Клиническая феноменология психосоматики

Психологические или психиатрические категории должны иметь чёткую и определённую терминологию. В случае обозначения первичного феномена (переживания) психиатрическим термином, выстраивается цепочка, способная привести к точной нозологической диагностике, выявлению этиопатогенетических основ наблюдаемого расстройства. Либо, при признании первичного феномена (переживания) собственно психологическим феноменом, создается база для глубокого понимания индивидуальных психологических особенностей человека, его мироощущения, стереотипов реагирования.

Раздел II

Понятия психосоматики. психология и психопатология телесности

Исследование телесности является обязательным элементом проблемы человека во всех многообразных характеристиках его сущности и существования. Актуальность данной проблематики обусловлена современным состоянием учения о человеке в целом, антропологическим кризисом, необходимостью рефлексии научных данных о человеческой телесности.

Телесность оказалась "теоретически невидимой" для психологии, несмотря на свою очевидность. Декларируя психосоматическое единство человека, психология занимается преимущественно явлениями сознания, высшей психической деятельности, а телесность остается для нее чуждым, натурально организованным и природно готовым к жизни качеством.

Одна из центральных идей работы М. Мерло-Понти [31] "Феноменология восприятия" та, что наше восприятие окружающего мира опосредовано нашей телесностью. Телесный, тактильный опыт необходим для формирования идеи трехмерного пространства, а также для первичного различения "себя" и "мира". Здесь обычно ссылаются на ограниченных круг примеров, взятых то из М. Мерло-Понти, то из Э. Гуссерля. Например, касание рукой объектов мира и собственного тела.

Практическое и теоретическое изучение «телесности» необходимо для эффективной врачебной практики в психосоматической медицине. Использование традиционной естественнонаучной модели медицины без гуманитарной парадигмы препятствует эффективной врачебной деятельности, ограниченной биологической лечением без всего широкого круга клинической антропологии и психотерапии.

Многие исследователи призывают к переосмыслению восприятия телесности в медицине. Необходимо научиться видеть психосоматическую сторону любой болезни. Пересмотр медицинского понимания телесности может быть основан на феноменологии. Медицина должна выработать общий язык для понимания научного, личного и социального опыта болезни. Медицинское и биологическое знание важны в процессе лечения, но здоровье человека – это не всегда биологически понятное здоровье. Структура тела принадлежит не объективности и не субъективности, а интерсубъективности [47]. В первую очередь отношениям в семье.

М. Мерли-Понти рассматривает поведение как смысловые процессы, выделяя при этом три типа поведения, обладающие каждый своим уровнем органической жизни и смыслом пространства и времени: синкретический, сигнальный и символический.

На синкретическом уровне «поведение связано с определенными абстрактными аспектами ситуаций», оно ориентировано не на объекты, а на множество внешних условий, по которым организм находит сходство с ситуациями, к которым он уже приспособлен закрепленными в нем биологическими законами. Иными словами, это поведение инстинктивное, которое «буквально отвечает скорее на комплекс стимулов, чем на существенные черты ситуации», которые можно было бы выделить, и в отличие от поведения, которое можно было бы назвать разумным, «остается вовлеченной в материю определенных конкретных ситуаций» и, можно сказать, ожидает повторения определенного знака, обращено исключительно в прошлое.

На сигнальном уровне организм видит в ситуации «смежность, временную или пространственную, условного и безусловного стимулов». Эта смежность, в оторванном от своей фактичности виде усваиваемая поведением, есть сигнал. Привнесенные опытом структуры соотносятся со структурами инстинктивными, что позволяет организму находить старые структуры в новых условиях и в новом содержании.

Ответ на сигнал подготавливается не обращением в прошлое, не ожиданием повторения того же знака, но обращением в будущее и переносом готового значения с одного знака на другой, что делает форму сигнала единством, в каждом конкретном случае задающим качества тех составляющих, к которым она применяется, а она может применяться к пространственному порядку составляющих и временному порядку действий. Сигнальный уровень может быть усложнен целесообразностью, и условный и безусловный стимулы выстраиваются в логические временные или пространственные отношения. Сигнал становится символом другого сигнала, например, зрительный – кинестетического.

Символические отношения открывают путь к большей свободе, поскольку в них могут участвовать различные сигналы, образующие различные символические системы. Отношения между знаками в этих системах отражают отношения между объектами, к которым знаки относятся, поэтому символическое открывается способностью живого тела вступать, наравне с другими объектами мира, в отношения и представлять себя в отношениях других объектов, обретая доступ к «перспективному множеству».

Человек настолько определен символическим, что считает, что быть – значит быть в сознании, быть есть знать, однако в биологическом смысле быть – это «определенным образом относиться к миру, “быть в мире” или “существовать”». Стремление упорядочить существование через символический обмен позициями рождает субъекта, который растворяет Другого в феномене выражения единого смысла.

Как показывает М. Мерло-Понти, используя гештальт-теорию, а по сути, транслируя феноменологические идеи Э. Гуссерля, сформированные в исследовании конституирования, организм в феноменологическом понимании не может быть объектом исключительно биологии.

§ 1. Психология телесности

Декларируя психосоматическое единство человека, психология занимается преимущественно явлениями сознания или высшей психической деятельности, а телесность остается для нее чуждым, натурально организованным и природно готовым к жизни качеством. Интрацепция осталась неразработанной областью психологии и трактовалась как «низшая», архаичная, физиологическая форма перцепции, на которую не распространялись общепсихологические закономерности человеческого восприятия. При таком подходе клиническая психология сталкивается с серьезными теоретическими затруднениями в осмыслении целого ряда фактов. Интрацептивное восприятие не может быть однозначно определено свойствами раздражения, а зависит от оценки ситуации, значения телесного ощущения, его смысла, мотивации человека, принадлежности к определенной культуре, индивидуального опыта и других психологических факторов, влияние которых на телесное восприятие невозможно отрицать [40].

Как отмечает А.Ш. Тхостов, «бестелесная» психология и педагогика упускают целые пласты важнейшей реальности человеческого существования, сталкиваясь с ней лишь в форме «ущербности», искаженного развития или патологии, а «организменная» медицина демонстрирует свою нарастающую дегуманизацию, кризис доверия, беспомощность теоретического понимания и лечения расстройств, патогенез которых выходит за рамки физиологических изменений.

Актуальность этой проблемы усиливается с ростом числа психосоматических заболеваний, неврозов, трудностями проведения эффективной реабилитации, с расширением парамедицинской альтернативной практики. Изучение телесности требует новых методологических подходов.

Основополагающим методологическим постулатом науки нового времени служит первичное расчленение реальности на две принципиально различающихся области: объективную – все, что является миром, и субъективную – содержание сознания и психики. До сих пор в консервативной науке превалирует объективный подход. Субъективное содержание сознания и психики, объявляется ненаучным и сомнительным. Картезианский дуализм остаётся в медицинской науке доминирующим мировоззрением.

Субъективные телесные психические феномены являются особенно трудными для научного исследования. Ипохондрия рассматривалась либо как заболевание «cum materia», либо как заболевание «sine materia». Е. Дюпре и

П. Камю (Dupre, Camus, 1907) [57, 58], наиболее подробно разработавшие феноменологию ипохондрии и предложившие критерии различения сенестопатического и нормального ощущения, допускали существование и эссенциальных и симптоматических сенестопатий в рамках различных заболеваний.

Идея ипохондрии sine materia не могла получить устойчивого существования в связи с общей тенденцией развития медицины в рамках естественнонаучного метода выявлять лежащие в основе любой болезни универсальные физиологические или, еще лучше, физические причины. Этой тенденции больше соответствовала идея ипохондрии как заболевания cum materia. Поскольку предполагалось, что заболеваний без материальных причин не существует, то выражение «ипохондрия sine materia» стало означать не отсутствие материальных причин вообще, а отсутствие конкретных проявлений на месте локализации ощущений.

Вместе с тем, успешно использование гомеопатических препаратов для лечения некоторых ипохондрических и сенестопатических расстройств, позволяет использовать более гибкую мировоззренческую феноменологическую методологию^].

В оценке природы ипохондрии и сенестопатий до настоящего времени превалирует «объяснение» над «пониманием» (К. Ясперс). «Концепция о кайнестопатии как выражении элементарного первичного психосоматического расстройства, в котором нейроматериальное (чувствительное и психо-идеальное (аффективное)) выступает в нераздельном единстве, может служить одной из рабочих гипотез в деле разработки психофизиологической проблемы на психопатологическом уровне» [1].

При этом остаются без изменений основополагающие постулаты физиологизма: чувствительность может быть исчерпывающе объяснена на нейроматериальном уровне и не нуждается в отдельных категориях психического.

Как развивается типичное сенесто-ипохондрическое психосоматическое расстройство? Традиционная схема предполагает, что первыми по времени должны появляться сенестопатии, на фоне которых, как психологически понятные, строятся разного рода ипохондрические объяснительные конструкции. В общем виде такую схему предлагает H. Greenberg [60]:

1) ранняя стадия, возникновение сенестопатий, когда больные жалуются на разного рода расстройства;

2) расстройства приобретают локализацию;

3) сосредоточившись на ощущениях, больные начинают считать, что у них развивается болезнь;

4) развитие бреда и психического автоматизма.

Последний пункт логически не вытекает из предыдущих расстройств, и строится по иным – психопатологическим – закономерностям.

Переживание болезни или концепция «внутренней картины болезни» при психосоматических заболеваниях является «камнем преткновения» на пути объективной психиатрии. Эти понятия описывали «все то, что испытывает и переживает больной, всю массу его ощущений, не только болезненных, но его общее самочувствие, самонаблюдение, его представление о своей болезни, ее причинах, все то, что связано с его приходом к врачу, – весь тот огромный внутренний мир больного, который состоит из весьма сложных сочетаний восприятия и ощущения, эмоций, аффектов, конфликтов, психических переживаний и тревог» [24].

Представления о внутренней картине болезни были расширены благодаря исследованиям В.В. Николаевой [34, 35]. В её работах выделяется четыре уровня субъективной картины болезни.

1. Уровень непосредственно-чувственного отражения болезни (обусловленные болезнью ощущения и состояния).

2. Эмоциональный уровень (непосредственные эмоциональные реакции на обусловленные болезнью ощущения и эмоциональные реакции на последствия болезни в жизни человека).

3. Интеллектуальный уровень (знания о болезни и рациональная оценка заболевания).

4. Мотивационный уровень (возникновение новых мотивов и перестройка преморбидной мотивационной структуры).

Предложенная схема учитывает весьма важный факт, что болезнь – это не только болезненные ощущения и их переживание, но и изменения мотивации.

Хотя в философских и психологических работах методологически обоснована ошибочность противопоставления чувственного познания, как имеющего непосредственный характер, познанию рациональному, в медицине такая гносеологическая установка остается очень сильной. Идеалом медицины становится «благородная форма ветеринарии», когда больной должен не столько рассказывать, сколько показывать для полной ликвидации субъективизма. Однако соотношение между «аллопластической картиной болезни» и ее «аутопластическим» отражением невозможно адекватно объяснить, рассматривая в качестве онтологической только первую, а вторую пытаясь вывести из нее.

По Э. Гуссерлю, совершенно бессмысленно говорить о мире «как о таковом», вне сознания. Речь должна идти о мире, данном в сознании, т. е. иного способа представления мира у субъекта нет. При этом сознание само находится в мире, а не вне его, и поэтому оно может ставить вопрос не о мире как таковом, а только о мире в горизонте его видения сознанием. Разрушается классическая рационалистическая постановка субъекта на точку зрения «абсолютного» наблюдателя, «прозрачного» и не подверженного никаким влияниям. Поэтому болезнь доступна субъекту лишь в виде аутопластической картины, лишь в форме ощущений, переживаний и знаний. Качество болезненного ощущения есть субъективное качество, не совпадающее по сущности с качеством патогенного фактора. Внутренняя картина болезни – не простая калька аллопластической картины и может не совпадать с ней вплоть до того, что существуют болезни, не имеющие либо субъективного, либо объективного коррелята. Бесчисленные феномены свидетельствуют о том, что внутренняя репрезентация патологических стимулов может быть неопределенной, неустойчивой или неадекватной. Форма презентированности объекта сознанию определяется используемыми категориями и меняется соответственно переходу от одной системы координат к другой. Пережитые эмоции, подобно пережитым манипуляциям с объектом, создают системы шкал и оценок, определяющих отношение к объекту и создающих особую форму субъективности. Начинающийся патологический процесс в организме сопровождается крайне неоформленными ощущениями, вызывающими дискомфорт, которые воспринимаются в эмоциональных оценочных категориях «хорошо – плохо». С развитием болезни ощущения получают локализацию, сравнимую степень интенсивности, модальность, соотносятся с культурными, перцептивными и языковыми эталонами, могут быть вербализованы. Специальный лингвистический анализ показывает, что народные названия болезней в русском языке передают их внешние признаки, а наименования болезненных ощущений происходит от обозначения либо конкретных действий острым орудием, либо разного рода механических воздействий (и в том, и в другом случае – экстрацептивных) [30]. Человек, описывая интрацептивное ощущение (в его случае – боль), использует понятия, относящиеся не к «языку боли», а к обстоятельствам, в которых эта боль была когда-то испытана, или к воображаемой ситуации, в которой он мог бы ее испытывать. Так, пациент говорит, что испытывает острую боль, представляя порез, тупую – как ощущения при надавливании, жгучую – ожог и т. д. Когда же пациент с коронарной недостаточностью говорит о своей боли «как будто грудная клетка раздавливается», то он, скорее всего, строит описание в терминах «воображаемой ситуации». Многие названия телесных ощущений, будучи метафорическими по происхождению, из-за своего частого употребления давно уже так не воспринимаются. Например, «сердце колет», «голова раскалывается», эти ощущения в обыденном языке имеют характер конкретных телесных ощущений. В своих метафорических формах они и воспринимаются (обнаруживаются), и репрезентируются в качестве первичного, элементарного симптома врачу, не подразумевая никакой субъективной переработки. Метафора дает возможность коммуникации внутреннего телесного опыта, чтобы он был понят другим. Метафоричность внутренней телесности не только решает известные трудности коммуницирования качества своих ощущений, но является одной из центральных ее характеристик.

Быстрота и адекватность смены перцептивных конструктов зависят от огромного числа психологических факторов: когнитивного стиля, степени ригидности или гибкости, когнитивной дифференцированности, структуры категориальной системы, ее артикулированности, возможностей или ограничений действий и манипуляций с объектом и пр. Адекватность восприятия в значительной степени определяется качеством его проверки, возможностями манипулирования, сопоставления, практической деятельности, изменения позиции. Ипохондрические иллюзии, связанные с ложными идеями о тех или иных внутренних повреждениях, весьма легко образуются, но с большим трудом поддаются коррекции. Форма переживания этих ощущений, в первую очередь, определяется усвоенными представлениями. В переживаниях внутреннего телесного опыта реализуются, в первую очередь, не объективные характеристики стимула, вызывающие эти ощущения, а скорее проекция аффективных составляющих самосознания: страхов, ожиданий, желаний.

Объективный мир существует для моего сознания именно постольку, поскольку не может быть раз и навсегда учтен и требует постоянного приспособления, осуществляющегося «здесь и сейчас». Феноменологически это проявляется в интенциональности сознания, являющегося всегда «сознанием о» (Brentano, 1924; Husserl, 1973), и его «трансфеноменальности» (Sartre, 1949).

Феномен тела позволяет различать «своё» от «чужого». Внутри ощущения «моего тела» содержится универсальный принцип порождения феномена субъективности, реальность которого обнаруживается лишь в точке сопротивления, соприкосновения с иным.

«Упругость», «неподатливость», «непрозрачность» составляют, по-видимому, универсальное условие объективации как внешнего мира, тела, так и сознания. Субъект может осознать себя лишь в превращенной внесубъектной форме – в форме объекта, в результате чего «при осознании мышления мысли действительно воспринимаются как бы извне» (З. Фрейд, 1924) [45]. При объективизации мир, тело и сознание приобретают оттенок «чуждости», и только в «отчужденном» виде они могут существовать для меня и становятся доступны анализу. Радикал отчужденности присущ всему содержанию моего сознания, но степень ее выраженности зависит от возможностей произвольного овладения.

Форма феноменологического существования субъекта, требующая своего превращения в отчужденную форму через иное (Я может существовать только в форме не-Я), принципиально есть фантом, иллюзорно совпадающий с истинной реальностью. Фантомность мира нужно понимать не как его нереальность, а как единственно возможный вариант приспособления к миру. Искажения, вносимые в эти конструкции, могут менять качество воспринимаемого мира, остающегося на самом деле неизменным. Наркотическое опьянение, специальные психотехники, медитация, трансовые состояния не открывают другой реальности, как склонны думать их апологеты, а скорее строят иной фантом.

Человек существует в социальной среде и его тело участвует в коммуникации. Когда я идентифицирую себя с отцом, воином, гражданином, то речь идет о подмене чистого Ego на эмпирическое Ego в виде физической, социальной или духовной личности (по терминологии У. Джемса). Субъект должен совершать поступки в соответствии с выбранной ролью, его свобода ограничена его социальной идентификацией. Несовпадение натурального и «культурного» тела человека образует зазор, в пространстве которого развиваются специфические расстройства, относимые обычно к группе функциональных или конверсионных симптомов. Принципиальной особенностью такого рода расстройств, является сочетанное отсутствие какой бы то ни было объективной патологии с особым символическим смыслом данного нарушения. Нарушение движений в случае астазии-абазии, мутизм, колиты, запоры, поносы, энурез, нарушение глотания, рвота, одышка, аспирация и пр. происходят не на анатомическом или физиологическом уровне, а именно как нарушение регуляции, перемещение зоны контроля.

Несмотря на то, что сексуальное влечение традиционно относится к числу основных, наиболее фундаментальных человеческих потребностей, нормирование его реализации прослеживается с самых ранних этапов человеческой истории, в особенности европейской культуры. Запреты и правила еды и отправлений образуют новую реальность «алиментарного тела», правила гигиены – субъективный феномен «чистоты и грязи», сексуальные запреты – «эротическое тело».

Отсутствие темы сексуальности в «приличном обществе» на самом деле – изнанка ее постоянного текущего присутствия. Канон одновременно и существует, и его надлежит «выполняя, нарушать», что в дальнейшем создает плодородную почву для формирования различных сексуальных расстройств. Европейский мужчина стал уязвим именно благодаря избыточной опосредованности сексуальности, развившейся в условиях ее произвольной регуляции. Функциональную психогенную импотенцию, таким образом, можно рассматривать как дисфункцию произвольной регуляции, связанную с нарушением опосредствования натурального организмического акта вследствие избыточности семиотических связей. Это расстройство обладает структурным сходством психологического механизма симптомообразования с большим классом конверсионных и диссоциативных расстройств, связанных с нарушением произвольной регуляции различных психических функций либо видов деятельности. Социальнополитическая модель однополых сексуальных отношений привела в практике к увеличению случаев трансгендерных неврозов с формированием хронических депрессивноипохондрических личностных расстройств.

Телесность в контексте болезни обладает особым качеством: болезненные ощущения означают не только себя, но и концепт болезни. При переходе от конкретного болезненного ощущения к симптому образ теряет часть своих качеств и превращается в миф, наполненный обыденными смыслами «болезни». Так как ощущение, становясь содержанием сознания, с необходимостью отливается в форму соответствующих категорий, то их актуальный набор, зависящий от предположений и ожиданий субъекта, будет определять качество переживания телесных ощущений. Чужеродная болезнь – это неуправляемое явление, обладающее независимой от человека собственной активностью. Объективация болезни есть естественное психологическое следствие нарушения ею нормального, автоматизированного протекания каких-либо процессов или невозможность произвольной регуляции деятельности. Человек становится больным, когда не может справиться со своим состоянием и нуждается в посторонней помощи. Природные силы, ранее персонифицированные в виде божественных существ, в последнее время были «реинкарнированы» в виде «биополя», «кармы», «чакр», «жизненных сил», понимаемых во вполне мифологически-механистическом духе. Субстанциональные или персонифицированные представления о болезнях и здоровье настолько широко распространены, что такую форму можно рассматривать как особенность человеческого сознания. Одна из возможных причин этого заключается в существовании различных «призраков языка» – ловушек речевого мышления. Л. Витгенштейном этот феномен связывался с влиянием «грамматического гипноза» [65]. В нем проявляется грамматическая практика фиксации в существительных функциональных реалий, рождающая ложные представления об их природе (Wittgenstein, 1964). Существительные же побуждают искать определенные предметы, нечто субстанциональное. Осознание семантического отличия понятий «болезнь» и «расстройство» побудило создателей Международной классификации болезней (МКБ-10) использовать преимущественно понятие «психические и поведенческие расстройства», подчёркивая временный и курабельный характер «расстройства» в отличие от «болезни».

Целые медицинские направления или методы, сохранившиеся до наших дней, такие как, например, аюведическая, антропософская и тибетская медицины, натуропатия или акупунктура основаны на своеобразных представлениях об устройстве организма и выявляют у своих адептов соответствующие этим представлениям симптомы. Многие болезни, никак не проявлявшие себя, после установления диагноза начинают обрастать чувственной тканью. «Ветер», «холод», «пустота», «полнота» становятся реальными ощущениями пациентов. Метафорические «объяснения» целителей в этих случаях создают ощущения и «понимание» в виде «внутренней картины болезни» у пациентов.

В обычных же случаях методы лечения последовательно реализуют на практике представления о сущности болезни. Мифологические представления о сущности болезни предполагают мифологическое лечение. Мифопоэтическая мысль строится по особым пралогическим законам: спекуляция не ограничена правилами вывода истины; реальность не отличается от видимости; часть объекта может нести функции целого и быть им; имя, знак – это полноценная часть объекта, принадлежащая ему в такой же степени, как и объективные качества. Контагиозная магия субстанциирует влияние чудесных сил, материализует неконкретные идеи, плохо усваиваемые обыденным сознанием.

Механистические теории болезни логично обосновывают специфические приемы лечения: «промывание», «очищение», «упрочнение» и пр. На таких воззрениях основано большое число разнообразных «диет», исключающих из питания «вредные», по мнению авторов, элементы, лечебное голодание, «промывание» организма с помощью большого количества минеральной воды или клизм, удаление «шлаков», особые физические упражнения.

Особенно ярко влияние концепта болезни на телесные ощущения проявляется в особом феномене – ритуальном лечении. Ритуальность – настолько характерная черта народной медицины, что невозможно найти ни одной медицинской системы, где бы она отсутствовала. Феномен ритуального лечения демонстрирует влияние символического действия, объективно не связанного с причинно-следственными характеристиками заболевания и объединенного с последними лишь в сознании индивида. Это действие, лишенное непосредственной целесообразности и служащее лишь обозначением определенных семиотических отношений, приводит к субъективному, а иногда и объективному улучшению состояния больных. В логике развития болезни следует различать две стороны: объективную, подчиняющуюся собственно натуральным закономерностям, и субъективную, связанную с закономерностями психического. Только в абстрактном пределе они совпадают полностью, в реальности же они могут весьма значительно расходиться.

Успех любого психотерапевта в значительной степени определяется не «истинностью» используемой им теории, а совершенно иными качествами: авторитетностью, убедительностью, артистизмом, тонким «чувством пациента», умением заставить поверить в предлагаемый им миф. Слава целителя сама по себе является готовым мифом, помогающим придать убедительность предлагаемому лечению, и, в известном смысле, «великий целитель» велик не потому, что его метод помогает лучше других, а, скорее, наоборот, метод излечивает именно потому, что целитель считается «великим».

Универсален и мотив, объясняющий особые способности лекарей: мотив эзотерического, тайного знания. Эти знания, обеспечивающие успех лечения, доступны лишь узкому кругу лиц. Можно назвать много вариантов эзотерического знания: семейные, родовые, утерянные и вновь найденные знания, знания других цивилизаций. Полезна или вредна мифологизация болезни? Как отмечает А. Ш. Тхостов (2002), истинная роль мифа заключается в том, что он вносит в мир порядок, систему, координирует человеческую деятельность, укрепляет мораль, санкционирует и наделяет смыслом обряды, упорядочивает практическую деятельность [40]. Медицинский миф и вытекающий из него ритуал дают больному возможность участия в происходящих событиях, орудия влияния на окружающие его силы, способы координации природных и социальных явлений, предоставляют язык, в котором могут формулироваться и опосредствоваться болезненные ощущения, позволяют ими овладевать.

Теоретические проблемы соматизации наиболее полно и последовательно реализованы в психоанализе. Психоанализ сумел уловить то, что телесные феномены могут выходить далеко за границы своего содержания, приобретая жизнь в новых смыслах. Симптом – заместительное проявление нереализованного влечения, результат психологической защиты «Ego» перед лицом реальности, делающей невозможным удовлетворение влечений «Id». Психоанализом разработана довольно стройная классификация типов защит, некоторые из которых, такие как, например, «подавление» и «регрессия», конвертируют психологическое напряжение на соматический орган. «Конверсия на орган» символически разрешает аффективно заряженную ситуацию. Возникновение многих заболеваний можно понять на основе тенденции вытесненного влечения, проявляющегося через расстройство органа, и существует понятная связь между содержанием конфликта и клиническими симптомами.

Несколько иным образом проблема влияния потребностей и мотивов человека на телесные ощущения и болезни разрабатывалась последние годы в рамках «герменевтического направления исследования проблем здоровья» в США [8]. Герменевтический подход утверждает принципиальную невозможность совпадения порядка слов (реалий отражающего) и порядка вещей (реалий отражаемого), и это несовпадение обнаруживает особый смысл. Недостаточно просто «… установить отношение "знак (симптом) – объект (поломка организма)". Принципиально важно обнаружить тот "троп" – поворот, который осуществляется в естественном языке и превращает объектно ориентированное знание в личностно ориентированное. Поэтому каждое состояние организма в норме и патологии переживается человеком как фундаментальное семантическое (герменевтическое) явление, которое для своего понимания требует "толкования". Хотя каждая из болезней имеет некоторые биологические или физиологические корреляты (причины), однако эти причины становятся фактами человеческого переживания или страдания только через восприятие, интерпретацию, выражение и переадресование "другому", т. е. входя в мир человеческих слов и гуманитарной дискурсивности. Симптом в этой ситуации приобретает личностный смысл и становится запросом, адресованным другому человеку, а совокупность симптомов (синдром) превращается в текст, требующий прочтения.

Таким образом, сигнальная функция телесного ощущения может искажаться, мифологизироваться или иметь своеобразный личностный смысл. Самый первый уровень смыслового опосредствования проявляется в том, что интрацептивные ощущения и телесные функции могут стать средствами выражения не собственных природных потребностей, а других, прямо с ними не связанных, например, коммуникативных. Крик, плач, питание становясь средством передачи сообщения другому и воздействия на другого, обретают новое значение и смысл.

А. Ш. Тхостов [40] выделяет следующие смыслы болезни:

• болезнь как условие, препятствующее достижению мотива,

• болезнь как условие, способствующее ему,

• болезнь как условие, способствующее достижению одних мотивов и препятствующее достижению других.

Экзистенциалистски ориентированные исследователи подчеркивают в болезни момент оправдания: психическая болезнь снимает обвинения в неуспешности адаптации, а физическая может стать средством избавления от унизительного состояния более слабого, более низкого в социальном положении, средством добиться интереса и сочувствия у других людей. У лиц, склонных к озабоченности по поводу своего здоровья или со сформировавшимися стереотипами «бегства в болезнь», заболевания имеют очевидный позитивный смысл (хотя и не всегда осознанный). Позитивный смысл, в основном, имеет именно болезнь, а не ее конкретная симптоматика, и больные обычно ограничиваются усвоением мифа болезни, тогда как система телесных значений остается мало проработанной и непропорционально неразвитой. Очень богатую феноменологию позитивного смысла болезни можно найти в исследованиях по истерии.

Конфликтный смысл может реализоваться в простом случае требования ограничения активности в целях сохранения здоровья, что противоречит необходимости реализации других мотивов, связанных с достижениями. При этом в зависимости от побудительной силы конфликтующих мотивов результатом будет либо игнорирование болезни, либо отказ от честолюбивых планов, либо постоянные колебания между ними. Один из психологических механизмов возникновения и стабилизации ипохондрических состояний – это отсутствие ценностно-смыслового уровня саморегуляции или его дисгармоничное развитие.

Таким образом, интрацептивное ощущение в структуре внутренней картины болезни, пройдя означение и обретя свое субъективное существование в категориях модальности и пространстве тела, через мифологизацию становится симптомом и получает смысл в контексте жизни.

Смысл болезни есть жизненное значение для субъекта обстоятельств болезни в отношении к мотивам его деятельности. Это становится возможным потому, что болезнь несет человеку не только болезненные ощущения, но и затрагивает основы его биологического и социального бытия, через смысл болезнь открывается всей сфере человеческого существования.

Телесное страдание (болезнь) необходимо рассматривать не как натуральное дефицитарное состояние, но прежде всего, как предмет овладения – социализации, внутреннюю картину болезни как семиотическую систему, а телесное интрацептивное ощущение как сложную текстовую, знаковосимволическую структуру, а не простое возбуждение интеро-рецепторов (т. е. не рефлекторное отражение натурального состояния, а культурное восприятие культурного предмета). Инфантильность общества, стремящегося снять с себя ответственность за свое здоровье, переложив его на специально созданную социальную структуру, сопрягается с патерналистским отношением государства к своим гражданам, когда оно берет на себя эту ответственность и стремится ее наилучшим (с объективной точки зрения) способом реализовать. Естественнонаучная модель медицины должна дополнятся гуманитарной составляющей для создания более эффективной модели оказания психосоматической помощи.

§ 2. Теории психосоматической медицины. Симптомы и признаки

Самостоятельная линия развития психосоматической теории происходит из определённого направления внутренних болезней, особенно из изучения большого контингента больных с так называемыми функциональными нарушениями без патологической органической основы.

По интегративной модели состояние здоровья определяется не по абсолютному его значению – отсутствию болезни, а скорее, как успешное приспособление к окружающему миру. Болезнь определяется как нанесение ущерба или нарушение определённых компонентов (областей) структуры или функций организма человека. Болезнь не является единственным основанием появления чувства болезни и страдания. Это чувство возникает также вследствие неспособности человека приспособиться к различным жизненным ситуациям или к болезни, оно является результатом несоответствия между адаптивными возможностями человека (способность к приспособлению) и требованиями, которыми они определяются. Эта неудача адаптации приводит к страданию или к чувству болезни.

Интегративную концепцию следует понимать, как нечто целостное. Она отличается от традиционной точки зрения, согласно которой болезнь является замкнутой сущностью, которую врач должен сначала диагностировать. С этой точки зрения для определения болезни достаточно корреляции между причиной повреждения и симптомами болезни. Корреляция между субъективными жалобами, симптоматикой и органическим повреждением не столь тесная.

Интегративная позиция ориентирована на процесс, а не на структуру. Она пытается объяснить тот парадоксальный факт, что у человека могут возникать симптомы как при наличии, так и при отсутствии признаков анатомического повреждения или нарушений физиологических функций. Каждое заболевание имеет многочисленные вариации. Поскольку каждый индивидуум имеет свои особенности, так и ни одна болезнь не похожа на другую.

После второй мировой войны Т. Икскюль (Th. Uexkull) изложил и теоретически обосновал оригинальную «биопсихосоциальную модель» болезней человека [63].

Мнение Т. Икскюля о том, что нельзя корректировать почти полностью бездушевную соматическую медицину бестелесной душевной медициной, находит всё больше сторонников. Описание биопсихосоциальных функциональных связей осуществляется с помощью теории систем и современной семиотики. Теория систем вступает в действие после того, как процессы на разных уровнях координируются в иерархию систем и сверхсистем. Для каждого из интеграционных уровней применяется своя система знаков. Все системы знаков являются «эндосемиотическими», т. е. они действуют внутри организма.

На психическом уровне имеются специфические и дифференцированные системы знаков. К ним относятся ощущения и чувства, которые мы воспринимаем от нашего тела и/или через органы чувств из окружающей среды. С помощью этих знаков субъект строит свой субъективный мир.

То, что психосоматика не является в теории и лечебной практике простым сложением соматических и психических данных и последовательным рядом высказываний позитивистского естествознания и позитивистской психологии, уже давно чётко и глубоко осмыслил В. фон Вайцзеккер (V. Weizsacker) в психосоматическом учении о болезнях [64].

В. фон Вайцзеккер писал: “Центральным пунктом было бы то, что я не только приобретаю и имею свою болезнь, но и сам её создаю и формирую; что я своё страдание не только терплю и стремлюсь устранить, но я в нём нуждаюсь и желаю его”. Чувственное восприятие – это не пассивное отражение объективно существующего мира, не мозаика раздражителей, а всегда выбор из различных возможностей, некое осмысление, которое осуществляется вследствие субъективной настроенности, ситуационной обусловленности, селективной направленности в будущее, восприятия определённых фрагментов из прошлого, подвергается толкованиям и вытеснению. Субъективное выражается в телесных процессах, а соматическое – в душевных. Здесь нет односторонней каузальной схемы и нет психофизического параллелизма; это беспрерывная взаимообогащаемая и законченная телеснопсихическая круговая связь. Это явление Т. фон Вайцзеккер назвал “кругом образов” (“Gestaltkreis”). Идею “круга образов” он развил в процессе последующего исследования физиологии чувств и использовал как модель психосоматических связей. Душевное и телесное могут взаимно замешать друг друга. “Через душу мы станем доступными для неосознаваемого разума и страдания тела, а через тело мы познаем естественные потребности души”. Тело может объяснить душу, а душа – тело. Соотношение тела и души заключается не в том, что они пребывают рядом (субстанциальное значение) и действуют друг на друга (динамическое значение), но в том, что они взаимно представляют и объясняют друг друга. Все теоретические психосоматические положения Т. фон Вайцзеккера [5] основываются на беседах врача и больного, в результате чего история болезни пациента становится понятной из истории его жизни. Это особенно наглядно проявляется в те периоды, которые Т. фон Вайцзеккер определил понятием “криз” и которые одновременно являются поворотным пунктом и характеризуются переворотом в соматических функциях. Критические пики возникают в ситуациях разлуки, при нарушениях привычного ритма жизни, которые вполне осознаются, но могут протекать и на неосознанном уровне, т. е. в сфере “Я” и “Оно”. В понятии «замещение места» заложено то, что вместо душевных переживаний возникают соматические проявления, а вместо психофизических процессов – психические феномены, такие, как желание или мысль: “…реципрокные отношения переживаний и событий, психического и физического перемежаются друг с другом в определённый момент в виде криза и при этом влияют друг на друга. То, что мы вытесняем из сознания, продолжает действовать в теле, а то, что мы внедряем в сознание, теряет свою телесную силу” (V. Weizsacker, 1940). Нельзя отталкиваться только от герменевтики, руководствоваться только случившимся, следует определять и то, что ещё не произошло. В состоянии соматической готовности человек направлен и на будущие, часто на ещё чётко не определившиеся ситуации. Когнитивно и эмоционально неопределённое и часто противоречивое ожидание имеет психосоматически достаточно критическую значимость. То, что в любой ситуации существует в форме “ещё не”, “я хочу” и “я должен”, “я могу” или “я смею” и “я обязан”, Т. фон Вайцзеккер обозначил как патические категории в понимании Людвига Клагеса (L. Klages).

В понятии “патический” заложено признание того, что жизнь – это не только “событие”, но и терпение, и накопление опыта; жизнь – это по существу страдание и сострадание, симпатии и антипатии, принуждение и исполнение обязанностей. Из этого комплекса происходят конфликты и кризы в связи с какими-либо жизненными событиями вплоть до формирования патогенеза заболеваний. Выражением “патический образ существования” Т. фон Вайцзеккер подчеркивает, что жизнь дана не только как существование; в значительной мере она обязывает к принятию решений. Патические категории “желать”, “мочь”, “долженствовать”, “сметь”, “быть обязанным” содержат принуждение к решению и определению обязанностей. Желание и долженствование соответствуют категориям свободы и необходимости. Экзистенциальная вовлечённость человека в спор с самим собой, с окружающими, с учреждениями как требование принятия решения внутренне присуще конфликтам и кризисным ситуациям страдающего человека. Это не означает обязательного срыва, развития болезни, но это – патические категории. Планирование своей жизни заранее в человеческом существовании означает принятие решений, что характерно и для кризисных ситуаций у страдающего человека.

Т. фон Вайцзеккер определил эти новые перспективы как “медицинскую антропологию”, в рамках которой болезнь человека должна оцениваться врачом и приобретать определённый смысл.

Психосоматические феномены

Мартин Хайдеггер в Цолликоновских семинарах обсуждает проблему феноменологии психосоматических расстройств [46]. Есть два рода феноменов: а) воспринимаемые, существующие феномены – оптические феномены, например, стол; б) чувственно-не-воспринимаемые феномены, например, бытие чего-то = онтологические феномены. «Видеть» имеет двойное значение: видеть зрительно с помощью глаз и «видеть» в смысле «понимать». Communicatio – это только возможность. Сказать (sagen) изначально означает «показать» (zeigen). Все наши усилия сопряжены с одной трудностью – методической. Она касается подхода к феноменам и того, в каком виде и каким способом они удостоверяются и могут быть удостоверены. Как относятся «тогда» и «потом» к «сейчас»? Время всегда проходит между «тогда» и «сейчас» и между «сейчас» и «потом». Время одномерно. В образе мышления Нового времени эта взаимопринадлежность времени и человеческого существа находит своё выражение в том, как ставится проблема времени, а именно: под такими формулировками, как чувство времени, переживание времени, осознание времени.

Болезнь – это не просто отрицание хорошего психосоматического состояния. Болезнь – это феномен привации. В каждой привации лежит сущностная принадлежность чему-то такому, чему чего-то не хватает, у чего нечто убывает.

В той мере, в какой вы имеете дело с болезнью, вы на самом деле имеете дело со здоровьем, в смысле недостающего и вновь обретаемого здоровья.

Поэтому сущность «бытия больным» невозможно соответствующим образом постичь без достаточного определения «бытия здоровым».

При прояснении феноменологического различия феноменов актуализации, воспоминания и восприятия мы оставляли без внимания тело.

«Психические феномены не поддаются измерению и взвешиванию, они воспринимаются лишь интуитивно, всё соматическое, напротив, может быть как-то схвачено численно. Всякое изменение численных значений указывает на изменение соматических структур, причём это изменение, конечно же, может быть эмоционально обусловленным».

Вопрос о психосоматическом – это, в первую очередь, вопрос метода. Метод – это путь, на котором только и раскрывается, и очерчивается характер той области, которую надлежит узнать на опыте. Объективность объекта определяется способом представления (воззрением) субъекта.

Как измерить скорбь? Её, очевидно, вообще нельзя измерить. Почему нельзя? Если подойти к скорби с помощью какой-то измерительной методики, то уже сам этот подход нарушал бы чувство скорби, и скорбь уже с самого начала была бы исключена. Всякая болезнь – это потеря в свободе, ограничение жизненных возможностей.

Естественнонаучное различение неизбежно движется лишь внутри области измеримого, оно всегда касается лишь некоторого «сколько», относящегося к какому-то другому «сколько», которое принадлежит измеренному. Об этой измеримости идёт речь при различении соматического как измеримого и психического как неизмеримого.

Когда психологические и физиологические процессы различаются, говорят о различных сторонах одного феномена. Медицина нуждается в том, чтобы искать сущностную возможность человеческого бытия. Когда основания исследуют в каузально-генетическом смысле, то от человека заранее отказываются, упускается вопрос о том, что же такое человек. Название «психосоматическая медицина» старается осуществить синтез двух вещей, которых просто нет. У Т. фон Вайцзекера так называемое введение субъекта в медицину происходит таким образом, что субъект затем снова интерпретируется с естественнонаучной точки зрения.

Фрейдовская метапсихология – это перенос неокантианской философии на человека. С одной стороны, у него естественные науки, а с другой – кантианская теория предметности. Для осознанных человеческих феноменов он также постулирует отсутствие пробелов в объяснимости, то есть непрерывность каузальных связей. Поскольку таковой «в сознании» нет, он должен изобретать «бессознательное», в котором должна иметься эта непрерывность каузальных связей. Постулат состоит в сплошной объяснимости душевного, причём объяснение и понимание отождествляются. Этот постулат не взят из самих душевных явлений, это постулат современного естествознания.

Об опросе влияния стресса в психосоматической медицине: «Под этим названием (“стресс”) скрывается ведьмин котёл путаницы и бессмыслицы».

«Ибо уже подавляющее большинство современных недугов принадлежит к человеческим болезням, которые называют злополучным именем «психосоматические». В конечном итоге все они берут начало в овладевшем больным отношении к современному индустриальному обществу – отношении, которое недостойно человека».

«Философское размышление об основах своей науки является обязательной предпосылкой для истинной научности врачебной деятельности» (Медард Босс «Письмо друга к 80-летию Мартина Хайдеггера», 1969).

Экзистенциально-феноменологический подход

Феноменология изучает феномены в порядке прояснения того, как переживается человеком объектный мир и как он представлен в нашем сознании. Так, например, феноменология пытается более адекватно понять человеческие состояния, в том виде как они проявляются в условиях жизненных переживаний. Экзистенциальный аспект феноменологии основывается на идее о том, что содержанием человеческого бытия является его существование, которое, как это следует понимать, обнаруживается в неизбежном процессе отношений или движения от бытия, в конечном счете, приводящего к небытию.

Структурная тенденция или «данность», через которую существуют отношения, в экзистенциально феноменологической теории была обозначена как интенциальность. Интенциальность рассматривается как фундаментальные, единовременные и не обособляемые отношения между человеческим сознанием и миром. Экзистенциально – феноменологическая модель утверждает, что мы никогда не можем обладать абсолютно истинным знанием о реальном мире, а только знаниями о мире интерпретируемом – мире, который существует в нашем отражении.

Основным инструментом, посредством которого экзистенциально-феноменологическая модель исследует и проясняет вопросы о сущности и существовании, является особый метод, обязывающий исследователя искать