока эта рана?
Вы когда-нибудь разбирали так свою психику?
Когда я писала «Дневник восприятия», я была больна депрессией. Когда я писала «Очерки», я была писательницей. Дневник нужно было писать для лечения, чтобы вытряхивать туда накопившийся в душе мусор. Я хотела полностью сохранить реалистичность описываемого в «Дневнике восприятия». Это история болезни, которую могут изучать и психологи, и психиатры. Он также является фактическим материалом для широких масс, его могут прочесть и социологи. Это крик всех тех, кто убил себя из-за депрессии. То, о чем здесь написано, — это депрессия всего нынешнего поколения.
«Дневник восприятия» затрагивает тему ненависти детей по отношению к своим родителям. Это табуированная тема с точки зрения традиционной культуры Китая. С детства в глубине души мои родители были мне чужды. Годы назад я написала рассказ «Двенадцатилетний дворик», в нем отражены детские переживания.
Депрессия имеет непосредственное отношение к детству, к наследственности, к травмам и тяжелым болезням, к напряженной работе и полному стресса образу жизни, к сбою работы нейромедиаторов мозга…
Несколько друзей собрались на встрече. Как только я заговорила о стигмах детства, все, не дослушав меня, стали один за другим позорить меня: «Думаешь, только у тебя не было чувства безопасности в детстве? Ты видела, как матери сводят счеты с жизнью прямо на глазах у детей? Знаешь ли ты, что такое потерять в детстве мать? Понимаешь ли ты необъяснимое ощущение ненависти родителей?»
У меня есть несколько друзей, у которых отношения с родителями в детстве были весьма напряженными. Их матери большей частью принадлежали к первому поколению работающих женщин Нового Китая, на вид очень милые, каждая имела небольшое звание; они добивались повышения в политической сфере, стремились на передовую в профессиональной сфере, дома были женами для своих мужей и главой семьи, немного чересчур чистоплотны, хорошо отличали частное от общественного, были заботливее и доброжелательнее к чужим детям, нежели к своим.
Юнг считал, что коллективное бессознательное складывается из разных прообразов. Например, прообраз матери, героя, мудрого старика, спасителя… Эти прообразы также называют архетипами, они уже сформированы человечеством в процессе совместного эмпирического познания.
Как же выглядит «архетип матери» в мыслях китайцев? Изменился ли он с момента перехода от феодального общества к современному? Со времен моей бабушки и вплоть до моей матери, меня и следующих поколений между бессознательным «образом матери» и общественным сознательным «образом матери» существовали несоответствия, путаница, и само собой, они непременно сталкивались с жуткой болью во время «приведения души в порядок». Это изменение в психике на уровне генов, исправление целого звена в цепи поколений. В ближайшую тысячу лет мы как раз и будем этим коллективным бессознательным.
Самое большое преимущество Ли Ланьни было в ее неумолимом оптимизме, она была бойцом, который не бежал с поля боя после легкого ранения, а из-за тяжелого — не плакал. С четырнадцати лет в какие только больницы она не попадала. Операционные, катафалки, простыни на трупах, морги, гробы из красного дерева; оплакивающие покойных родственников в ночи, больной с изувеченным лицом после операции, человек на пороге смерти, истощенная лейкемией девочка, пожилая тетушка с гладкой и блестящей лысиной после химиотерапии, темнокожая женщина, которая постоянно тревожила всех руганью и стенаниями из-за уремии, тетя из палаты для тяжелобольных с нарушениями эндокринной системы, лицо которой опухло до такой степени, что стало похоже на лицо всплывшего утопленника… Все это стало для Ли Ланьни обычным делом.
В четырнадцать лет, когда мне оперировали ангиому[53], я сама залезла на операционный стол, сама преградила путь военному автомобилю на дороге, а когда мне еще не сняли швы, сама вернулась в дом, находящийся довольно далеко от больницы. В семнадцать я провела полгода в госпитале Гуанчжоуских военных сил, с первого октября, дня образования КНР, до Праздника весны. Родители тогда находились на севере Гуандуна, и от них не было никаких вестей. Я не плакала, уже привыкла. Я стала самостоятельной еще в девять лет.
В двадцать два года я лежала в клинике медицинского института Сунь Ятсена в Гуанчжоу в отделении эндокринопатии, на том же этаже находилось отделение тяжелых почечных заболеваний и палата для больных редкими заболеваниями. Если днем обнаруживали труп больного, то его вывозили на кушетке, и это было привычное дело. В маленькой палате, где я лежала, была двадцатисемилетняя девушка.
В первую же ночь был слышен надрывный плач — это плакали матери и дети, было беспокойно. Следующей ночью, в еще более поздний час опять кто-то плакал. Слышно было, что это родители оплакивают своего ребенка; из коридора доносилась речь медсестры, и из-за того, что она говорила, они плакали до потери сознания. Не знаю, в который час, но было темно, когда соседка по палате встала, и, скрестив руки и положив ладони на плечи, стала слушать. Через москитную сетку не было видно выражения ее лица. Я спросила:
— Сестрица, тебе страшно?
Прошло много времени, прежде чем она внезапно заговорила:
— У них у всех есть те, кто их оплакивает. Когда я умру, кто будет плакать по мне?
Я сглупила и сказала:
— У тебя есть папа и мама, которые будут плакать. Это только по мне плакать не будут.
Девушка ничего не ответила и на ощупь задернула сетку. Я уставилась на слабый лунный свет за окном, и на меня внезапно накатила грусть. Если бы я умерла сегодня вечером, то действительно бы никто не стал плакать? Где мои родители? Нет ни телефонной, ни почтовой связи. Скучают ли они по мне?
В ту ночь мне просто необходимо было поплакать. Но слез не было, лишь слегка увлажнились уголки глаз. Я вспомнила, как плакала, когда была маленькой, всегда кричала: «Ма-а-мочка!», и чем сильнее кричала, тем больше проливала слез. Я беззвучно зашевелила губами, будто произнося «ма-а-мочка»… Это было странно. Я попробовала вновь беззвучно позвать «па-а-почка», но и в этот раз не заплакала. Если я заплачу, то кого же мне тогда звать? На кого я могу положиться? О ком я буду скучать? Такой темной ночью, когда по палатам бродит смерть, кого мне слезно просить о помощи?
Некого.
Некого.
Подсознательное. Язык снов
Во сне я увидела умершего деда. Он спустился с койки в морге. Я, одетая в рубашку для больных, как раз ложилась в больницу. Медсестра сказала, что мой дед хочет меня повидать. Я подумала: «Дед умер, уже прошло несколько лет, как же так?.. Господи, неужели он не умер, а на него просто никто не обращал внимания в больнице?» На полу действительно лежал дед. Медсестра не выдала ему одежду, поэтому в холоде его обнаженное тело свернулось калачиком, его тощая спина изогнулась, будто лук. Он сказал:
— Врач вызвал меня к себе, сказал, что я не переживу этот день. Они не разрешают мне больше здесь жить, придумай, что мне делать!
Его руки были холодны как лед, я стояла на коленях перед ним и держала их, не отпуская. Я не могу плакать, я должна беречь свои силы, чтобы согреть его своим теплом, я спасу его жизнь! Я продолжу держать его руки, не дам ему умереть. Дедушка упал в обморок. Никто не пришел мне помочь. Я здесь окоченею. Я умру от холода. Я боюсь, что вот-вот сама потеряю сознание и отпущу его руки. Мои руки связаны с его жизнью! Даже если я смертельно устану, заледенею, я не могу ослабить хватку. Но у меня на самом деле не осталось ни капли сил. Я волнуюсь. Я боюсь. Я начинаю злиться. Если умру, то, думаю, кто-нибудь заменит меня и поможет деду, а значит, я могу позволить себе умереть. Холодно, холодно, холодно… Я проснулась. Все тело было заледеневшим.
Следующие несколько ночей мне снились подобные сны. Во сне я уставала еще сильнее. И в каждом из снов я была свидетелем того, как кто-то умирал, или кто-то наблюдал, как умираю я, или как я была на собственных поминках, или как мы с умершим старым другом блуждали по незнакомому городку и не могли найти место, куда бы нам хотелось отправиться.
А вот другой сон.
Я вместе с каким-то путником шла по гористой местности, покрытой очень редким лесом. И в кустарнике впереди был мертвец. Я не осмеливалась посмотреть на него. Мы залезли в потрепанный грузовик марки «Цзефан»[54]. Там был большой канал, похожий на речку Хунци, вода в нем текла не очень быстро, он был всего лишь три-шесть сантиметров глубиной. Когда мы взбирались на гору, автомобиль заглох, мы вышли из него. Огляделись, а в воде канала кровь! И много-много расчлененных трупов, и все это были трупы школьников! Руки, руки, один кусок ноги, еще один, портфель, башмачки, еще ноги… Ох, голова! Как вышло, что так много школьников умерли в реке? Почему нет ни одного целого трупа? Из водопропускной трубы тоже торчали трупы, на этот раз они были целые. Непрерывно, один за другим они выскальзывали наружу. Два скрюченных трупа застряли в отверстии трубы.
Я изо всех сил закричала:
— Они же все дети, столько много детей умерло! Как же они умерли?
После пробуждения перед моими глазами все еще стояла эта картина с ручками, ножками и другими частями тела. В трубе голова школьника; скрюченное тельце другого.
Меня тошнило. Желудок выворачивало. В моей голове кто-то очень хотел сойти с ума, но я умышленно сдерживала его. Я хотела пойти позагорать. Хотела нажать на выключатель воспоминаний.
Фромм писал: «Сон — это универсальный язык человечества. (…) Когда мы спим, нам не нужно приспосабливать внешний мир к своим потребностям. (…) Мы свободны от бремени труда, от необходимости нападать или защищаться, от необходимости наблюдать за действительностью и овладевать ею. Мы видим сны, создаем в своем воображении истории, никогда не происходившие наяву и порой даже ни на что не похожие».
Во сне я в банке у окошка считала деньги, кажется, я их получала. Пачка купюр по пятьдесят юаней. Когда я досчитала до последней, то обнаружила, что банкнота на три пятых порвалась на два неровных отрезка. Я сказала сотруднику банка:
— Эта купюра не годится, поменяйте, пожалуйста.
Сотрудница, довольно полная женщина средних лет, категорически отказала:
— Не могу поменять, я вам давала целую, это вы ее порвали.
— Это не я порвала, и рваные купюры вы должны принимать.
Эта толстая женщина заявила:
— В этом случае она не подлежит возврату.
Я сказала:
— Дайте мне скотч, я ее склею.
Она ответила:
— Бесполезно, они плохо клеятся.
Поделиться книгой: