Помоги проекту - поделись книгой:
К тому же Кожебаткина не любили: он был беспокойным и малоприятным стариком. Он, к примеру, прирезал себе землю за счет участка родителей Юки и демонстративно высадил там шиповник. На собраниях Кожебаткин всегда негодовал громче всех, зачитывая по бумажке список претензий и требуя немедленно судить неплательщиков, коммунальщиков, а иногда и саму председательшу. Все вьюрковские дети знали, что за одно уворованное яблоко Кожебаткин обязательно вычислит их и явится к родителям. Даже Тамара Яковлевна и Зинаида Ивановна старались побыстрее уйти, встретив на улице распираемого недовольством и активностью пенсионера.
Дачники заметили, что Кожебаткин стал собирать все подряд. Он обрывал нестерпимо кислый девий виноград, сухие прошлогодние ягоды шиповника, подбирал огрызки и косточки, громко шебуршился ночью в помойке. Половину найденного Кожебаткин тут же запихивал в рот, а остальное прижимал дрожащими руками к груди и уносил. Ходил он теперь в одной и той же полосатой пижаме, которая становилась все грязнее. Сразу было понятно, что умственные дела пенсионера плохи. Никита Павлов считал, что это голодное, возможно, блокадное детство проснулось в Кожебаткине. Ведь безвыходные теперь Вьюрки даже нестарому и здоровому человеку могут показаться осажденными. Но никто не знал, как прошло детство пенсионера, да и юность тоже, и кем он раньше работал — хотя из-за его стремления всех судить и посадить кое-кто из соседей подозревал, что он этим по долгу службы и занимался, а теперь скрывает из-за вечно меняющихся оценок эпохи.
Разговаривать Кожебаткин перестал. Одним из первых в этом убедился Валерыч, и именно кожебаткинская метаморфоза окончательно утвердила его в решении покинуть Вьюрки любым способом. Он встретил Кожебаткина ранним утром, тот семенил по обочине навстречу, прижимая к груди обглодок кукурузного початка.
— Здорово, — кивнул Валерыч.
Кожебаткин резко повернул к нему сухое личико, шевельнул носом и промолчал. Втянул ноздрями воздух, с отчетливым наждачным звуком поскреб быстро-быстро щеку и пошел дальше.
А как-то ночью проснулась в дачной кухоньке Юлька-Юки. Хоть Юки и красилась в радикальный черный и носила стальной прыщик пирсинга в пупке, ей было пятнадцать и к одинокой жизни она не привыкла. Юки спала в кухонном домике, потому что там успели поставить новую дверь с крепким замком. Родители потихоньку обновляли дачу и как раз уехали на пару дней договариваться о стройматериалах, когда Вьюрки неведомым образом замкнулись.
Юки проснулась от ночного шороха и лежала, ждала, когда сон возьмет верх над тревогой. Вдруг отчетливо грохнуло за стеной. Кто-то задел бочку для дождевой воды, а потом прохрустел вдоль стены по гравию. Сразу стало холодно и тоскливо. В углу возле раскладушки стояла швабра, Юки захотелось взять ее и вылететь на улицу с криком «кто здесь?», чтобы закончить все разом и взглянуть на те неведомые фигуры, о которых во Вьюрках многие вполголоса говорили. Юки скатилась с раскладушки и подползла к окну. Начала потихоньку выпрямляться, щурясь, как будто надеялась, что если ей будет плохо видно, то и ее будет плохо видно. Пыльный край шторки лег на лоб, Юки поднырнула под него и распахнула глаза.
В огороде копошилось что-то крупное, морщинистое, голое. По бокам у существа шевелились острые отростки, похожие на ощипанные крылья, а головы не было. Юки взвизгнула и сдавила пальцами край подоконника, а спустя секунду поняла, что это не крылья, а локти, и голова есть, просто свешивается низко. По ее огороду, прижимаясь к земле и настороженно вытянув шею, ползает голый Кожебаткин и грызет, не срывая, кабачки.
Он воровато оглянулся, по подбородку стекал липкий сок.
— Уходите! — севшим голосом крикнула Юки, барабаня согнутыми пальцами по стеклу. — Перестаньте! Вы больной!
Она была воспитанной девочкой и даже сейчас не решилась перейти на «ты». А Кожебаткин вдруг страшно испугался, сорвался с места и нырнул в малинник. Колючие ветки сомкнулись над ним, покачались и успокоились, и огород снова дремал под луной, как будто ничего не было.
Наутро выяснилось, что кто-то ограбил магазин. Точнее, деревянный ларек недалеко от исчезнувшего поворота, в нормальные времена снабжавший Вьюрки продуктами. Торговала в нем усатая, всегда завернутая в шаль Найма Хасановна. На одном из собраний было решено, что отныне магазин считается складом, с которого можно брать продукты только в случае крайней необходимости, под надзором Наймы Хасановны, записывавшей, кто, сколько и почем взял. Сначала она брала деньги, но дачники все чаще просили записать в долг, и денежный оборот сошел на нет.
Вор разбил окно и вытянул все, что смог достать через решетку, — несколько пачек макарон, сахара и манной крупы. Собравшиеся поужасаться дачники разговорились и выяснили, что это не первый случай за последние несколько дней. У кого-то уменьшилось количество огурцов и помидоров в огороде, у кого-то пропала мука, буквально только что стоявшая в шкафу, а у рыбачки Кати исчез садок с еще живыми голавлями — она, правда, грешила на кошек. Громче всех негодовала Света Бероева: у нее унесли гречку прямо из подпола.
Все понимали, что ограбил и магазин, и соседей не безликий «кто-то», а сошедший с ума Кожебаткин. И странное поведение его давно заметили, и внезапную страсть к собирательству, и на своем участке его видела не только Юки. Валерыч и вовсе наблюдал, как Кожебаткин трусит к своей даче с его, Валерыча, сахарницей в руках, но там осталась всего пара кусочков рафинада, да и связываться с ненормальным стариком показалось неудобно и гадко.
Бероеву так не казалось. Он подошел чуть позже, посмотрел на разбитое окно, послушал разговоры и, выцепив из толпы Никиту, Валерыча и длинношеих братьев Дроновых, отправился к даче Кожебаткина, чтобы «поговорить».
Дача была наглухо заперта, веранда и окна — занавешены тряпками, заложены фанерками и картонками. На стук никто не вышел. Бероев собрался ломать дверь, но Никита начал его отговаривать — пожилой ведь человек, голодал, и с головой уже плохо. К Никите, миролюбиво рокоча, присоединился Валерыч, водивший знакомство чуть не со всеми Вьюрками и имевший даже в выпуклых глазах Бероева некоторый авторитет. В итоге идти на крайние меры и вскрывать дачу не стали. Договорились вместе караулить старика, когда он выйдет на промысел, а потом проводить до дома и забрать оттуда похищенные припасы. Но Валерычу надо было покосить траву на участке, Дроновы отправились к бывшему фельдшеру Гене пробовать его экспериментальную бражку из одуванчиков, а Бероев во всеуслышание поскандалил со Светой, и ему стало не до Кожебаткина.
С наступлением темноты Кожебаткин сам напомнил о себе. Визг и звон бьющегося стекла вспороли теплое нутро дачной ночи. Кричала Клавдия Ильинична, и было удивительно, что она, важная и плавная, исполненная царственного достоинства, может так пронзительно визжать. Сбежавшиеся на участок дачники обнаружили ее на веранде. Председательша сидела в углу, привалившись к стене, и зажимала рукой кружевную рубашку на обширной груди, а по кружеву расползалось страшное красное пятно…
Вышедшую ночью на веранду Клавдию Ильиничну насторожило тихое шуршание из погреба. Решив, что там орудуют мыши, она распахнула дверцу в полу и опустила вниз горящую свечу. В тот же миг из погреба чумазым голым пугалом выметнулся безумный Кожебаткин с яблоком в зубах. Председательша выронила свечу и принялась, крича, бить дикое видение по чему придется. Кожебаткин, пытаясь удрать, извивался и толкал Клавдию Ильиничну, громко щелкая зубами. В пылу боя они приблизились к окну, Кожебаткин укусил председательшу за руку, разбил в отчаянном броске стекло и убежал.
Рука распухла, синеватые ямки от сточившихся кожебаткинских зубов снова и снова наполнялись кровью, пока Тамара Яковлевна, охая, промывала рану перекисью. На участке образовалась гудящая толпа. Многих интересовал вопрос, каким образом чертов сумасшедший проник в запертый снаружи на задвижку погреб. Никита Павлов, трезвый и одержимый желанием быть полезным, спустился вниз. Он долго водил свечой, осматривая сырые стены, по которым скакали тени от банок с закрутками, а потом потрясенно выругался.
Подгнившие доски в дальнем углу оказались частично выломаны, за ними зияла дыра. В продуктовое святилище Кожебаткин забрался через подкоп. Не решившись лезть в полную червей и сороконожек нору, дачники принялись обыскивать участок и обнаружили, что Кожебаткин начал свой подкоп аж за забором — там нашли вторую дыру и горку выброшенной земли. От мысли о Кожебаткине, голым белым червем ползущем в земле под участком, дачникам стало страшно. В единодушном порыве, не сговариваясь, они потянулись к улице Вишневой, на которой стоял дом пенсионера.
Рыбачка Катя проснулась не от визга председательши и не от гула встревоженных голосов — все это она услышала позже. Катя проснулась от странных шорохов в комнате — кто-то бродил в темноте. Она достала фонарик, пошарила лучом по углам — никого. Выключила — и снова, как будто дразнясь, зацокали по полу невидимые коготки. Катя торопливо разгрызла таблетку и уткнулась носом в подушку — скорее рассерженная, чем напуганная. Успокоительного почти не осталось, а она все чаще просыпалась от острого, с детства знакомого ощущения чужого присутствия. Это началось в первую же ночь после исчезновения выезда, когда вдруг включился радиоприемник и из него выплеснулось оглушительное шипение. Катя тогда вышвырнула его в окно. А перед глазами стояла, как живая, бабушка Серафима, склонившаяся над этим приемником и осторожно крутящая ручку…
Поэтому Катя почти обрадовалась, услышав с улицы шум — нормальный, человеческий. Мимо забора, со свечами и фонариками, в халатах и пижамах шли дачники. Впереди, решительно нахмурившись, шагала чета Бероевых.
Катя подошла к калитке. Сейчас ей хотелось быть с людьми, и она потихоньку пристроилась в хвост шествия.
Толпа дачников, возбужденно гудя, вторглась в заросшие снытью владения. И сразу глухо охнула Тамара Яковлевна, ее нога провалилась в землю по колено. Никита и его приятель Пашка подняли жалобно причитающую бабушку, убедились, что нога цела и только испачкалась. Пашка посветил вокруг фонариком и присвистнул, увидев просевшую почву и черневшие среди травы комья земли, похожие на результат работы полчища озверевших кротов. Принадлежавшие пенсионеру Кожебаткину девять с половиной соток оказались изрыты целой системой подземных ходов.
В дверь забаррикадированной дачи уже дробно стучали. Вьюрковцы светили в окна, барабанили по стеклу — аккуратно, чтобы не разбить, потому что помнили непримиримую строгость пенсионера и до сих пор, как ни парадоксально, не хотели портить с ним отношения. Пытаясь представить происходящее как не совсем обычный, но все же соседский визит, смущенно уговаривали:
— Откройте, пожалуйста!
— Александр… как его?
— Алексей, Алексей Александрович.
— Откройте, Алексей Александрович!
— А точно не Александр?
— Да ломайте уже…
И Бероев с братьями Дроновыми легко сняли сухую деревянную дверь с петель. Посветили внутрь дачи фонариками — и остановились. На веранду невозможно было войти. Она была от пола до потолка забита припасами: мятыми дарами огорода, корешками и шишками, травяными вениками, объедками и великим множеством упаковок крупы, муки, сахара, макарон, соды, кошачьих сухариков и рыбьей прикормки.
— Разбирайте, — велел Бероев и первым ухватил здоровенный мешок.
Внезапно груда припасов зашевелилась, брызнула в стороны крупа, и на непрошеных гостей бросился сам Кожебаткин. Он опрокинул Бероева и ловко отскочил, прячась среди своих трофеев. Бероев схватил палку и ткнул ею в полумрак. Пенсионер снова выпрыгнул и укусил Бероева. На обоих, пыхтя, навалились опомнившиеся дачники, выкрутили Кожебаткину руки и надавали тумаков. Кожебаткин отчаянно извивался, выбрасывая в воздух жилистые ноги.
— Стойте! — Катя ринулась к экзекуторам, но тут же провалилась в очередную кожебаткинскую нору. Щиколотка моментально налилась болью. Катя неуклюже осела и зажмурилась, пытаясь склеить воедино раздвоившуюся реальность. В одной темные силуэты, окруженные световыми всполохами, деловито скручивали Кожебаткина, а в другой — бился в руках огромных людей растянутый за лапки серый бархатный мышонок…
Вдруг мышь выскользнула из грубых пальцев, взвилась в воздух и, еще не успев коснуться изрытого суглинка, изо всех сил заработала лапками, надеясь уйти в землю. Тут дачники и узнали, что со Светкой что-то не так. Она подскочила к уже закопавшемуся наполовину в свою нору Кожебаткину и воткнула ему в поясницу огородную тяпку. Кожебаткин тонко, глухо запищал. Подоспевший Бероев сунул руки в нору и выдернул оттуда барахтающегося пенсионера. Света размахнулась и с энергичным спортивным выдохом всадила тяпку в припорошенный пигментными пятнами череп.
— Не на-а-адо! — закричала Катя.
Оцепеневшие вьюрковцы смотрели, как дергается и оглушительно пищит Кожебаткин, а Света, сосредоточенно сдвинув бровки, бьет его куда придется, взрыхляя беззащитную плоть железными зубьями, вырывая из нее кишки и жилы, точно корни одуванчиков из грядки… Когда Никита, Валерыч, Пашка и даже сам Бероев бросились к ней, вырвали тяпку, было уже поздно. Кожебаткин лежал неподвижной грудой, и кровь смешивалась с потревоженной землей.
— Он на меня напал! — выкрикнула Света Бероева. — Это же маньяк! Что, пусть дальше за детьми охотится?!
Катя посмотрела на ее окаменевшее, рябое от брызг крови личико и поняла, что во Вьюрках остался навечно не только несчастный Кожебаткин. Света Бероева тоже никогда не выберется отсюда, даже если завтра вернется на прежнее место выезд. Вместо нее выберется что-то другое. И Катю вдруг охватило чувство собственной непоправимой вины…
Никита Павлов, чтобы не смотреть ни на Свету, ни на Кожебаткина, смотрел на Катю.
— Ты ко мне потом заходи, — внезапно и бесцеремонно предложил он. — У меня коньяк есть. Нехорошо сейчас одному.
И Катя молча кивнула.
А дачники тем временем вышли из оцепенения и загалдели, пытаясь хотя бы на словах примириться с тем, что только что произошло. Бывший фельдшер Гена засвидетельствовал смерть Кожебаткина, и люди торопливо отхлынули от тела и от застывшей над ним Светки. Даже Бероев стоял с непроницаемым лицом поодаль. Толпа разбилась на группы и суетливыми ручейками потекла к калитке, никто не хотел здесь оставаться, и все верили, что со случившимся разберутся другие, более подготовленные люди. Или все рассосется само собой, и о смерти сумасшедшего Кожебаткина можно будет с облегчением забыть: мир жесток и странен, а жить как-то надо…
Удивительно, но спешившие покинуть участок дачники на все лады оправдывали Светку. И очень быстро решили, что дело было так: новопреставленный маньяк Кожебаткин напал на беззащитную Свету, а она, спасая себя и детей, практически случайно его зашибла. Бероевских мальчиков давно никто не видел, но сейчас они вдруг синхронно возникли в воображении дачников и попрятались в сныти, а за ними хищным бледным червем погнался Кожебаткин. Каким-то непостижимым образом вьюрковцы поверили в то, чего не было и быть не могло. Они кивали, охали и соглашались, ведь непонятно уже, что это за существо-то было, ведь убил бы, ведь мать, ведь дети…
Катя ушла с участка последней — Никите пришлось еще постоять под фонарем, дожидаясь. Теперь, прихрамывая, она брела за соседом. У обоих бились в голове нехорошие мысли: о том, что прямо у них на глазах так нелепо завершилась человеческая жизнь, и о том, что вовсе не опасен был Кожебаткин, точнее, опасен был не он. Но никто не вмешался, не спас его — беспомощную мышку, растерзанную за крупу. Побоялись бабы с тяпкой, думал Никита. А Катя гадала, что теперь вылупится, вызверится из Светы Бероевой.
Из серой пелены возникла Юлька-Юки и торопливо затараторила, что слышала шум и крики, у Кожебаткина что-то случилось, срочно надо посмотреть… Никита велел ей возвращаться, Катя молча покачала головой. Юки скользнула к калитке.
— Стой, не смотри! — всполошилась Катя.
Никита побежал за Юки, но она, увернувшись от его длинных рук, ловко пробралась к тому самому месту, где совсем недавно…
Никита, догнав ее в два прыжка, остановился. Возле крыльца ничего не было. Только взбитая множеством ног грязь с пятнами загустевшей крови.
— А где… — начала Катя и умолкла. Слишком диким да и ненужным казался вопрос: «Где труп?»
— Что случилось-то? — недоумевала Юки.
— Не знаю, — честно ответила Катя и повернулась к Никите. — Ты вроде про коньяк говорил…
Старушки-соседки Тамара Яковлевна и Зинаида Ивановна были известны во Вьюрках своей долгой дружбой. Они вместе копались в огородах, бродили по лесу, выковыривая из лиственной падали грибы, пили чай у Тамары Яковлевны перед телевизором, деликатно отламывая хлеб — есть сразу целиком им, детям тощих времен, казалось неприличным. Вместе предвкушали, как приедет Саша-Лёша и выкосит крапиву, поправит забор. Саши и Леши приезжали, грызли шашлыки, надувались пивом, как ночные комары, до звонкого натяжения — и уезжали, пообещав в следующий раз уж точно починить, покосить.
Тамара Яковлевна увлекалась телевизором и кошками (кошек на тот момент было три). Зинаида Ивановна любила те же передачи — про тайные знаки судьбы, божьи чудеса и прихоти гороскопов, а вместо кошек у нее были сад с огородом. По зеленым, невозделанным угодьям Тамары Яковлевны лениво прогуливались коты, а у Зинаиды Ивановны каждый клочок был приспособлен под грядку или клумбу. Таким образом, граница между участками была видна отчетливо, несмотря на отсутствие забора.
Из-за этого забора все и случилось.
Однажды Тамара Яковлевна обнаружила на своем участке, у самой границы, кучку травы, присыпанную увядшими цветами. Как раз накануне Зинаида Ивановна говорила, что надо найти место под новую компостную кучу. Вот, значит, нашла. Скорее всего, в чужие владения она вторглась случайно, но Тамаре Яковлевне все равно стало неприятно. Ведь обе знали, где проходит граница, и даже в гости не ходили напролом, а только через калитку… Тамара Яковлевна вернулась с лопатой и аккуратно перекинула чужие сорняки обратно.
Вечером Зинаида Ивановна заглянула в гости с вареньем из ревеня со стевией, не всякому известной сахарозаменяющей травкой. Вьюрки успешно осваивали подножный корм — дачники уже задумывались, что будет, когда иссякнут запасы сахара, масла и прочих продуктов. Варенье было кислое и странное. Старушки макали в него баранки, которых у запасливой Тамары Яковлевны было еще пять упаковок, обсасывали замшевыми губами, обсуждали давление, укроп и жару. Разговор сочился скудно, несмотря на взаимные улыбки. О компостной куче не было сказано ни слова.
На следующее утро, едва рассвет разлился по старым яблоням, Тамара Яковлевна вышла из своей дачки. Ее прямо тянуло к воображаемому забору. Не то чтобы она внезапно утратила доверие к соседке, просто надо было на всякий случай посмотреть. Заготовка под компост, увеличившаяся в объеме и присыпанная землей, вновь оказалась на территории Тамары Яковлевны. Зинаида Ивановна уже ее обустроила, подперев по бокам кусками шифера и битыми кирпичами.
Тамара Яковлевна постояла немного, шумно дыша и покрываясь красными пятнами, и отправилась за лопатой. Растительный мусор был возвращен владелице, а сверху для пущей внятности припечатан шифером. Кирпичи Тамара Яковлевна воткнула в землю, обозначив фрагмент отсутствующего забора.
Зинаида Ивановна сжала губы в сизую ниточку, когда увидела, что ее многолетняя приятельница не только разрушила компостную заготовку, которую вчера, как она наивно полагала, раскидали кошки, но и устроила нелепую оградку из кирпичей, присвоив себе метровую полосу чужой земли. Зинаида Ивановна прекрасно помнила, где проходит воображаемый забор. Трепеща от обиды, она отправилась к Тамаре Яковлевне. По дороге споткнулась об какую-то из кошек и обиделась еще больше. У Зинаиды Ивановны на кошек была аллергия, а соседка считала, что это не болезнь, а модная блажь.
Скандал вспыхнул молниеносно, хотя со стороны это было не очень заметно.
— Извините, Тамара Яковлевна, но компост…
— Нет-нет, это вы извините. Я уж решила сама все убрать, вас разбудить боялась.
А ведь вчера, за кислым вареньем, они обсуждали, как раньше все на заре вставали, трудились, а сейчас молодежь спит до полудня. Намекает, мегера, в долгом сне обвиняет…
— Да, умаялась вчера, — процедила Зинаида Ивановна. — Вот у вас, я понимаю, тишь да гладь — сиди отдыхай.
— Вы, я надеюсь, не обиделись? — засвистела, как готовая выметнуться из травы змея, Тамара Яковлевна.
— Глупости какие, это вы простите за беспокойство. — Побелевшие глаза Зинаиды Ивановны дрожали за стеклами очков. — Всего вам доброго.
И она неспешно поплыла на свой участок. Не через калитку, а напрямую, через воображаемый забор. Тамара Яковлевна смотрела ей вслед долго и пристально.
И потянулась с этого дня цепочка мелких событий, которые по отдельности яйца выеденного не стоили и не вызывали подозрений в намеренном вредительстве. Кто-то обобрал у Зинаиды Ивановны всю вишню — росло деревце на краю участка, так что подобраться можно было с какой угодно стороны. Потом охромела кошка Тамары Яковлевны — может, со своими подралась, а может, человек зашиб. Клумба с любимыми лилиями Зинаиды Ивановны начала пахнуть совсем не лилиями, и в ней обнаружилась гниющая рыбина — может, кошки притащили, а может, закинул кто. А потом ранним утром Тамара Яковлевна заметила Зинаиду Ивановну, крадущуюся по ее владениям в ночной сорочке и с помойным ведром. Тамара Яковлевна распахнула окно и сердечно поприветствовала соседку. Зинаида Ивановна, лучисто улыбаясь, сказала, что вот, угол решила срезать до своей компостной кучи, которая теперь, обратите внимание, обустроена не на спорной, а на ее собственной территории.
— Солнце-то какое, — не сводя взгляда с соседки, сказала Тамара Яковлевна.
— Припекает, — согласилась Зинаида Ивановна, у которой от улыбки уже ныли щеки.
На том и распрощались. Посрамленная диверсантка побрела к себе, а Тамара Яковлевна захлопнула окно так победоносно, что прищемила палец.
Ночью Зинаида Ивановна проснулась, подброшенная собственным громовым чихом. Темнота взглянула на нее желтыми глазами с мерцающей рыбьей пленкой в сердцевине. На груди тугим удушающим шаром лежал кот.
— Брысь! — вскрикнула Зинаида Ивановна.
Глухо рыча, кот заметался, уронил что-то, ударился в закрытое окно и наконец удрал, подцепив дверь лапой. Зинаида Ивановна кинулась следом. Оставляя во тьме пунктирный след из упругого топота, кот бежал на веранду. Выскочив за ним, Зинаида Ивановна оторопела. Целое ожерелье горящих кругляшков уставилось на нее, раздался дружный вой. Сдавило горло — не то от аллергии, не то с перепугу, и Зинаида Ивановна поспешно захлопнула дверь. А по веранде метались звери, тянули свое тоскливо-злобное «у-у-о», звенели заготовленными под соленья банками. Подослала Тамарка кошек, думала Зинаида Ивановна, беспомощно отступая в спаленку, конечно подослала, предательница…
А Тамара Яковлевна обнаружила, что дорожки на ее участке успели обрасти за ночь крапивой, и вонючим красным пасленом, и беленой, которую она помнила по деревенскому детству, а во Вьюрках не видела никогда. Цепкие побеги малины пробивались из-под земли там, где еще вчера росла только мягкая трава. Заметила все это Тамара Яковлевна не сразу, сначала никак не могла понять, отчего так жжет и щиплет ноги. А заметив, поспешила к сараю, чтобы взять перчатки, тяпку и избавиться от растительных захватчиков. И остановилась на полпути, пораженная, — сарай был опутан плетьми бешеного огурца. С сухим хлопком лопнул шипастый шарик. Тамара Яковлевна вздрогнула.
Она сразу поняла, что все это — дело рук Зинки. Всегда Зинка ей завидовала — и что дом у нее полная чаша, и внуки красавцы, и даже телевизор на даче. А каким образом она устроила это молниеносное вторжение жгучего, колючего, ядовитого — дело десятое. Может, порчу навела. В последней передаче, которую успел показать телевизор, речь как раз о порче шла. Зинка тоже смотрела и баранками хрустела, неблагодарная.
На веранде огорченную и исцарапанную Тамару Яковлевну ждали кошки. Только не три, а целых шесть. Она погладила худые полосатые спинки, и кошки заворковали, стали тереться, биться о покрытые волдырями ноги меховыми волнами. Тамара Яковлевна постепенно успокаивалась — кошки любили ее, жалели, хотя бы на них она могла положиться после потери подруги. Ведь сколько лет дружили, и как она не заметила, когда проросла в Зинкином сердце беленой завистливая злоба…
Зинаида Ивановна, напротив, чувствовала себя прекрасно. Понаблюдав в окошко, как соседка воюет с крапивой и дурман-травой, она преисполнилась уверенности, что есть справедливость на белом свете. Сама природа проучила Тамарку. Удовлетворенно вздохнув, Зинаида Ивановна накинула платок и отправилась прогуляться. Мимо забора Тамары Яковлевны она прошла молча и нарочито медленно.
Вернулась через пару часов, успев пожаловаться на тяжелый характер соседки нескольким знакомым и собрать сведения о том, что происходит в поселке. Пропали еще двое; Валерыч вознамерился найти выход «в мир», и все его отговаривали; мужа Светки Бероевой что-то давно не видно. Странности обсуждались уже без вытаращенных глаз и хватаний за сердце: дачники начинали привыкать.
Когда Зинаида Ивановна открыла свою калитку, в нос ударил едкий кошачий запах. За время ее отсутствия на участок был совершен разбойный налет. Весь огород, все цветники были изрыты, лилии и розы увядали на земле, вырванные с корнем, в теплице зияли дыры, через которые были видны растерзанные томатные кусты. Запах, следы, клочки шерсти вокруг не оставляли сомнений — все это сделали кошки.
Стремительно наливающийся аллергический отек милосердно лишил Зинаиду Ивановну обоняния, и она начала чихать. Из своей дачи выглянула сонно моргающая Тамара Яковлевна — она полдня возводила ограду на месте воображаемого забора, а сейчас, утомившись, задремала. В общем-то, воткнутые в землю палки и оградой назвать было нельзя — так, пунктирное обозначение. И, конечно, ни от чего эти палки оградить не могли, в чем Тамара Яковлевна убедилась, увидев решительно идущую к ней напролом Зинаиду Ивановну.
Лицо соседки застыло в каменном напряжении, и Тамара Яковлевна успела подумать, что неплохо было бы запереться. Но тут ветви растущего под окном шиповника — когда только вымахать успел? — пришли в движение, точно на них подула узконаправленная струя сильного ветра, и с размаху хлестнули по стеклу. Удар был такой сильный, что стеклянные брызги разлетелись по комнате, чудом не задев Тамару Яковлевну, а секунду спустя колючие ветви втиснулись через пробоину внутрь.
Тамара Яковлевна в молчаливом оцепенении отступала к двери, а шиповник, шевелясь по-осьминожьи, рос, точно в ускоренной съемке. Он шустро полз по подоконнику и стенам, а в эпицентре колючего смерча, в оконной дыре, где оставался незаросший «глазок», разгневанной гарпией маячила Зинаида Ивановна.
Стая кошек, вопя, влилась в комнату, растеклась по полу и набросилась на ползущие по стенам ветки. Во все стороны полетели шерсть и листья. Придя в себя, Тамара Яковлевна схватила швабру и тоже кинулась в атаку. Вместе они одолели озверевший шиповник и бросились к окну, готовые продолжать сражение. Но из окна больше не было видно ни участка, ни ведьмы Зинки. За ним вздыбились стеной настоящие джунгли: тут были и белена, и дурман, и крапива, и болиголов, и главный бич дачников — неистребимый борщевик. Костлявая кошка-трехцветка, самая смелая и глупая, прыгнула на подоконник, и ядовитые стебли качнулись навстречу.
— Кис-кис! — панически позвала Тамара Яковлевна.
Мысль, что животное отравится и погибнет в муках, была невыносима. Кошка не оборачивалась и шипела. Тамара Яковлевна аккуратно спихнула ее шваброй на пол, и зеленая стена за окном тут же перестала волноваться.
Тамара Яковлевна заткнула дыру в окне подушкой и отступила вглубь комнаты. Вокруг ее ног вились взъерошенные кошки. Она решительно скрестила на груди руки, покрытые набухающими кровью царапинами.
— Вот ты как, — прошептала она, и кошки ответили возбужденным воем. — Ну, смотри…
Вскоре во Вьюрках опять стали происходить нехорошие изменения. Были они поначалу мелкими, и даже самые чуткие не насторожились. Разве можно было заподозрить неладное из-за того, что болиголов на пустырях как будто стал гуще, а вдоль дорог начали расти крохотные, совсем, видно, одичавшие помидоры? Или из-за того, что вдруг активизировались кошки, — дачники и не знали, что бесшумные кругломордые зверьки водятся здесь в таком количестве. Или потому, что зелень пошла в бурный рост, что легко объяснялось теплом и регулярными дождями? Наоборот, дачники обрадовались, надеясь на небывалый урожай, загремели банками. Электричество пока подавалось бесперебойно, но ведь неизвестно, откуда оно идет и сколько это продлится, а закрутки в подвале долго простоят.
Потом Леша Усов из шестой дачи, которого все знали как «Лешу-нельзя», поскольку иначе мать его не называла, наелся мелких помидорок до сизой пены на губах. Лешу откачали, к помидоркам пригляделись и установили, что это ядовитый паслен.
Катя проснулась на рассвете, вскинув голову с влажной, жаркой подушки с криком: «Поле горит!» — и увидела в окне пустельгу, зависшую над соседним участком. Она быстро била крыльями, оставаясь на месте, точно приколотая. Катя засмотрелась, и тут произошло неожиданное. Качнулась ветка калины, и с нее вверх метнулась кошка. Взлетев на необыкновенную высоту, она закогтила пустельгу и вместе с добычей упала вниз. Все случилось очень быстро, только перышки танцевали в воздухе. Но Катя сразу решила, что сегодня никуда не пойдет. Она уже научилась чуять странности по малейшему сдвигу в привычном ходе вещей.
Отправившись вечером в душ, Ленка Степанова с Вишневой улицы с головы до ног обожглась крапивой, кожа превратилась в горячий красный отек. Пока родители поливали ее из шланга, Ленка плакала и уверяла, что крапива сама собой выросла вокруг нее в деревянной душевой будке. Степанов-старший пошел проверить и убедился, что крапива действительно растет сквозь щели в полу так густо, что в будку невозможно войти. На шестилетнюю Анюту напали кисы. Анюта прилетела домой зареванная и исполосованная, а кисы молчаливой стаей неслись следом и потом бились в дверь и окна. Раздолбаю Пашке куст боярышника сделал внеплановый пирсинг. Ветки вдруг потянулись к нему сами, а боярышниковые иглы впились в лицо, прокололи насквозь щеку, зацепили ухо и только чудом не проткнули глаз. У Наймы Хасановны задрали козленка. Хорошо хоть, мясо не пропало — неустановленные звери освежевали козленка заживо, раскидав клочки шкуры по двору, словно играли, а тушку только пожевали в нескольких местах.
На следующую ночь председательша проснулась от треска и густого травяного запаха, точнее, дымки из мельчайших капелек растительного сока, повисшей в воздухе. Клавдия Ильинична ушла спать во флигель от оглушительного храпа супруга, перестаравшегося с дегустацией яблочной бражки. Теперь стены флигеля ходили ходуном, ел глаза одуряющий запах и откуда-то доносился утробный вой. Председательша пощелкала выключателем — света не было. Где-то в прихожей висел фонарик, предназначенный для ночных походов по участку… Клавдия Ильинична спустила ноги с кровати и вскрикнула. Глаза уже привыкли к темноте, и она увидела на полу шевелящийся ковер из крапивы.
Звякнув, вылетело стекло. Стены трещали уже по-серьезному, как арбуз под пальцами знатока. Тугой шерстяной ком с воплем заметался по комнатке, сорвал штору, мягко упавшую на Клавдию Ильиничну. Темнота за окном была гуще, чем внутри, и она как будто давила на стекло — с ледяным хрупаньем по нему бежали трещины… Клавдия Ильинична поступила так, как поступают маленькие дети при пожаре, наводнении или другом взрослом ужасе. Она с головой завернулась в одеяло и принялась кричать.
С помощью сбежавшихся соседей супруг Петухов спас Клавдию Ильиничну, а вот флигель отстоять не удалось. На глазах изумленных дачников он был сплющен движущейся растительной массой, и во все стороны брызнули кошки, как семена из бешеного огурца.
Клавдия Ильинична быстро пришла в себя и вспомнила, что она — ответственное лицо.
Поделиться книгой: