Помоги проекту - поделись книгой:
Били в барабаны, звучала сона — так сразу и не поймешь, то ли горесть, то ли радость, то ли скорбь. Когда бабушкин гроб на веревках опускали в могилу, все так разрыдались, что заглушили даже грохот барабанов.
На моих глазах отец катался по земле с громкими криками. Он был самым младшеньким, как говорилось, «последышем». Бабушка родила его в сорок пять. Он висел на ее высохшей груди и питался материнским молоком до семи лет. Мой отец оплакивал свое сиротство.
Мама прижимала меня к себе и плакала. Она плакала, вспоминая то добро, что видела от бабушки. Когда родители поженились, маме было всего шестнадцать, а отец — на семь лет старше. Он работал в отделе министерства водного хозяйства на реке Хуанхэ, а мама в самом начале их брака жила в деревне. Это моя бабушка настояла, чтобы отец перевез маму в Кайфэн и осел там. В противном случае неизвестно, когда бы он сам на это сподобился. Отец всегда ценил свободу. Если бы мама и дальше жила у бабушки под крылом, он бы и в ус не дул. Впоследствии мама частенько говорила нам: «Как хорошо, что бабушка подвигла нас с папой на переезд в город. Еще бы несколько лет, и мы не смогли бы переехать при всем желании, городскую прописку стали давать с трудом, так что у вас троих была бы деревенская прописка, так и жили бы в деревне всю жизнь». Я понимала, что мама имеет в виду. Дело не в том, что деревня плоха или жить в деревне зазорно, просто в ту эпоху разница между городом и деревней была очень велика, и обладатели сельской прописки считались людьми второго сорта, это факт.
Мама вспоминала и другие бабушкины добрые дела. Осенью 1961 года мама со мной и младшей сестренкой приехала в деревню. Все тогда голодали. Мы жутко отощали. Перед нашим отъездом бабушка невесть откуда раздобыла мешок ячменной муки и всю ночь напролет пекла лепешки, чтобы нам было что есть в дороге. Мать часто говорила, что те десять лепешек спасли нам троим жизни.
И наоборот, мать частенько вспоминала грешки своего старшего двоюродного брата по материнской линии, моего дяди Фанхуна. Она говорила: «В то трудное время мы трое чуть от голода не погибли, а Фанхун еще и в неурожай приходил к нам побираться, просил съестное. Здоровый лоб, себя прокормить не может, а мне как троих детей прокормить?!»
Дядя Фанхун занимал высокое положение в обществе, но все никак не мог жениться. В общем-то, он был не слишком трудолюбивым и бережливым, да и не слишком способным. В середине восьмидесятых годов двадцатого века между Тайванем и Китаем наладилось судоходное сообщение, и родные матери, которые в свое время перебрались на Тайвань, приехали в родные края, чтобы совершить жертвоприношение предкам и повидаться с родственниками. Приезжал второй дядюшка Фанхуна вместе с сыновьями, и на прощанье они подарили Фанхуну несколько золотых колец и большую сумму денег, а он спустил все это на свою односельчанку — вдову, старше его на десять лет. Фанхун всю жизнь жил бобылем, и женщины у него не было. Когда они со вдовой сошлись, то стали жить вместе. Дети той женщины были против, считали, что мать низко пала, а Фанхун их лютый враг. Потом сыновья вдовы явились к дяде на порог и побили его, а мать насильно увезли. Вскоре прикованный к постели дядя Фанхун скончался. В деревне часто случается подобное. С кем разбираться? Помер и помер. Мама, услышав новости, поплакала и сказала:
— Братцу Фанхуну не суждено было найти себе жену, он попытался это изменить, но не вышло. Как человеку на роду написано, так оно и будет.
Стоя рядом с бабушкиной могилой и глядя, как рыдают отец с матерью, я тоже плакала. Но плакала я не из-за бабушки. Мы жили далеко друг от друга, редко виделись, и особых чувств я к ней не испытывала. Я плакала за компанию с родителями, а еще потому, что наконец освободилась от ужаса.
В сентябре в деревне уже чувствовалась осенняя прохлада. По всему полю лежала оставшаяся после пахоты стерня[31], процессия шла по ней.
Ужас, который я испытывала, ослабевал. Гроб бабушки заколотили длинными гвоздями, пятый и шестой дядюшки вместе с отцом принялись закапывать могилу, и сердце мое успокоилось. Сидеть на корточках в могиле не придется.
С того дня я повзрослела и решила сама определять свою судьбу. Я поняла, что больше меня никто не защитит. Почему слова, которые я услышала от близких, навеяли на меня такой страх? Мне казалось, что это неправильно, но я не понимала, в чем именно заключается эта неправильность. С тех пор очень важной частью моего характера стало тайное отторжение и критическое отношение к чужому мнению; затем я спокойно перевариваю информацию, снимаю все вопросы, а после обычно жду, когда откроется подлинное положение вещей. Впоследствии я общалась с людьми именно так. Когда приходится сталкиваться с теми, чьи мнения отличаются от моего, или с неприятными явлениями, то я никогда не спорю, не иду на открытый конфликт, а спокойно и очень твердо отстаиваю свою позицию. В душе я могу отвергать все это. Идти на компромисс и искать золотую середину стало особенностью моего характера, в душе же я всегда была совершенно непоколебимой. Разумеется, подобная твердость основывалась на достаточно разумных основаниях, а не просто на косном упрямстве.
Наконец обряд похорон подошел к концу. Люди разошлись, все снова вернулось в состояние покоя. Два очага, которые временно появились во внутреннем дворике у шестого дядюшки, разобрали.
Бабушку похоронили, нам пора было уезжать. Отец в тот момент работал на стройке защитной дамбы в Дунбатао, что в уезде Ланькао. Родители решили, что мы на несколько дней поедем к отцу, а потом вернемся в Кайфэн. Тогда еще не ходили автобусы дальнего следования, и родители решили, что поедут на велосипедах из дома в Цюйцунь вдоль Большой дамбы на восток и до самого Дунбатао в Ланькао.
3
Спозаранку мать разбудила меня и сказала, что нужно собираться быстрее, пока прохладно.
Ехали на трех велосипедах. Двоюродный брат Шуанъянь вез моих младших сестренку и братишку. Сзади на багажник с обеих сторон он подвесил корзины, сделанные из металлической проволоки, в которые поставил маленькие табуретки и рассадил малышей. Отец вез на багажнике маму, а я ехала отдельно на своем велосипеде.
Мы отправились в путь. Двоюродный брат ехал первым, я посередине, а отец с матерью замыкали колонну.
Только мы выехали на дорогу, как на сердце у меня стало очень хорошо. Я на велосипеде оторвалась от поверхности земли и летела вперед, ощущая своего рода превосходство над остальными.
Ветер дул в лицо, обдавая прохладой. Я стремительно летела и догоняла двоюродного брата. Тогда мне еще было интересно любоваться окружающим пейзажем. Большая дамба на реке Хуанхэ цвета желтой охры хоть и представляла собой грунтовую насыпь, но из-за глины на поверхности казалась скользкой.
В тот момент машин было еще совсем мало, грузовики не ездили, и лишь прохожие толкали перед собой тачки. Еще попадались велосипедисты вроде нас, а в целом на дамбе царил покой. По обе стороны дороги посадили серебристые тополя, стволы деревьев были прямыми и серовато-белыми, среди зелени проступали желтые листья. Тополя тянулись ввысь аккуратными рядами, отчего возникало ощущение величественного ритуала. На склоне дамбы росли софоры и смоковницы. На смоковницах среди листвы виднелось множество розовых метелок, это было очень красиво.
Я тогда уже была высокой, и родители относились ко мне как к взрослой. Я неплохо ездила на велосипеде, научилась давным-давно, лет в восемь. В то время ребятишки во дворе начали учиться ездить на велосипеде; если у кого-то дома был велосипед, то его выкатывали во двор, и все мы по очереди катались на нем. Тогда мы были маленькими, ноги еще не доставали до педалей, поэтому сначала мы научились крутить педали стоя. Если ребенок, сидя в седле, не мог достать до педалей, то он перекидывал ногу через раму и давил на педаль, проворачивая ее на полкруга, и велосипед ехал вперед. В самом начале обучения нужно было найти равновесие. Если ошибешься, то упадешь вместе с велосипедом и пассажиром. Я частенько падала и ходила с сине-фиолетовыми синяками и разбитыми в кровь коленками. Однако среди нас не было неженок, все были довольно крепкие, и если падали, то вставали и ехали дальше. Так продолжалось несколько лет, и в десять с небольшим мы все уже мастерски овладели искусством езды на велосипеде.
Сколько же ехать от папиной родной деревни до работы? Я не знаю, но мне кажется, целый день. Мы выехали на рассвете, а добрались затемно. Так что как минимум пятьдесят
Через два часа у меня стала кружиться голова, одежда на спине насквозь промокла от пота, а ветер так и дул, обдавая холодом. Одежда высыхала, а потом я снова потела. Тогда я начала считать маленькие домики вдоль дамбы, которые стояли на некотором расстоянии друг от друга и в которых жили работники дамбы. Я считала: один, два, три… десять… двадцать. Подумала: «Уже насчитала так много, наверное, мы приехали».
А вот и нет. Взрослые по-прежнему крутили педали, никто не замечал, что я устала.
Ноги словно налились свинцом. Я снова принялась считать, на этот раз придорожные столбы, но и им конца не было.
Где же папина работа? Почему так далеко? Еще не доехали? Я уже немного отчаялась.
Взрослые невнимательны, они не понимали, что девочка-подросток уже совершенно измождена. Я хоть и была высокой, но лицом не худа, скорее, я была пышечкой. На самом деле моя полнота была нездоровой. Из-за тифа пострадали почки, а при почечной недостаточности становишься полным не от обжорства, а от выпитой жидкости. Родители не понимали, что подобная полнота не сулит ничего хорошего. Они считали, что у меня сил столько же, сколько у них, что я физически крепкая и запросто проеду несколько десятков
Когда можно будет остановиться? Неплохо бы передохнуть.
Мы ехали почти до полудня. Взрослые тоже утомились и стали искать место, чтобы отдохнуть и перекусить.
Все, толкая велосипеды рядом с собой, спустились вниз по склону и неподалеку, к югу от дамбы, нашли площадку для молотьбы, на краю которой росли деревья, дававшие тень. Сели, принялись есть припасенные лепешки да пить воду из армейских фляжек.
Мне есть совершенно не хотелось; я раздвинула один сноп соломы и уснула сразу же, стоило голове коснуться земли. Дети все-таки быстро восстанавливаются. Я немного подремала, отец меня разбудил, и когда я проснулась, то отлично себя чувствовала, перекусила, еще немного отдохнула, и мы поехали дальше.
После обеда я крутила педали механически. Дорога в основном шла прямо, редко-редко на ней встречались повороты. Кругом по-прежнему зеленели тополя, розовели цветы смоковницы и мелькали темно-серые строения. Но у меня уже не было настроения смотреть на все это.
Солнце заходило за гору. Постепенно сгущались сумерки. Мы двигались на восток. Заря и отсветы заходящего солнца остались за спиной. Еще один поворот на дамбе, спуск со склона, и, повернув еще несколько раз, мы, наконец, добрались до места.
Я рухнула на кровать и больше уже не могла подняться. Тело словно бы разваливалось на части. Я провалилась в сон и спала всю ночь и большую часть дня.
Каждый раз, как я вспоминаю о той поездке на велосипеде, у меня болит душа.
Дети из бедных семей рано взрослели и рано закалялись, это правда, но они и рано приобретали хронические заболевания. Потом я периодически ощущала учащенное сердцебиение, удушье, мне становилось сложно дышать, не хватало воздуха. Нужно признаться, что все те случаи, когда приходилось выходить за рамки физических возможностей, несли скрытую угрозу заболеть в будущем. Потратив столько сил во время той бесконечной поездки на велосипеде, я действительно повредила какие-то органы. Задыхаясь, я нанесла урон сердцу и легким. А когда ноги налились тяжестью, это сказалось на коленных суставах. Кроме того, я перенесла брюшной тиф, постоянно уставала, испытывала сильный испуг — так что в юном возрасте здоровье у меня уже было не ахти.
Но кто думает о будущем? Кто знает, каким оно будет? Люди вообще редко по-настоящему понимают свой организм. Подавляющее большинство людей просто движется вперед по инерции. Лишь единицы знают, где и какие каналы проходят в теле, где акупунктурные точки. Лишь немногие умеют ставить диагноз по пульсу и под правильным руководством находят способ выправить свое здоровье и спасти самих себя. Но большинство — воплощение коллективного бессознательного, они прислушиваются ко всяким модным идеям и движутся по вредному для здоровья пути. Так продолжается долгие годы, и в какой-то момент червячок, сидящий внутри, взрывается, и тогда можно серьезно заболеть. Тут человек уже бессилен. И я слишком поздно пришла к пониманию этого.
Сай Жэнь. Убегающая
1
В этом году в первый день нового года я участвовала в праздничном марафоне. До сих пор не могу объяснить, что меня на это подвигло. Бросала вызов самой себе? Закаляла волю? Укрепляла здоровье? Однако, по-моему, все эти «правильные» доводы абсурдны. Пока я бежала, то не принимала во внимание ни скорость, ни саму идею состязательности. Бежала ли я, чтобы получить комплект спортивной одежды от «Найк»? Я рассмеялась. В тот день я, тридцатидевятилетняя взрослая женщина, выделялась на фоне остальных участниц — я была самой старшей из них. Молодые коллеги проявляли нездоровое воодушевление, хлопали в ладоши и хором раз за разом выкрикивали: «Учитель Сай! Да-вай! Да-вай!» Из-за этого на меня устремлялось множество незнакомых взглядов. Внезапно я поняла, что я впервые бегаю на публике после окончания университета, да еще и днем. После того как дали старт из стартового пистолета, я утонула в людской толпе, совсем не так, как во все прошлые разы, поскольку не было покрова ночи, и темнота, которая раньше всегда дышала мне в спину, так и не окутала тело. Когда мои распахнутые глаза видели лишь темноту, сердце раскрывалось, а потом загорался свет, и перед глазами, покачиваясь, появлялись огромные тени. В той бешеной скачке, в которой тело окончательно пропадало, я была лошадью; ночь закрывала меня своими длинными волосами, мои копыта летели вперед, а время скользило назад, и там я видела поезд, проносившийся мимо деревенек и заводов; я видела детство, расставание, переезд, слезы глубокой ночью и череду размытых лиц… Но в тот день мое тело оставалось таким же тяжелым и становилось все тяжелее; солнечный свет казался слишком ярким, шум окружающего мира, словно бурный поток, устремился к барабанным перепонкам, началась сильная одышка, меня направляли четкие правила, преследовала скорость, все мое существо было здесь и сейчас, моя воля сконцентрировалась в одной точке — опередить остальных. Это был очень неприятный опыт, тяжесть в теле не покидала меня ни на секунду. Через час и тридцать пять минут я добралась до финиша[33]; по правилам, бег здесь заканчивался. Пав духом, я моментально приняла решение, что больше не стану соревноваться с другими людьми в беге.
Этот опыт был странным и неприятным, и поэтому я трезво оценила привычку бегать, которая сопровождала меня много лет. Нет, правильнее сказать — убегать, поскольку речь идет о разных формах бегства: дух, воля, полеты фантазии, сны, страдания, замешательство, самоконтроль и даже завершение духовного самовосстановления. Это нечто тайное. Я отродясь не выходила на пробежку, чтобы тренировать тело или закалять волю. Хотя, с другой стороны, благодаря бегу мое тело обрело крепость; стоя перед зеркалом, я измерила рост и вес: сто пятьдесят пять сантиметров и сорок девять килограммов. У меня сильная «ходовая» благодаря высокой груди, плоскому животу, крепким ягодицам и мощным ляжкам. Выпуклые икры буквально пропитаны силой, каждая пора словно бы дышит, бдительные, словно маленькие дикие зверьки, от них веет особым упорством, как будто они в любой момент готовы принять вызов судьбы. Не сравнить с сорока двумя килограммами десять лет назад, тогда я была тонкой, сплошь торчащие кости и колючий характер, незапятнанный остов и обжигающая натура. Тогда я была хрупкой и пылкой. Думаю, те семь килограммов, что я прибавила за десять лет, это не жир и не мышцы, а жизненная тяжесть, накопленная по мере обретения опыта, включающая в себя кальций и железо души, благодаря чему кровь стала солонее. Но когда я бегу по темным дорожкам, то без конца полирую далекие, почти забытые в глубине прожитых лет моменты. Мне нужно без конца выслеживать себя, отлавливать, заново разворачиваться лицом к прошлому, к горестям и радостям, мне нужно удостовериться, что я не поменялась, осталась той же, кем и была.
Первым, что я приобрела благодаря бегу, стало умение регулировать дыхание, включая сбалансированность и контроль. А в конце, когда я уже бегала по инерции быстро, я обрела покой, а покой всегда низкотемпературен. Ах, это обширное пространство охладившейся души! Я обуздывала глупую словоохотливость, косность и помешательство. Внешне я была невозмутимой, улыбчивой, и всегда производила впечатление робкой девушки, у которой нет собственного голоса. Но на самом деле я была человеком неспокойным, нервным, суетливым, неспособным прогнать тревожные мысли, колеблющимся и вдобавок грубиянкой. Что самое ужасное, я, похоже, только измывалась над собой. Помню тот момент, когда я впервые не находила себе места, убивалась и чувствовала себя беспомощной. Случилось это однажды вечером, осенью 1991 года, когда мой старший двоюродный брат Сюаньцзы погиб в аварии. Я до сих пор не написала о нем ни строчки, пробовала, но передо мной тут же всплывало его лицо — молодое, смеющееся, от которого не укрыться и при виде которого рвется сердце. Ему было двадцать. В тот день вся наша семья примчалась на место происшествия, и даже сейчас та сцена стоит передо мной. Столько лет прошло, а трагедия по-прежнему ошеломляет. Раздался пронзительный крик моей тети; я тут же переключилась с картинки передо мной, а потом и вовсе закрыла глаза, из которых ручьем лились слезы. Брат на мотоцикле столкнулся с автомобилем, двигавшимся во встречном направлении, тело откинуло на два
Каждый год во время половодья по Янцзы приносило трупы — раздувшиеся, зловонные и тошнотворные. Мы выросли на берегу и привыкли к подобным смертям. Эти трупы, не имевшие к нам никакого отношения, всегда вызывали у нас, детей, своеобразную радость. О, вот тетенька, браслет с руки так и не смыло, а вон ребенок со связанными руками, а вот парень и девушка, у которых ноги и руки привязаны друг к другу… Мы галдели, спорили, строили догадки, кто из-за чего умер, а я… я никогда не чувствовала сожаления из-за этих оборванных жизней. Только когда умер брат, я впервые поняла, что такое смерть. Так близко, так реально, так больно. Как будто бы кто-то тайком вынул что-то из тела, словно весна лишилась зелени, а роза — аромата. Я теряла контроль. «Да кто вообще позволил ему купить мотоцикл?»; «Почему в тот день он захотел непременно куда-то поехать?»; «Тот, кто его сбил, должен заплатить жизнью за жизнь…» Не понимаю, как можно измениться настолько, чтобы перестать прислушиваться к голосу разума. Под градом этих вопросов бедная тетя, всхлипывая, лишь обнимала меня. Затем я словно бы впала в транс: не рыдала, а онемела, язык стал сухим, ничего сказать не получалось. Внезапно я лишилась сна, всю ночь лежала с открытыми глазами, а еще все лицо усыпало прыщами. Тело горело, и я просто не могла больше так бесцельно торчать в четырех стенах. Через несколько лет я поехала на юг, в Гуандун, поезд мчался глубокой ночью, у локомотива горели фары, и казалось, словно он воспламенился и от боли несся вперед. При виде этой картины я тут же вспомнила обо всех тех поздних вечерах, холодных весенних вечерах, наводненных лунным светом. Сначала я бежала вдоль кромки поля до железной дороги, потом вдоль рельсов, а в ушах свистел ветер, шелестевший листьями камфорных деревьев. Я заворачивала в местную начальную школу, начинала без отдыха наматывать круги по пустынному стадиону, пока не выбивалась из сил настолько, что падала на землю. Во время этого механического бега в голове без конца звучала оглушительная траурная музыка, которая заполняла зал для прощания с покойным; оркестр играл на духовых инструментах, и от этой музыки веяло смертью, будто она призывала душу умершего, и ужаса было больше, чем скорби. Брата вынесли из морга, а потом очень быстро занесли в зал, мы поспешно засвидетельствовали свое почтение; потом была кремация, и я видела, как из двух громадных труб крематория в воздух поднимаются столбы черного дыма, а вокруг подозрительно пышно зеленеют деревья. Брат умер, я оказалась совершенно к этому не готова. Но больше всего я оказалась не готова к тому, что в нашем мире существует одиночество и расставание навеки, и я — посреди всего этого, и никуда не скрыться. Мне тогда было семнадцать. Я своими глазами видела весь процесс от гибели человека до погребения, меня вынудили принять то, что человек, словно по мановению волшебной палочки, вдруг ни с того ни с сего исчезает.
С той поры меня сопровождает бег. Путешествие в одиночку к собственной душе. Время исчезало, физическая оболочка растворялась, спустя много лет нечто подобное я испытывала, только когда писала.
Оглядываясь назад на каждый такой забег в подростковом и молодом возрасте, я вижу, что в ходе поединка с одиночеством я многократно пыталась вырваться из неопределенности жизни, пробудиться, встряхнуться и снова подтвердить надежду на будущее. Бегать, бегать и еще раз бегать; в университетском кампусе, по огромному открытому заводскому складу, по кромке бескрайних заливных рисовых полей в родной деревне. Будучи брошенной, потеряв работу, прочитав Кафку, Джойса, Маркеса, Фолкнера, Милоша, Элиота, Лермонтова и Цао Сюэциня[35], когда не на кого было надеяться, пока бесконечно тянулась удушливая юность без возможности искренне с кем-то поговорить; когда я моталась между заводом и деревней, когда сердце, не желавшее примириться с нищетой, накрывало колпаком беспомощности, я без конца воспламеняла себя, а потом тушила. Снова и снова я бежала в темноте, там мне всегда навстречу лился свет.
2
До 2004 года меня звали Хун. В то время в моем мире не было литературы, более того, я никогда и не помышляла связывать с ней свою жизнь. Вот уже десять лет как я стала писательницей и не единожды задумывалась: а если изъять литературу, то что останется в моей жизни? Действительно ли я через сочинительство определяю собственное существование? Если я брошу писать, то будет ли это значить, что я все сведу на нет? Я не согласна с этим. Как я могу взять и с легкостью отмести то, что мне уже довелось побывать отличной крановщицей, замечательным контролером качества на сталелитейном заводе, честным журналистом, ревностным копирайтером, профессиональным менеджером?! За те месяцы, пока ошивалась в Гуанчжоу, Шэньчжэне, Фошане, Фучжоу и Дунгуане, я с удовольствием вкалывала и с головой окунулась в счастливую взаимную любовь. Разве все это в моей жизни не имеет никакого значения? Я случайно познакомилась с одним человеком, которого никогда не забуду, сполна испытав темный омут его преисподней. Это был прекрасный, но короткий индивидуальный тур. А еще я помню первые пробуждения в незнакомых городах и новые железные клятвы, которые решительно давались с гордо сжатыми кулаками. Я проходила по каким-то дорогам, бросала их, хороня на помойке времени. Не специально, как-то само так получалось. Но в 2004 году я остановилась на творчестве и до сих пор не расстаюсь с ним. Нужно сказать, что если я перестану писать, то по-прежнему буду жить полной жизнью, мой внутренний мир от этого не рухнет, мое «я» на месте, я всегда в пути, бегу, словно опаляемая огнем; боль заставляет меня бежать, я несусь в сторону распахнутой для меня двери.
Когда мне исполнилось двадцать, я устроилась на работу в самую крупную государственную металлургическую компанию, и меня распределили на открытый склад металлургического сырья. Сначала я была крановщицей, а потом проверяла качество стали с помощью спектрального анализатора. Тогдашняя я так сильно ненавидела красные и синие рабочие спецовки, красные каски, белые полотенца, которыми мы обматывали шею, громоздкие изоляционные сапоги, рабочие перчатки; вся юность скрывалась и смазывалась за мрачными настроениями, а еще я гневалась на судьбу. Несколько моих одноклассников, которые работали в правительственных бюджетных организациях, зашли на завод меня навестить; я как раз топала со склада, не успев переодеться: все лицо в пыли, глаза стеклянные, под мышкой рабочие перчатки, пропитанные машинным маслом, а в руках старая эмалированная чайная кружка. Благодаря ветру я принесла с собой со склада леденящий холод и сильный запах железа. Увидев меня, одноклассники расхохотались, разумеется, в их смехе не было никакого сарказма, но я тут же осознала, что у меня появилась своя особая аура — аура нижних слоев населения. Один мрачный день сменял второй, за ним наступал точно такой же третий, я начала бегать, и в водовороте бега мои обиды и гнев постепенно разрастались, пробуждая ярость, мне хотелось во что бы то ни стало взбежать на высоту, покинуть это место.
Мне так не нравилась тогдашняя Хун, приспособленка, на все согласная ради роскоши, мелочная и запальчивая, но что самое неприятное — возомнившая о себе невесть что. В тот момент я даже не осознавала, как подчеркивают молодость девушки сталелитейный завод, физический труд, техника, механическое оборудование, моторы, вагонетки, лазерные датчики, электросварка и вымазанная в машинном масле синяя спецовка. Много лет спустя писательница по имени Сай Жэнь гордится всем этим, и более того, время от времени наперекор другим смакует грубую эстетику. Уйдя с завода, я больше никогда не бывала на том открытом складе, моя жизнь отдалилась от ржавчины, лазерных датчиков и таких неприглядных сопутствующих элементов, как физические усилия и испарина. Сейчас, стоит мне заговорить о том складе, как я прихожу в такое возбуждение, что руки трясутся на клавиатуре, а из глаз брызжут слезы. Столько раз поздними вечерами под ясным звездным небом Хун бежала, похожая на блестящую черную лошадку, вскидывающую сильные копыта, словно крылья, и от ее одиночества разрывалось сердце.
Склад располагался рядом с рекой, и ветер, всхлипывая, дул от воды, кружился, а потом проникал вглубь склада. Высокие бункеры простирались на двести с лишним метров, четырьмя рядами по пять бункеров в каждом. Погрузочные краны густо стояли, словно колосья в поле, на земле покоились рельсы, а свет далеких прожекторов время от времени скользил по складу, заставая врасплох голозадых парней и девушек, замерших в растерянности, а с высоты кранов раздавался дикий хохот. Хун гнушалась водиться с такими пошлыми людишками, она чинно-благородно брала книгу, делала кислую физиономию и ни на кого не обращала внимания. Иногда, наблюдая за жизнью бригады, Хун могла порадоваться, но очень и очень редко. Желание убежать повыше ни на минуту не покидало ее. У рабочих характеры прозрачны, как вода, почти нет секретов. Все получали одинаковую зарплату и делали одинаковую работу, их радости и горести были просты и прямолинейны. В том мире не существовало никаких более масштабных целей, в той жизни, ограниченной смертью, люди целыми днями кружили вокруг денежного приза, готовы были пойти на все, чтобы надуть предприятие, и спекулировали ради крошечной выгоды. Здесь как на ладони представали тепло и доброта человеческих взаимоотношений, а также такие нелицеприятные качества, как глупость и никчемность неудачников. Поскольку я не следовала слепо за толпой, то оставалась одиночкой. У меня почти не было друзей. Как-то раз один парень при мне сально пошутил, и я влепила ему пощечину. Ох, та Хун действительно мне не нравится… Чтобы больше не быть простой крановщицей, я под предлогом близорукости и невозможности выполнять высотные работы написала руководству завода четыре заявления подряд, в которых с жаром требовала, чтобы меня сняли с должности. В конце концов, после того, как я несколько раз специально допустила промахи в работе, эта позорная махинация увенчалась успехом, и мне вручили лазерный датчик. Если судить по названию, то новая работа даже имела некую интеллектуальную составляющую, я стала профессионалом более высокого класса, однако по-прежнему пребывала в унынии. Эх, тогдашняя Хун действительно мне не нравится!
Я довольно долго работала в ночную смену с одиннадцати вечера до семи утра следующего дня. Выходить на проверку нужно было дважды — в двенадцать часов и в два часа ночи. Крановщики загружали сырье, доставленное по железной дороге на склад, а потом мы со специальными спектроскопами проверяли качество сырья, классифицировали его и маркировали. В пятом часу работу доделывали, и рабочие возвращались каждый в свою бригаду и ложились вздремнуть. А я начинала бегать по пустому складу. Я не могла уснуть, огромная энергия моей молодости оставалась нерастраченной, мой энтузиазм некуда было применить, и я бежала. Моя отправленная в ссылку молодость и книги, которые я читала запоем, твердили об одном — о безответной любви. Я была тайно влюблена в красавца-комсорга, но считала ниже своего достоинства признаться ему в этом, и в итоге чувствовала себя неполноценной и усилием воли подавляла тоску. В то время я бесконечно раздувала ежедневные маленькие горести и бегала, вернее, плавала в бескрайних глубинах ночи. Бегала, пока небо над рекой не приобретало молочно-белый оттенок, предвещая рассвет; бегала, пока заря не окрашивала горизонт в красный цвет.
Однажды я услышала чей-то топот прямо за моей спиной, и волна ужаса прокатилась по телу. Маньяк? Я резко развернулась, приготовившись противостоять незнакомцу. Чей-то силуэт приблизился, и я узнала Сяо Цзюй из нашей бригады. Девушка, запыхавшись, с трудом произнесла: «Хун, это я, Сяо Цзюй». Сяо Цзюй была очень полной, летом ее ляжки при ходьбе так терлись друг о друга, что появлялись гнойные раны. В профиль из-за тучных щек даже кончика носа не видать, а в глазах застыло сожаление, какое бывает, когда человек провинился и ждет, что его отругают. Работала Сяо Цзюй хуже всех, никто не хотел трудиться с ней в паре. Слабая, робкая, неразговорчивая, и у нее не было друзей. Хун так же, как и остальные, проявляла свой снобизм, ни разу и взглядом не удостоила эту некрасивую толстуху, не говоря уж о том, чтобы подружиться с ней. Я продолжила бежать, словно Сяо Цзюй — пустое место, а потом и вовсе погрузилась в свой мир. Однако толстая глупая Сяо Цзюй сделала вид, что меня тоже не существует, и пробегала вслед за мной до рассвета. Потом она несколько ночей подряд снова приходила, мы по-прежнему молчали, сосредоточенно бегая каждая сама по себе. Однако я выходила на пробежку не каждый день, могла пропустить из-за сильной усталости, дождя, тревоги или непонятной хандры и нервозности. Коллеги называли мои пробежки «занятиями спортом», но я бегала так давно, что они, хоть иногда и подшучивали, что у меня поехала крыша, в основном не обращали внимания, однако после того, как ко мне присоединилась эта Сяо Цзюй, мне стало как-то не по себе. Мне казалось странным, что под покровом ночи две молодые девушки молча бегают по открытому складу металлургического сырья. Я не могла объяснить, в чем несуразность этой ситуации, но ощущала себя полной дурой. Поэтому однажды ночью на полпути я вдруг внезапно развернулась и убежала. Я вернулась в комнату отдыха нашей бригады, на улице пошел сильный дождь, и я в душе радовалась, что вовремя вернулась и не попала под ливень, а та дуреха на открытом складе, где негде спрятаться, промокла до нитки. Я вышла из душа, дождь пошел на убыль, а Сяо Цзюй так еще и не вернулась. Мной овладело любопытство, я бросила полотенце и со всех ног помчалась на склад, где оторопела от увиденного: мокрая насквозь толстуха в мокрых рабочих штанах, прилипших к ее толстым, словно бочки, ляжкам, высоко задрав голову, не глядя под ноги и даже не пытаясь обогнуть лужи, неторопливо и неуклюже бежит, словно в замедленной съемке, лицо ее при этом выражает восторг. Я так поняла, что она наслаждается ощущением полета, пока никого нет рядом. Это прекрасное чувство, я тоже испытывала нечто подобное. Но важнее всего то, что меня внезапно охватила печаль за себя и за нее — мы обе так одиноки.
Следующие несколько дней я не ходила на склад бегать, но не выдерживала и следила за толстушкой. Сяо Цзюй каждый вечер отправлялась на пробежку, причем в любую погоду, с четырех часов утра до половины седьмого. Это длилось в общей сложности больше десяти дней. Мне внезапно захотелось заглянуть в душу человека, на которого я никогда даже не смотрела, поскольку сейчас я уже точно понимала, что Сяо Цзюй не бросит бегать. Я отлично понимаю, что по-настоящему дойти до такого состояния очень непросто, требуется демоническая воля и мощная уверенность, чтобы, когда тело утомлено, погружаться в чистый духовный мир, лететь, заставляя исчезнуть плоть и время. Этого оказалось достаточно, чтобы я посмотрела снизу вверх на ее душу. Я стыдилась бегать вместе с Сяо Цзюй, но понимала, что это абсурд.
И я пришла. Раз за разом я молча обгоняла ее, а когда бежала обратно, сталкивалась с ней лицом к лицу; мы заключили молчаливое соглашение, при этом вызывая друг у друга в душе сложные для понимания реакции. Вплоть до того, что, пробегая мимо, я тихонько повторяла: «Сяо Цзюй, давай!» В конце концов мы разговорились. Если бы тогдашняя двадцатитрехлетняя я относилась к себе как к простой работнице завода и прочувствовала всю серую безнадегу жизни, то перед лицом чьей-то чужой молодости, давно поглощенной собственными неудачами и тревогами, неспособной освободиться от мира, где все ее презирают, мне впервые стало бы стыдно. Сяо Цзюй рассказала, что на заводе готовятся к сокращениям, и если ее уволят — вернее не «если», а «когда», так как ее непременно уволят, — она станет обузой для своей семьи. Ей нужно похудеть только для того, чтобы найти себе хоть какую-то работу. Это единственный выход из положения. Я считала себя жалкой неудачницей, а свою работу — страшной скукотищей, унижающей мое достоинство, а кто-то готов за нее бороться. В памяти всплыли всякие мелочи. Я за всю жизнь никогда не опускалась до того, чтобы поразмышлять о такой важной теме, как средства к существованию, а ведь кроме Сяо Цзюй многие коллеги в бригаде мучительно думали, на что жить и как быть дальше, кризис занимал их мысли, окутывал неясным ужасом. Я жила с этими людьми в одну эпоху, дышала с ними одним воздухом, но при этом не только отстранялась, но еще и стыдилась, что у меня с ними одинаковая участь. Люди с особенной осторожностью скрывают этот ужас, притворяются, что плевать хотели на сокращения, и в этом загадка человеческой натуры. Однако Сяо Цзюй нечего было прятать, поскольку все на заводе мысленно ее уже уволили.
Я впервые сама приняла решение, не преследуя собственной выгоды. Нет, нужно сказать, что это было решение, раскрывающее душевные качества. Поскольку Сяо Цзюй не окончила полную среднюю школу и ее познания в области физики и химии практически равнялись нулю, то она с трудом понимала, как работать со спектрографом. Мастеру не хватало терпения ее учить. Она не хотела пресмыкаться и боялась утруждать кого-то, поэтому не осмеливалась попросить научить ее. Я решила лично обучить ее работе со спектрографом, отобрала часто встречающиеся типы стали и заставила ее тренироваться. Я открыла Сяо Цзюй мир хрома, ванадия, никеля, молибдена, вольфрама, марганца. В синем, зеленом и оранжевом изменении спектра первый опыт подобной работы осчастливил ее. Она радостно сгребла меня в охапку и закружила на месте. Когда я смотрела на ее улыбающееся лицо, меня переполняли самые разные эмоции, я наконец прочувствовала на себе страстную жажду жизни от человека, которого долгое время воспринимала предвзято. Малюсенький прогресс, одобрение между делом, и в ее душе постепенно ширилась надежда. Я никогда так не жила. Мне сейчас не интересно рассказывать, как закалялась воля этой глупой толстушки, да и себя я не считаю какой-то особо добродетельной. Не прошло и года, как Сяо Цзюй удалось похудеть, более того, она осталась на заводе. История отнюдь не несет в себе так называемый положительный заряд, скорее это лишь пример крайности. Я твердо уверена, что мало найдется людей, обладающих столь ужасающей решимостью. Я же могу лишь восхищаться ее несгибаемой волей. В двадцать три года я своими глазами видела, как человек на грани жизни и смерти тягается с судьбой; в ходе этой ожесточенной схватки пугает все — и жизненные прелести, и горести. Тогда я действительно разобралась в себе, а еще начала воспринимать мир таким, какой он есть. Я больше не пыталась убежать от реальности, постепенно полюбила все, что имела, и эти вещи засияли, как драгоценности: и синяя спецовка, и белое полотенце, и красная каска, и изоляционные сапоги и рабочие рукавицы, и даже холодная, но изящная трубка лазерного датчика; а еще пластиковые талоны на питание, эмалированная миска для еды и фирменный значок завода, где я работала. В зеркало я видела свежее юное лицо, ясные глаза и алые губы, и от меня веяло здоровьем. Моя жизнь, выкованная в цепочке уничижительных слов, могла принадлежать лишь убегающей Хун — Хун, которая обладает объемом, весом и мчится навстречу болезненному столкновению с молодостью. Я продолжала бегать.
3
Я перебралась в Гуандун тринадцать лет назад. Очень часто во снах я видела грохочущий поезд, перед глазами покачивался мой худосочный бегущий силуэт, раздавалось тяжелое дыхание, и словно множество ног торопливо оставляли отпечатки на моем спящем лице. Порой я просыпалась в незнакомом городе, где не имела постоянного жилья и стабильного заработка, а компанию мне составляла лишь тень. Сидеть в одиночестве в четырех стенах страшно, ты чувствуешь, как стены начинают сдавливать тебя со всех сторон, сжиматься, и в конце концов ты остаешься в удушливом склепе. Мне нужно было растрястись, пробежаться, нужно было безостановочно двигаться. Каждый раз, когда я оказывалась в незнакомом городе и снимала жилье, то выбирала места рядом с какими-то открытыми пространствами, например микрорайоны, где имелась баскетбольная площадка, круговая беговая дорожка или бульвар. В 2008 году я работала в Дунгуане в отделе маркетинга крупного торгового центра. Тогда я уже стала писательницей Сай Жэнь, в творчестве я нашла другой способ побега от реальности, сочинительство помогло мне пройти через личный мрачный ад и достигнуть райской прозрачности. Однако, хоть я и обнаружила, что путем сочинительства можно развеять одиночество, надо мной по-прежнему нависала огромная масса свободного времени. Я не сильна в том, чтобы заводить друзей, поскольку это требует много общаться и часто выходить из дома; я не смотрю телевизор, поскольку помехи и мельтешение на экране обнажают одиночество. Что до чтения, то книга может взбудоражить меня так, что я сама не своя, посреди ночи то хохочу, то рыдаю, бешено хлопаю себя по колену, колочу кулаками по кровати, но порой я внезапно соскакиваю с постели, а потом тело вспоминает о беге, и в этот момент мне нужно выйти на улицу. Да, я и правда странная особа.
На какой-то период времени мое расписание стало бессистемным, в восемь вечера меня клонило в сон, и я спала до часа ночи. После пробуждения сил было полно, я включала компьютер, и слова словно бы текли из пальцев, я ощущала мощное, как струи водопада, воодушевление, которое давало творчество. Но иногда я не могла написать и слова, и тогда надевала свободную пижаму, выходила на улицу и бежала на баскетбольную площадку. Девушка, с которой мы вместе жили, как-то раз сказала, что я могла бы найти успокоение в сексе. Она тоном первого учителя с загадочным видом сообщила мне, что раз уж я писательница, то сексуальный опыт принесет плоти и душе такую огромную радость, какую словами и не опишешь. А бегом делу не поможешь. Все потому, что она никогда не видела, чтобы я приводила на ночь парня, да и в фирме никто из молодых людей за мной не ухаживал. В ответ на ее предложение я по-дружески рассмеялась. Я и правда не чувствовала необходимости делиться своими воззрениями на секс с посторонней женщиной. Лично я считаю, что половой акт — это высшая степень одиночества. Даже если речь идет о двух любящих людях. Я считаю, что во время секса двое могут стать единым целым и в этот момент можно смешаться с жизнью и кровью своего партнера. Укусы, щипки, исступление и нежная ласка; невзирая ни на что твое тело проникает в тело партнера, вы становитесь единым целым. Это не просто физиология — в этот момент мы страстно хотим заключить в объятия души друг друга. Но после секса повисает молчание, чувствуется огорчение, поскольку полностью осознаем, что мы не один человек, ты — это ты, я — это я, как левое ухо и правое, два отдельных организма, и одиночество никуда не делось. Но мне, чтобы надолго стать с кем-то единым целым, нужно черпать от него тепло, чтобы мы стали частью жизни друг друга, превратиться в его крестраж[36], войти в его судьбу. Я раз за разом повторяла: «Давай еще, давай еще, я хочу еще, хочу снова вот так вот умирать». Это была Хун; или же секс и любовь из мира, каким его воспринимала Сай Жэнь, — печальный, насквозь пропитанный одиночеством, опасный наркотик. Помимо этого, я излишне увлекалась игорными домами; я всегда жила, считая время своим врагом. В грязных, прокуренных частных клубах для игры в мацзян[37] я тусовалась вместе с проститутками, содержанками, женами всяких богатеев, состоятельными бездельницами; сутки напролет я проводила за игрой, путая день и ночь, проигравшись до того, что у меня оставалось лишь мое перезрелое тело. С карточки исчезала целая куча денег. Испытывая страдания, словно от режущей боли, я начала искать работу в фирме, писала всякие бумажки, поддерживая свое существование. Но не прошло и полугода, как у меня случился рецидив игромании, я опять продула значительную сумму денег и снова оказалась в порочном кругу. Я не знаю, почему моя жизнь постоянно теряла контроль, но отчетливо понимаю, что любви, азартных игр и творчества достаточно, чтобы подтолкнуть меня к погибели. Стоит человеку к чему-то пристраститься, как он тут же теряет контроль над своей жизнью. Но странно, что за столько лет я редко когда встречала глупца, которому хотелось бы поклониться до земли; того, кто нырял бы в смертельную веру и несся бы навстречу погибели, такие люди существуют лишь в длинном списке выдающихся гениев: Ван Гог, Сань Мао[38], Кавабата Ясунари[39], Джек Лондон, Акутагава Рюноскэ[40], Толстой, Хэмингуэй, Хай-цзы[41]. А мы живем так рационально и заурядно, умеем останавливаться на краю пропасти, держать нос по ветру, просчитывать наперед плюсы и минусы. Мне суждено быть неудачницей из-за неизлечимой зависимости и утраты контроля. Но я все-таки не гений, а обычный человек, поэтому я ни за что не стану кончать жизнь самоубийством, я хочу нахально и банально жить. В лучшем случае окружающие станут тыкать мне в спину и называть психованной. Но бег — единственный способ возродить надежду, снова и снова гордиться собой, клянясь, что жизнь — это духовное путешествие; я бежала в ночной темноте и становилась смелее, хваталась за веру в жизнь и раз за разом вырывалась из бездны.
