Помоги проекту - поделись книгой:
Матросы по очереди приглашали Федьку в кубрики. Он снова и снова рассказывал о том, как в деревню нагрянули немцы, как немецкий офицер приказал семьи коммунистов и красных командиров повесить на воротах их домов и поджечь дома; о том, как ему, Федьке, удалось спрятаться в погребе и потом убежать из горящей деревни. Суровели лица людей, слушавших мальчика, крепко сжимались кулаки, так что на загрубевших ладонях проступала из-под ногтей кровь. Матросы долго сидели молча, пожирая пространство жесткими ненавидящими взглядами. Потом как-то все встряхивались, наперебой угощая Федьку то куском сахару, то нивесть откуда взявшейся шоколадкой. Те, кому нечем было одарить мальчика, осторожно поглаживали его по голове и утешали неожиданно охрипшими голосами:
— Ничего, брат. Держись!
И Федька держался. Он больше не плакал. Даже жестокие воспоминания о трагических событиях в деревне не могли выдавить у него слез. И не потому, что поутихла боль, а потому, что он, собрав все свои душевные силы, сумел запрятать ее внутрь. И, может быть, именно оттого, что Федька боялся, как бы эта боль не вырвалась наружу, он стал сосредоточенным и суровым, сразу как-то повзрослел. Только к Семену он относился с той сдержанной лаской, которая присуща подросткам.
От Семена он почти не отходил. Если Семен заступал на вахту, Федька тоже надевал старый Семенов бушлат, карабкался на сигнальный мостик и не сходил оттуда до тех пор, пока не сменялась вахта. В свободные минуты Семен начал потихоньку обучать Федьку сигнальному делу. Федька обладал той неуемной любознательностью, которая отличает деревенских мальчишек, и проявил незаурядную настойчивость в изучении флажного семафора. Он с увлечением читал книги свода сигналов, отыскивал в них пояснения тех или иных сочетаний, и все они казались ему очень значительными. Занятия отвлекали его от навалившегося на него горя, он иногда совсем забывался, бойко помахивал флажками и весело спрашивал:
— Как получается, дядя Семен?
Движения у него были еще неловкими, буквы обозначались нечетко, но Семен хвалил:
— Здорово! Ты, брат, скоро форменным сигнальщиком станешь.
И Федька радостно смеялся, голосок у него становился звонким и переливчатым, как колокольчик.
Семен тоже смеялся счастливым раскатистым баском. «Ишь ведь, радуется. Как воробей солнышку», — думал он, ласково глядя на Федьку. Но лицо Семена тут же омрачалось, когда он вспоминал, что после того как корабль вернется в базу, им придется расстаться. В тот день, когда он привез Федьку на корабль, командир сказал:
— Пусть пока у нас побудет, а вернемся в базу — отправим в тыл. Учиться парню надо.
«Да, надо учиться, — мысленно соглашался с командиром Семен. — И опять же война. Незачем мальцу тут быть». Но расставаться все-таки не хотелось, привязался Семен к мальчишке, прикипела душа к этому обездоленному созданию, напоминающему Семену о своей деревне, О своем тоже нелегком сиротском детстве. И чем ближе подходил корабль к базе, тем тоскливее становилось Семену.
Когда до базы оставалось всего несколько миль, Семен поднялся на мостик и, потоптавшись у трапа, решительно шагнул к командиру.
— Разрешите обратиться, товарищ капитан третьего ранга?
Командир обернулся. У него было осунувшееся лицо, воспаленные от бессонницы глаза, потрескавшиеся на ветру губы.
— Что у вас, Никифоров? — устало спросил он.
— Насчет мальчонки разрешите доложить. Шибко способный к сигнальному делу парнишка.
— Ну и что же?
— Просьба есть всей команды: нельзя ли его юнгой на корабле оставить?
— Не положено, Никифоров. Тут война. Надо его в тыл отправить.
— Не хочет он. Да и к кому его отправишь? Сирота.
— Поедет в детдом. Учиться мальчику надо. Кто знает, сколько еще продлится война…
— Так мы его тут учить будем, товарищ командир! Штурман вон наш учителем работал. Согласен обучать мальчонку.
Командир обернулся к стоявшему за пеленгатором штурману. Тот согласно кивнул, хотел что-то сказать, но не успел — с сигнального мостика крикнули:
— Самолеты, правый борт — пятьдесят…
Тревожная трель колоколов громкого боя взметнулась над кораблем. По палубе рассыпался дробный стук каблуков сотен людей, бегущих из кубриков и кают на свои боевые посты.
Никифоров бросился к трапу и в несколько секунд оказался на сигнальном мостике. Отсюда, сверху, хорошо был виден весь корабль, ощетинившийся стволами пушек и пулеметов. Эсминец увеличил ход и, чуть накренившись на левый борт, разворачивался навстречу самолетам, чтобы уменьшить видимую ширину и снизить вероятность попадания бомб. Семен отыскал взглядом самолеты. Три постепенно увеличивающиеся точки. Они шли прямо на корабль на высоте около тысячи метров.
Загрохотали автоматические пушки, — казалось, кто-то забегал по железной крыше. На пути самолетов встали небольшие, напоминающие куски ваты облачка разрывов. Самолеты, проскочив между ними, приближались.
Горохом рассыпались пулеметные очереди, и почти тотчас же в уши ворвался противный, все нарастающий свист. Семен инстинктивно втянул голову в плечи и ухватился за поручни. Корабль дрогнул, точно испуганный конь, и метнулся в сторону. У левого борта один за другим встали три огромных султана воды. «Мимо!» — облегченно вздохнул Семен, следя за удаляющимися самолетами. И вдруг услышал позади себя крик:
— Смотрите! Смотрите, дядя Семен! Поворачивают!
Самолеты действительно разворачивались для нового захода.
— А ты что тут делаешь? — строго спросил Семен. — А ну, марш в кубрик!
Федька послушно пошел к трапу, но вниз не спустился, увидев, что Семен опять смотрит на самолеты.
Теперь они заходили с кормы и шли на гораздо большей высоте. Корабль готовился к новой схватке, снизу доносились хриплые крики командиров орудий, в динамиках боевой трансляции стоял треск. Снова захлопали пушки, сердито зарычали пулеметы.
Самолеты были уже почти над самым кораблем. Семен видел, как первый самолет свалился в пике и от него отделилась маленькая черная капля. «Бомба!» — отметил про себя Семен и следил за ней до тех пор, пока она не упала метрах в двухстах за кормой. «Мимо», — опять отметил Семен и снова поднял голову. В это время раздался страшный грохот, что-то сильно толкнуло Семена в плечо и отбросило к другому борту.
…Когда он очнулся, все еще грохотали пушки, где-то в стороне рвались бомбы. Прямо над головой висел бледно- голубой квадрат неба. Самолетов не было видно, только острый наконечник мачты вычерчивал в небе замысловатые кривые. Мачта казалась какой-то голой, чего-то на ней недоставало. И вдруг Семен увидел, что гафель срезан, торчит только маленький, похожий на сломанный сук кусок. Военно-морской флаг с обломком гафеля сбит и висит почти над самой головой, запутавшись в фалах. Вот-вот он сорвется, и его унесет за борт. Семен вздрогнул. Он попытался встать, но плечо резануло острой болью, и Семен со стоном свалился на палубу.
Глухо, точно откуда-то издалека, до него донесся слабый голос:
— Дядя Семен, что с вами?
— Флаг! — прохрипел Семен и опять потерял сознание.
Он очнулся от сильного толчка. Целый каскад брызг посыпался на него сверху. «Должно быть, бомба разорвалась у самого борта, — сообразил Семен. И опять вспомнил: — А флаг?» Он открыл глаза и сразу же увидел его. Сине-белое полотнище трепетало на ветру чуть пониже гафеля. Сначала Семен не понял, на чем оно держится. Потом увидел Федьку. Тот стоял на рее, обвив худыми ручонками мачту, почти сливаясь с ней и прижимаясь к ней так плотно, точно хотел втиснуть в нее свое хрупкое тельце. Правой рукой он цепко ухватился за верхний угол флага, а нижний угол держал в зубах. Видимо, корабль шел полным ходом, и ветер наверху был сильным. Флаг то спокойно полоскался в прозрачной синеве неба, то туго трепетал на ветру, хлопая Федьку по лицу, по рукам, обвивая его хрупкое тело.
«Сорвется», — с тревогой подумал Семен. Но вот он увидел, что на помощь Федьке по мачте лезет сигнальщик матрос Гречкин. Семен хотел что-то крикнуть, но тут над ним склонилось широкое корявое лицо корабельного врача и заслонило Федьку и Гречкина. Семен не видел и не чувствовал, как ему бинтовали плечо, как, привязав к носилкам, спускали по трапу вниз. Сознание вернулось к нему уже в кают-компании, превращенной в лазарет, и первым внешним восприятием был тревожный голос Федьки:
— А руку не отрежут?
— Нет, — успокаивающе рокотал басок корабельного врача. — Кость только чуть-чуть задело.
«Должно быть, про меня», — решил Семен и спросил — Про чью это вы рану, доктор?
— Вот видишь и заговорил твой дядя Семен! — весело сообщил Федьке доктор и спросил: — Ну, как себя чувствуешь, Никифоров? Болит плечо?
— Есть маленько. До свадьбы заживет. Улетели?
— Улетели, да не все.
— Дядя Семен, одного сбили! Вы бы видели, как он падал! Хвост длиннющий из дыма протянулся, — радостно затараторил Федька. — А потом как в воду шлепнется! Все равно что бомба взорвалась…
«Ишь ведь, чирикает, что тебе воробей», — ласково отметил Семен и спросил — Не страшно было на мачте-то?
— Не-е. Я привычный. Мы до войны знаете как по деревьям лазили?..
В кают-компанию вошел командир.
— Ну, как дела, Никифоров? — спросил он.
— Жив, товарищ командир. Так, царапнуло малость.
— Главное, что жив. А четверых — насмерть.
Командир подошел к иллюминатору и долго смотрел задумчивым, грустным взглядом на тяжело вздыхавшее за стеклом море. «Жалеет», — отметил про себя Семен. Он подумал о том, что командиру, наверное, вдвойне тяжелее переживать гибель каждого матроса — ведь помимо обычной человеческой жалости он испытывает еще нечто большее. На нем держится корабельная семья, он — ее глава, он учит и воспитывает матросов, заботится о каждом члене экипажа, как заботится о своих сыновьях отец. Семен не помнил своего убитого кулаками отца, но он, наверное, был таким же вот строгим и заботливым. «Вот и Федька тоже без родителей. Мать повесили, отец, может, тоже убитый. Кто теперь станет мальчонке заместо отца?»
— Как с парнем-то будем? — спросил Семен.
Командир медленно обернулся, встряхнул головой, словно отгоняя грустные мысли, и, подойдя к Федьке, долго смотрел на него. Федька весь как-то сжался, ожидая решения своей судьбы, и умоляюще смотрел на Семена, словно все зависело именно от него. А Семен таким же умоляющим взглядом смотрел на командира. Наконец тот твердо сказал:
— Пусть остается. Вы слышите, юнга Васильев?
— Так точно! — вытянулся Федька. И его лицо расплылось в счастливой улыбке.
Так и остался Федька на корабле…
ПОСЛЕ ШТОРМА
Четверо суток штормило. На пятые ветер стих, а когда на горизонте показалось дрожащее марево огней родной гавани, улеглось и море. Матрос Иван Гвоздев, вспомнив, что под утро ему заступать на вахту, подумал: «Хорошо, что шторм утих, вахта будет спокойной».
Его разбудили в половине четвертого. Наскоро умывшись, Гвоздев потеплее оделся и поднялся на палубу. Вахтенный офицер проверил, знают ли свои обязанности молодые матросы, впервые заступающие на вахту. Из старослужащих спросил только Гвоздева. Гвоздев доложил четко и довольно бодрым голосом, хотя в душе был несколько обижен тем, что офицер равняет его с молодыми матросами.
Впрочем, Гвоздев уже привык к тому, что в последнее время многие стали относиться к нему с недоверием. Три года он был прилежным матросом, а вот на четвертом все пошло, как говорил дед Щукарь, наперекосяк. То по рассеянности швабру за борт выкинет, то забудет весла из шлюпки убрать, то кранец потеряет, — словом, стал самым нерадивым матросом в боцманской команде. Главный боцман корабля мичман Седов и так и этак пробовал подойти, чтобы узнать, что у него на душе, почему не ладится служба. Но ничего не сумел выведать у замкнувшегося вдруг матроса.
А причина была самая обыкновенная: Иван Гвоздев влюбился в библиотекаря матросского клуба Клаву Полуэктову. Виновата в этом была, видимо, не только Клава, но и весна. Она щедро заливала теплом и светом помолодевшую в новом убранстве землю, развесила по городу белые и розовые дымки зацветающих яблонь и вишен, напоила воздух густым запахом земли, цветов и трав. От этого пьянящего аромата Иван шалел, его не покидало смутное беспокойство и какая-то непонятная тоска, ожидание чего-то, что непременно должно случиться. И вот случилось…
Иван зачастил в библиотеку. Он подолгу рылся
С тех пор Гвоздев почувствовал себя глубоко несчастным. Он похудел, лицо его осунулось, широкие скулы выступили еще больше, взгляд глубоко посаженных глаз стал жестким и холодным.
— Совсем ты, брат, вышел из меридиана, — сочувственно сказал штурманский электрик Павлик Федосов, встретив Ивана в матросском клубе. — С чего бы это?
С Павликом они дружили давно, Иван не раз намеревался рассказать ему о Клаве, но все не было подходящего случая. А сейчас понял, что Павлик и сам догадывается, и промолчал.
— В библиотеку, значит, ходил, — спокойно отметил Павлик и взял у Ивана книгу. — Так, стишочки почитываешь!
Он сказал это таким тоном, как будто в стихах было что-то предосудительное.
— Стихи, — поправил Иван.
— Может, и сам сочиняешь? — подозрительно спросил Павлик.
— Не пробовал.
— А ты попробуй. Им, — Павлик кивнул в сторону библиотеки, — им это нравится.
С тех пор Иван начал потихоньку пописывать стихи. Он стал уединяться, редко участвовал в тех незатейливых развлечениях, которыми скрашивали вечера в матросском кубрике. Особенно легко получались стихи во время ночных вахт, когда никто не мешал думать.
Вот и сейчас Гвоздев ходил по юту и сочинял:
А звезды уже гасли — начинался рассвет. Море окончательно улеглось, стало гладким, как слюда. Лишь у борта глухо ворковала волна да где-то в шпигате хлюпало, точь-в-точь как в худом сапоге. Иван окинул взглядом багровеющий горизонт. Он был чист. Слева, в ковше гавани, деловито пыхтел черный, как жук, рейдовый буксир — неизменный портовый трудяга просыпался раньше всех.
И вдруг почти под самой кормой Иван увидел рогатый черный шар.
«Мина!»
Она лениво колыхалась метрах в пяти-шести от борта, все ближе и ближе подплывая к кораблю. Наверное, штормом ее сорвало с якоря где-то в море и прибило волной на рейд. Черная рогатая смерть. Она уже метрах в четырех от борта. Еще несколько минут, а может быть, секунд и… Триста килограммов взрывчатки. Что же делать?
— Мина под кормой! — изо всей мочи крикнул Иван и прыгнул за борт.
Он не слышал, как его крик подхватили другие вахтенные. Он осторожно подплыл к мине и, стараясь не задеть колпачков, начал потихоньку отталкивать от борта. Ему удалось оттолкнуть ее метра на три, и он облегченно вздохнул. Теперь Иван слышал торопливый звон колоколов громкого боя, дробный топот ног по металлической палубе, четкие слова команд, разносимые электромегафоном:
— Аварийной партии на ют!
— Шлюпку с правого борта — на воду!
Голос командира, как всегда, спокоен, он вселяет в Ивана уверенность, что все будет хорошо. Иван тоже успокаивается, действует расчетливее, приноравливается к ленивой зыби и все дальше и дальше отталкивает мину от борта.
Подошла шлюпка. Ивану подали конец. Нащупав на стальном теле мины рым, Иван привязал к нему пеньковый трос. Шлюпка начала буксировать мину в море, а Иван поплыл к трапу. Силы уже покидали его, и он долго не мог выбраться на нижнюю площадку трапа, зацепившись карманом бушлата за окованный железом угол. Но вот чьи-то сильные руки подхватили его, бушлат затрещал, и Иван оказался на площадке.
Когда его, поддерживая под руки, подняли на палубу, подошел командир.
— Молодец, Гвоздев! Спасибо. — Командир обнял матроса.
Иван вежливо отстранился, стараясь, чтобы командир не выпачкался о мокрый, с жирными пятнами мазута, бушлат, и смущенно пробормотал:
— Так ведь у самого борта была…
— Вы приняли единственно правильное решение, — сказал командир.
— Сообразил! — подхватил кто-то из матросов.
— Смелый, черт! — восхищенно поддержал другой.
Смущенный столь необычным вниманием к себе, Гвоздев потихоньку выбрался из толпы и пошел в кубрик. За башней он остановился и долго смотрел, как шлюпка буксирует мину в море. Там ее подорвут. Высоко в небо взметнется столб воды, прокатится над морем гулкое эхо, и все будет кончено. А могло быть… Только теперь Иван отчетливо представил, что могло быть, и ему на какое-то мгновение стало страшно. Это была просто запоздалая реакция, страх прошел тут же, мысли Ивана вернулись к привычным житейским заботам. Он вспомнил, что порвал бушлат, и стал разглядывать его.
Подошел Павлик Федосов и сказал:
— Вот если бы Клава сейчас тебя увидела…
— Что ты, что ты! — замахал руками Иван, испугавшись одной мысли о том, что Клава могла застать его в таком растерзанном виде. И, прилаживая карман, сокрушенно вздохнул: — Бушлат-то совсем новый. Жалко.
Поделиться книгой: