Бумажная роза [сборник]

Она придирчиво осмотрела ее со всех сторон. Пока осматривала, он предупредительно поворачивал ветку. Наконец вынесла вердикт:

– Ну ладно… Пусть будет. А почему с одной шишкой? Что, не было выбора?

Он молчал, делая вид, что не расслышал, а она пошла на кухню, разговаривая на ходу:

– Сейчас поставлю на стол какой-нибудь еды, перекусим. А то до вечера долго еще ждать. Мойте руки, Елисей Иванович!

Он вымыл руки, зашел на кухню, смущенно глядя в сторону, произнес:

– Был выбор. Целая гора веток. Захотелось похожую, как в прошлом году, с одной шишкой… Помните, Катерина Ильинична?..

Большое дело

Девчушка была маленькой, где-то лет шести, а звали, словно взрослую, Катериной. Ее сестренке Лизе – три годика. Трехлетнюю Лизку баловали, что бы она ни сделала – все хорошо, вызывало умиление. И лишний раз по головке бабушка погладит. Тогда это была единственная ласка, которую взрослые могли себе позволить, на другое не хватало времени.

Однажды Лиза разбила миску, в которую бабушка на всю семью наливала борщ.

Как же Катерина обрадовалась! Сейчас наконец-то накажут эту подлизу! Надо только бабушке помочь черепки убрать и подмести все. Катерина незаметно стянула платок с головы (утром обеим повязали от солнца), чтобы сильнее ощутить бабушкину руку, когда та будет гладить ее голову… Катерина сегодня никаких проступков не сделала. Утром подмела двор и сейчас вон черепки за Лизкой уберет…

И ждет, что ее наконец-то похвалят и по голове погладят. Катерина даже великодушно вытерла ладонями заплаканное лицо сестры, утешив ее:

– Лизка, не плачь! Бабушка полается и перестанет.

А бабушка уже на всех парусах мчалась к ним и на ходу, чтобы не терять времени, ругалась:

– Это дракон, а не ребенок! Такую миску разбить! Эту миску еще моя мама мне в приданое давала!.. Придется теперь с чердака доставать посуду, ту, что на Рождество ставили.

Подбежала к детям и, увидев плачущую Лизку, прижала ее головку к себе, успокаивая:

– Не плачь, Лизонька! Найдем другую миску! Видишь, какая у тебя недотепа-сестра!

Бабушка второй рукой дотянулась к волосам Катерины и дернула так, что девчушка ойкнула. Дотягиваться было легко – Катерина подошла близко в ожидании, что ее погладят…

Кожа на голове болела. Катерина никогда не плакала, но сейчас глаза сами застилались слезами, и она вертела головой, чтобы незаметно выплеснуть слезы. А бабушка продолжала распекать:

– Здоровая дылда! Ты какой пример подаешь маленькой сестренке? Вон дитя бедное от испуга плачет!

И по головке поглаживает Лизку уже сколько раз! А Катерина смотрит и молчит. И продолжает головой вертеть, чтобы виднее было. А затем, совсем спокойно, по-взрослому, говорит:

– Это Лиза миску разбила!.. Дергайте меня за волосы – и совсем не больно!

И она наклонила свою голову к руке бабушки. Но та в это время пыталась заглянуть в лицо Лизы, которая после слов сестры громко заревела. А бабушка вытерла фартуком ее щечки и, ласково улыбаясь, выдала:

– Так это же к счастью! Посуда бьется к счастью! Слышишь, Лизонька? Перестань, детонька, плакать!

Повернулась к старшей и распорядилась:

– Собери, Катерина, все в ведро, и там, за сараем, куча мусора – выбрось туда.

А сама опять к Лизоньке – успокаивать дите.

Катерина вынесла битые черепки, подошла к бабушке и спросила:

– Бабушка, а что это – счастье?

Бабушка недовольным тоном ответила:

– Когда всем радостно и много богатства – вот тебе и счастье!

* * *

В тот вечер Катерина во все глаза глядела на бабушку, ожидая каких-нибудь добрых слов. В конце концов подошла сама и сказала:

– А там, где ты дернула за волосы, у меня болит!

У нее ничего не болело. Просто так сказала, в надежде, что бабушка хотя бы потрет рукой то место, на макушке. Но бабушка озабоченно наказывала старшей дочери, маме Катерины и Лизы, снять с чердака миску. Ту, которая с розами. А то завтра не во что обед разлить.

– Смотри, Нюська, осторожно слезай по лестнице, а то еще и эту разобьешь. Тогда совсем не из чего будет кушать!

Бабушка повернулась к столу убирать, и взгляд опять наткнулся на старшую внучку. Та не сводила с нее глаз.

– Ну что таращишь глаза все время? Бери Лизоньку, идите спать! – Вытирая стол, бормотала про себя: – Вот уж в ту породу пошла! А ну все тебе, крошечки подобрала! И глазами стрижет точь-в-точь, как ее папка!

* * *

Девочки спали вдвоем в кроватке. В обязанности старшей входило следить, чтобы Лиза не сбрасывала с себя одеяло. Но сегодня Катерина укрывать Лизку не хотела. Обида до сих пор дрожала на губах, в глазах. С девочкой так никто и не заговорил. Маме некогда, она все время на работе. А у бабушки если и появляется свободная минутка, так спешит к Лизке.

Катерина лежала, слушая ровное посапывание сестры, и вслух проговаривала свое имя так, как бы хотела, чтобы ее называли: Катенька, Катя, Катюшка… А все почему-то – Катерина. Ей особенно нравилось – Катя.

Так, повторяя свое имя, она и уснула.

Когда на следующий день Лизка, как всегда, картавя, назвала сестру: «Катаина», та в запальчивости воскликнула:

– Говори – Катя! Меня звать – Катя! Поняла? Так же легче говорить!

Лизка, засунув палец в нос, недоверчиво глядела на сестру, отрицательно качая головой.

Сегодня Катя решилась на большое дело.

Если посуда бьется к счастью, значит, Лизка разбила миску и Лизке – счастье! Но Кате тоже нужно счастье! Она так хотела, чтобы было богатство и возможность радоваться…

А ведь бабушка улыбалась, когда узнала, что Лизка разбила миску. Радостная была!

Разве счастье зависит от того, кто разобьет посуду? Катя сегодня попытается. Иначе не дождешься этого (чего там?) радости, богатства…

Она уже знала, что будет разбивать. И это будет счастье! Но только – ее. Разве что маме немножко даст.

Катерина подошла к обеденному столу. Сейчас он был почти пустой, стояла только ближе к краю расписанная яркими розами миска. Она была очень красивая! Глаз не отвести. Катерина вовремя вспомнила, что такое же и счастье будет красивое. Вовремя потому, что скрипнула входная дверь в сени. Видимо, зашла бабушка, она была во дворе.

Катя отчаянно схватила обоими руками миску и со всей силы шмякнула ее об пол… Та со звоном рассыпалась на кусочки. Самый крупный осколок (на нем вместилась целая роза) оказался рядом с ногой девочки. Она взяла его, крепко зажала в кулаке и завела руку за спину, потому как в дом зашла бабушка.

– Бабушка, это к счастью! – сказала Катерина, глядя полными страха и надежды глазами.

Бабушка хватала ртом воздух, махала рукой, будто звала на помощь, наконец, крикнула:

– Нюська! Иди, смотри, что твой выродок сотворил!

* * *

Мама держала Катерину на коленях и бинтовала ей руку. Осколок от миски оказался острым и порезал ладонь и пальцы. Бабушка во дворе продолжала ругаться, иногда переходила на причитания с заламыванием рук.

Катя сидела тихонько, прижавшись к маме, не обращая внимания на боль, уже ощутив маленькое счастье – она не помнила, когда мама брала ее к себе на колени. После страха перед бабушкой наступило умиротворение – у нее теперь, как у Лизки, будет счастье! И когда мама спросила:

– Дочка, ты зачем это сделала? Гляди, как бабушка разгневалась, – Катерина уверенно ответила:

– Чтобы радость и богатство были! А то у Лизки есть, а у меня нет… – Затем, помолчав, спросила маму: – Мам, а почему Лизку называют – Лизонька, детонька? А меня только «Катерина»? Называй меня – Катя.

– Это бабушка тебя так называет – «Катериной», ну и все остальные – по привычке.

– Мам, а как идти в породу? Бабушка говорила, что я пошла в породу?

– Катенок, не надо слушать все, что говорит бабушка. Она это говорила не для тебя.

Возникла пауза. Затем девочка с придыханием, шепотом спросила:

– Ой, мам! Как ты сейчас назвала меня?! Всегда так говори!

– Всегда – нельзя. Тебя так называл твой папка.

Девочка замолчала и глазами-блюдцами уставилась на маму. Затем несмело, также шепотом, произнесла:

– А где он, папка?

Нюська, жалея, что начала этот разговор, нехотя ответила:

– Он далеко. На пароходе плавает по морям-океанам.

– А к нам он приплывет? Ко мне?! – уже громко воскликнула Катя.

Мама печально улыбнулась и, скорее для себя, чем для дочери, ответила:

– Для парохода нужно море. А у нас все поле да поле. Как же он по полю приплывет? Ну все! Иди к Лизке, ложись спать! – И направилась к двери.

Девочка вдогонку крикнула:

– Мам, я тебе дам тоже немножко счастья! А потом мы с тобой пойдем туда, где море. А если это далеко, дядя Петя нас подвезет на лошадях. Он добрый!

Вальс для бабушки

Девочки-восьмиклассницы птичьей стайкой собирались на перемене около широкого окна в коридоре. Следующее окно было для девятиклассниц. Граница между окнами по неписаному правилу не нарушалась. Учебный год только начался, поэтому поговорить было о чем, жуя припасенные из дому бутерброды. Обменивались новостями, обговаривая текущие дела.

Сашку Брусникину уже который день подруги не видели в своем кружке – она пропадала неизвестно где.

– У нее какие-то дела с Милкой Опариной из девятого «А»! – сообщила одна из учениц.

– Что общего может быть у Саши с этой дылдой? – обиделась подруга Брусникиной – Ольга.

– Ты не волнуйся, Оля! Они вовсе не дружат. Я видела, как они ссорились. Сашка даже руками размахивала, что-то доказывая. А Опара громко хмыкала. Потом они увидели меня и разбежались.

– Да, но почему Санька вот уже три дня не подходит к нам на переменах? Где она сейчас, в это время? Мне кажется, эта Милка-зараза что-то замыслила, – горячилась Оля. – После уроков у Сашки музыка. Я ее обычно жду, чтобы вместе домой идти…

Школьный звонок прервал жаркую беседу, все поспешили на урок.

В то время, когда подруги задавались вопросом, где же Саша, Александра Брусникина, ученица восьмого «А» класса, и девятиклассница Людмила Опарина стояли в дальнем углу школьного двора, затененного кустами сирени. Издали можно было подумать, что между девушками проходит увлекательная беседа… Брусникина горячо подавала реплики, для убедительности прикладывая руку к груди. Опарина слушала ее с джокондовской улыбкой, редко бросая колкие фразы:

– Мне твои оправдания на фиг не нужны! Целуйся ты со своим Кирюшей. Мне-то что за дело?

– Мила, перестань издеваться! Сколько раз тебе повторять, мы с ним не целовались! Он подошел ко мне и показывал, как правильно держать смычок. Ты в это время открыла дверь, и тебе показалось, что Кирилл Сергеевич меня обнимает. Но это же бред!

– Да? А почему же тогда ты отскочила от него как ошпаренная и покраснела до самых ушей, как вареный рак?.. Короче: хочешь, чтобы никто не узнал, – будешь мне каждый день отдавать свою жратву. Говорят, у тебя вкусные блины бабка печет. Кстати, вот сейчас и давай, поесть охота!

Брусникина, глядя на Опарину, как кролик на удава, механически протянула ей завернутые в бумагу блины, которые принесла с собой, чтобы поесть с девочками на перемене. Опарина, отхватив сразу полблина, промычала:

– А я, так и быть, буду… – и, запихнув оставшийся блин в рот, закончила: – …пока молчать, – сделав ударение на слове «пока».

На лице Опариной улыбка Джоконды сменилась наглым выражением. Потому как голод не способствовал проявлению высоких чувств. А Милка была голодной всегда. Достатка в доме не было, жили впроголодь. Осенью в сентябре их кормила соседская груша, ветви которой склонялись во двор Опариных. Ароматные груши заменяли Милке в школе бутерброды. Периодически Милкин отчим менял их на бутылку. Хозяин груши ругался, грозился спилить ветки, обращенные в сторону непутевых соседей, но пока что, вопреки угрозам, дерево одаривало плодами оба двора.

Симпатичная девица Опарина была старше сверстниц, потому что в некоторых классах сидела по два года. Тонкостью души не отличалась, лихо владела неформальной лексикой, не стесняя себя в выражениях. У нее было два брата – пяти и шести лет. Отчим выпивал и, что больше всего злило Милку, приучал к этому и мать.

Несмотря на видимость грубой, не обремененной деликатностью натуры, была у девушки потаенная мечта, может, даже страсть, – пианино. Другие инструменты ее не интересовали. Когда из приемничка, висевшего на стенке и потемневшего от времени, звучала музыка, Милка спешно освобождала край кухонного стола, принимала позу пианистки, положив растопыренные пальцы обеих рук на стол, и начинала «играть»… Из целого симфонического оркестра она одним ей ведомым чутьем улавливала звуки пианино и отстукивала на столе аккорды. Два малолетних брата, Антошка и Ваня, сидели рядком на покосившейся скамейке, стараясь попасть в такт Милкиного стука болтающимися ногами. Когда затихала музыка, а Милка прекращала «игру», дети старательно, с преданностью в глазах хлопали в ладошки.

Год назад в поселке объявили, что вновь открывшаяся музыкальная школа будет платной (в то время входили в моду всевозможные платные курсы), и ученица Опарина поняла, что ей не светит стать пианисткой. Откуда взять деньги на учебу? В доме не всегда хлеб есть – Ванька и Антошка постоянно хотят кушать!

Мальчишек Милка жалела, хотя были они родные только по матери. Если в школе ей перепадала какая-то конфета, несла домой детям. Отчима презирала: когда бы со школы ни пришла, он спал, объясняя это тем, что творческие натуры могут и целый день проспать. А себя он считал творческой личностью, потому что когда-то участвовал в самодеятельности и даже пять дней руководил клубом, когда директору вырезали аппендицит. После того как Милка отчаялась напоминать ему имена мальчишек – где Ванечка, а где Антоша (тот их постоянно путал), она окончательно прозвала отчима «козлом», за что мать со всепрощающими глазами обижалась на дочку, пытаясь убедить, что та не права.

Звонок напомнил о начале урока, и Милка, поспешно проглотив последний кусок, закончила разговор по-свойски:

– Ладно, Клюква, не дрейфь! Сама тоже держи язык за зубами – не вздумай кому жаловаться! – и, ввернув крепкое словцо, припустила в класс.

На уроке Александра невидящим взглядом смотрела в раскрытый учебник химии. Оля пыталась выведать у Сашки, что за секреты появились у подруги, но учительница сделала обеим замечание, и они поспешно уткнулись в тетради. Через какое-то время Сашка подсунула под Олин учебник записку со словами: «Оля, меня после музыки не жди. Я теперь буду заходить к тете Вале, она болеет. Мама попросила».

После уроков Александра, не дожидаясь вопросов подруги, поспешила вдоль длинного коридора в сторону музыкальных классов…

Год назад ученица тогда еще седьмого класса Брусникина пошла учиться музыке не по призванию. Она была равнодушна к этому искусству и, как и все в ее возрасте, увлекалась современными шлягерами. Но дело было в том, что в ее комнате, за шкафом, в потемневшей от времени холщовой торбе висела скрипка. Всякий раз перед Пасхой и Рождеством бабушка во время уборки в доме вынимала скрипку и задумчиво протирала ее фланелевой тряпочкой, будто гладила… Потом вытряхивала пыль из торбы… А вечером в очередной раз рассказывала историю, как ее покойный муж Николай Адамович (Шуркин дедушка) научился сам, без чьей-либо подсказки, играть. Потому что никто играть не умел, а скрипка в доме была – не пропадать же добру! В этом месте рассказа бабушка всегда запевала без слов какой-то жалобный мотив. Но понять, что это за мелодия, было нельзя: музыкального слуха у бабушки не было… Она это знала и опять переходила к рассказу:

– И вот вечером, когда все соберутся за ужином, твой дедушка возьмет в руки эту самую скрипку да как заиграет!.. А в груди как будто что-то теплое разливается…