Я проснулась в половине второго ночи. Снова надела чистую пижаму, спортивную обувь и поспешила на баскетбольную площадку под окнами моего общежития. Но в тот раз я опять обнаружила, что там уже кто-то бегает. Это оказался коллега, разработчик из отдела планирования Сяо Ло. Я трижды окликнула его, и только тогда он заметил меня. Мне не хотелось насиловать чужой взор своими пробежками, раз место занято, то придется идти на пустырь. Но внезапно Сяо Ло замедлился, подошел ко мне и спросил, смогу ли я сходить с ним перекусить. От такого приглашения трудно было отказаться, мне кажется, никто в нашей фирме не отказался бы сопровождать Сяо Ло.
Это было в августе 2008 года, разработчик отдела планирования Ло Минвэнь приехал из уезда Вэньчуань, что в провинции Сычуань. Его жена и семилетняя дочь погибли в том ужасном землетрясении[42]. Компания собрала для него деньги, но он их не взял. С тех пор Сяо Ло увяз в огромном горе, из лап которого невозможно было вырваться, редко появлялся в офисе, часто напивался вдрызг. Несмотря на это, руководство компании не уволило его, напротив, несколько раз начальники приходили к нему в общежитие с подарками, чтобы утешить и справиться о здоровье. Все коллеги разговаривали с Сяо Ло с большой осторожностью, чтобы нечаянно не коснуться оголенного нерва, но в случае с Сяо Ло он весь был одним таким оголенным нервом.
Мы пошли в ресторан, где готовили хого[43]. Сяо Ло заказал ломтики говядины с жирком, говяжьи фрикадельки, говяжий желудок и китайскую капусту. Я рассмотрела его лицо, сухое и пожелтевшее, впалые щеки, обтянутые кожей, потускневшие глаза с сеточкой красных сосудов, обветренные потрескавшиеся губы. Жирные длинные волосы свисали на лоб. Поскольку Сяо Ло только что закончил бегать, от него сильно разило потом, но я не отворачивалась. Наклонившись над горячим паром, он выловил для меня две фрикадельки.
— Не хочу погружаться в сон, только поэтому встал и пошел бегать, — смущенно объяснил он. — Даже алкоголь не помогает избавиться от этих страшных снов, только когда набегаюсь так, что валюсь с ног, могу заставить себя чуток поспать.
Я не хотела смотреть ему в глаза и не спрашивала, что ему снится, но Сяо Ло сам принялся рассказывать. Он поведал мне, что тела жены и дочки так и не нашли, наверное, их погребло под завалами. А еще он описал мне свой странный сон, сказал, что я, как писательница, должна разобраться. Действие сна происходит на разрушенном старом заводе, пустынном, словно кладбище, Сяо Ло лежит на животе на полу и смотрит в щель, а там его жена и дочь; они просовывают в щель руки, моля о спасении, и полными ужаса глазами смотрят друг на друга, вернее нет — они полными ужаса глазами в упор смотрят на смерть, однако не слышно никаких криков. Сяо Ло сказал, что до них рукой подать, но в то же время не достать; потом он исправился, сказав, мол, во сне он знает, что жена и дочь уже в другом мире, щель маячит перед глазами, но до родных не дотянуться, они уже на том свете.
Я, остолбенев, уставилась на него, удивляясь, что сон настолько конкретен, а Сяо Ло внезапно повысил голос:
— Понимаешь? Я уже пережил ужасную погибель…
Поскольку в завалах была щель, туда проникал воздух, поэтому жена и дочка так долго умирали, и весь этот процесс Сяо Ло, находясь в другом мире, переживал с ними, каждую минуту и каждую секунду. Внезапно он начинал задыхаться и только тогда просыпался в собственной постели весь в поту. Сяо Ло прикрыл глаза и сказал:
— Писательница, хочу, чтоб ты мне кое в чем помогла.
Через два дня, пятнадцатого числа седьмого лунного месяца[44], по обычаям его родного уезда нужно было приносить жертву предкам. Поскольку полагалось запускать петарды и жечь жертвенные деньги, церемонию можно было проводить только в захолустных уголках, где мало кто живет. Сяо Ло попросил меня написать молитвенный текст для поминания покойных, но я никогда в жизни ничего подобного не писала. Колеблясь, я все же согласилась. Все потому, что я вспомнила похожий эпизод в романе «Сон в красном тереме», когда Оугуань сжигала ритуальные деньги, принося жертву душе покойной Яогуань, и за этим занятием ее застала в саду пожилая служанка, а Баоюй, ставший свидетелем происходящего, заступился за девочку[45]. Я отлично понимала, что для поминовения покойных нужно подготовить довольно торжественный текст, многие люди опускают эту часть обряда, но в этот раз Сяо Ло непременно нужен был молитвенный текст, как же я могла его огорчить.
В тот день я пошла вместе с ним. Как только стемнело, мы отправились за стройплощадку неподалеку от подножья гор, где не было других жилых домов. Там нашлось место, где были свалены в кучу деревянные рейки и стальные балки. Сяо Ло поставил столик для курильницы, а на него два вида фруктов, рыбу и мясо. Разложил две маленькие пачки ароматной бумаги на земле, на которых я увидела напечатанные иероглифы «Упаковка загробных денег[46] на праздник Чжунъюань», а дальше приписку от руки: «Для покойной жены рода Ло». Сяо Ло разложил стопочки для жены и для дочки. Он сидел на корточках и с очень набожным видом перебирал бумагу, аккуратно и нежно. Должно быть, он принял душ, волосы были чистыми, а еще он надел белую футболку. Я практически чувствовала исходивший от Сяо Ло запах мыла. Он достал три курительных свечи, держа их вместе, поджег, затем встал на колени, несколько раз поклонился, воткнул свечи в грязь и поднялся. В этот раз мы не произнесли ни слова. Сяо Ло вытащил несколько петард, жестом велел мне отойти и не стоять слишком близко; я сделала два шага назад и закрыла руками уши. Прокатилась череда взрывов, по земле стелился густой дым от курительных свечей. Сяо Ло снова присел на корточки и начал жечь ритуальную бумагу. Я передала ему молитвенный текст. Когда Сяо Ло дочитал до слов «я бы страстно хотел отправиться за вами под землю, чтобы снова воссоединиться с семьей», то внезапно зарыдал. У меня тоже на глаза навернулись слезы. Пламя разгоралось. Сяо Ло, судорожно всхлипывая, дочитал текст, а потом бросил его в огонь.
Я положила на землю красные кирпичи; мы сидели перед костром, пепел кружился в воздухе, оседая на волосах. Потихоньку огонь догорел, ритуальные деньги, потрескивая, съежились. Сяо Ло вдруг заговорил:
— Знаешь, почему я только что так громко рыдал?
Я с недоумением уставилась на него: неужели не от горя? Ло повернулся ко мне лицом и продолжил:
— В прошлый раз я рассказал тебе о своем сне, но на самом деле это еще не все. — Он снова не выдержал и заплакал. — Когда я просовываю ладонь в ту щель, то чувствую, что меня тянет вниз какая-то сила, и тут я наталкиваюсь на холодную как лед руку. И во мне бьется одна только мысль: я не хочу умирать вместе с ними! Я хочу убежать, не хочу умирать! Я тут же отдергиваю руку. Но… Почему даже во сне я раз за разом не могу притвориться, что хочу пойти вместе с ними? Этот сон каждый день мучает меня, мне стыдно жить, симулируя горе от утраты жены и дочери. Чтобы поверить в себя, я даже несколько раз забирался на крышу… Но я по-прежнему хочу жить…
Вот он, настоящий источник боли. Я понимала этого мужчину, устраивавшего пробежки посреди ночи. Это жизненное противоречие ранило его. Нельзя испытывать натуру перед лицом катастроф и смерти. Когда он успокоился и привел мысли в порядок, то столкнулся с упреками и позором, которым сам себя и подверг. Бег — это своего рода герметичная анестезия, кратковременная ссылка, а сон после физического измождения давал передышку и его душе.
Так что излишне было волноваться о Сяо Ло, врожденные инстинкты велели ему жить дальше, пусть даже всю жизнь неся на своих плечах тени ушедших близких, хотя лично я верила, что рано или поздно и для Сяо Ло наступит весна, снова пробьются свежие ростки, снова расцветут яркие цветы.
Я все реже видела Сяо Ло на баскетбольной площадке. Однако мой случай, очевидно, куда безнадежнее. Я не могу объяснить, почему я, в жизни не испытавшая настоящей боли, ощущала ее разлитой вокруг себя.
4
Осенью прошлого года я брала интервью у одного чудака из Дунгуаня. Звали его Сюэ Цзюнь, и работал он на обувной фабрике. В 2012 году он стартовал из города Жуйцзинь в провинции Цзянси и за сто сорок один день пробежал двадцать пять тысяч
— Если б я не бегал, то был бы простым крестьянином.
Услышав это признание, я рассмеялась. Сай Жэнь, если бы ты не писала, то с помощью чего подтверждала бы собственное существование? Однако Сюэ Цзюнь стал героем, ему казалось, что в остальном жизнь лишена смысла. Он бежал к успеху. Бег — это его своеобразный бизнес. Я отличаюсь от него тем, что даже если бы не превратилась в Сай Жэнь, то существование Хун по-прежнему казалось бы мне чрезвычайно значимым и состоятельным.
Однажды во время литературного салона ко мне подошел незнакомец и спросил, не доводилось ли мне жить в уезде Лунмэнь. Я, кивнув, ответила, что прожила там два года. Он представился, сказал, что увлекается фотографией и хотел бы подарить мне несколько снимков. Он передал мне пачку фотографий, и когда я перебирала их по одной, то на глаза навернулись слезы. Сняты они были, вероятно, году в 2006, я тогда как раз жила в Лунмэне. На снимках я посреди ночи бегу по площади, закусив губу, с маленьким надутым личиком, такая недовольная, а красный свет уличных фонарей бьет в глаза. Я похожа на дикого зверька, столь же свирепая и злая. На мне облегающая футболка, но нет лифчика; грудь, увенчанная двумя выпуклыми точками, гневно выставлена и вызывающе вздымается, почти вырываясь из-под одежды. Да, вот она, убегающая Сай Жэнь: дикая, необузданная, а внутри тела — мотор. Она мчится в темноте, пробудившись в бесконечном одиночестве, плотно сжимает кулаки, бежит в сторону двери, которая принадлежит ей.
Ли Ланьни. В пустоши никого. История болезни одного пациента с депрессией
В пустоши никого. Твое тело, душа, твои составляющие хунь и лин[49] расходятся и блуждают в долине, покрытой мраком смерти. Эта пустошь не имеет ни границ, ни предела, в ней нет счета дням и месяцам, и ты находишься не в реальном мире — ты в этой пустоши. У тебя есть глаза, но они не видят, есть уши, но они не слышат, есть рот, но он безмолвен. Ты передвигаешься на ощупь, ползком. Ты касался лица смерти и знаешь, что это лицо имеет точёные черты, оно свежее, гладкое, здоровое, юное, с ощутимыми контурами улыбки.
Раковую опухоль оперировали три раза, провели пять курсов лечения. С апреля 2003 года и вплоть до сего дня нужно постоянно принимать антидепрессанты: сероксат, буспирон, тафил. Каждый день на ум приходит мысль — жить тяжелее, чем умереть.
И каждый день ты должен стирать из своей памяти эту постоянно возникающую фразу.
Люди часто спрашивают:
— Что ты сейчас пишешь?
Ничего не пишу.
— Тогда чем же ты занимаешься?
Я мысленно отвечаю: изо всех сил стараюсь жить!
Так как же я заболела депрессией?
То, что я вошла в кабинет врача-специалиста по психогигиене в больнице Пекинского университета в городе Шэньчжэнь, было совершенной случайностью. В регистратуре отдела специальной медицины маленькая медсестра с маленькими глазами и маленьким лицом сказала, что в больнице недавно появилось правило: чтобы получить рецепт на снотворное, необходимо посетить врача.
Ли Ланьни стояла перед психиатром, табличка в регистратуре свидетельствовала о том, что он имел степень доктора наук.
— Я пришла сюда не на осмотр. Хочу, чтобы мне выписали снотворное. Я в нем часто нуждаюсь. Прошу, выпишите мне побольше.
— Я могу выписать лишь на семь дней.
— Тогда выпишите мне дозу побольше. Назначьте мне за раз принимать две таблетки. Эуродина, например, мне однажды пришлось принять целых четыре штуки, а на следующий день я не могла нормально ходить по комнате, пошатывалась, натыкалась на стены, не могла поворачиваться.
— То, о чем вы говорите, симптомы бессонницы.
Ли Ланьни с подозрением подумала: «Я трачу столько времени впустую, полдня нужно выпрашивать несколько таблеток…»
— Мне трудно засыпать. Даже после приема лекарства засыпаю только в час-два ночи, а около четырех просыпаюсь и потом уже не могу заснуть.
Доктор неожиданно выпрямился, а затем подался вперед. Его глаза блестели. Будто сотрудник наркоконтроля почуял подозрительный запах.
Поделиться книгой: