Однолюб

Они ехали очень долго. Слева и справа тянулся лес. Виктору грезились разные ужасы. Может быть, дурные женщины хотят сделать Люсе больно? Ей ведь и так должно быть очень больно. У нее ног нет.

Автобус остановился рядом с большим красивым домом. Виктор бросил машину неподалеку. Женщины втащили Люсю во двор и заперли ворота. В доме вспыхнул свет. Дом ожил. Виктор сел рядом с машиной и принялся ждать. В небе вспыхнули первые звезды, а из дома так никто и не вышел. Он просидел всю ночь без сна в машине, а когда взошло солнце, постучал в ворота. Отворилось маленькое окошечко, высунулся здоровенный детина, посмотрел на улыбающегося Виктора, выругался и захлопнул окошко.

Для того чтобы забрать Люсю из дома с дурными женщинами, ему пришлось потрудиться. Сначала вернулся домой и рассказал обо всем Кате. Та, как всегда, была навеселе, выслушала его со смехом, но поскольку была одна и заняться ей было нечем, а также чтобы не обидеть Виктора, принялась рассуждать о том, что бы она сделала на его месте. Ее рассуждения мало-помалу сбились на пересказ всевозможных сцен из прочитанных детективных романов, черной горкой сгрудившихся возле печки, – Катя использовала старые книги на растопку.

Виктор взял три книги и перечитывал их до тех пор, пока в голове не возник совершенно определенный план действий. Летом он устроился на работу – косить траву местному кооператору. Денег тот не платил, но кормил исправно. Виктор быстро набрался сил – на воздухе, на богатых харчах. Это было хорошо, но это было не главное. Главное – с поля он прекрасно мог видеть дом. Перемахнуть через забор было делом несложным, но как перебраться через него с Люсей? Что будут делать плохие женщины, когда увидят его? Позволят забрать Люсю или позовут грубого сторожа на помощь?

Вопросов было куда больше, чем ответов. Машину, которую он бросил в лесочке, постепенно растащили на запчасти, только кузов ржавел. Но это не беда – в гараже стоит машина Люси. Она ведь не будет ругать его, если он приедет на ней. И обязательно нужны черные очки! Во всех книжках, что дала ему Катя, черные очки были у хорошего парня, который сражался с плохими.

Он еще не знал, когда заберет Люсю. Но был уверен – она знает, что он рядом, она непременно подаст ему какой-нибудь знак, и тогда… Но время шло, а Люся никаких знаков не подавала. Ни разу он не заметил, чтобы промелькнул в окне ее силуэт.

Однажды Катя, пребывая с утра в сильном раздражении, подвела его к календарю и ткнула носом в страницу. «Дурень! – верещала она. – Про какой день ты все время говоришь? День давно закончился! И много дней уже закончилось! Видишь, видишь? – тыкала она его пребольно лицом в календарный листок. – На дворе июль. Пятнадцатое июля. Взойдет луна, а потом солнце, и будет шестнадцатое июля!» – «А потом?» – спросил он тупо. «Потом – семнадцатое июля!» – выпалила Катя, и тут он вспомнил – день рождения Люси.

Семнадцатое июля! Как он мог забыть! Каждый год в этот день он дарил ей подарки. И обязательно устраивал какой-нибудь сюрприз. Виктор выпросил у кооператора денег и купил большой торт. Ждать больше нельзя. Спальню он превратил в настоящий дворец, развесив повсюду цветные флажки, вырезанные из разноцветных журналов. Машину до Луги – он все-таки запомнил название городка, где работал, – вел осторожно, выехал из дома еще до рассвета, чтобы никому не попасться на глаза. А потом ждал наступления темноты…

По дороге к дому он почувствовал, что сейчас сойдет с ума. Такого ответственного момента в его жизни еще не было. Он остановился на поляне, набрал цветов и сунул за пазуху. Через забор перелетел как птица.

Люся лежала с закрытыми глазами, снова – с закрытыми глазами. Он даже испугался – не умерла ли. Наклонился, прислушался – дышит. И в этот миг чьи-то сильные руки схватили его и выволокли из комнаты. Никто не мог с ним так поступать! Никто не смел мешать ему сегодня! Дурная женщина не кричала и ничего не говорила, а только пыхтя тащила его по коридору. Он брыкался, но появилась вторая женщина, и теперь обе накинулись на него. Из глубины его голубиного сердца поднималась черная ярость. Она заволокла все вокруг, и Виктор почувствовал, что тело наливается злой силой. Ярость закружила его в черном водовороте, а когда он очнулся, то сидел на полу, а рядом с закрытыми глазами лежали дурные женщины.

Пошатываясь, Виктор встал и собрался назад – к Люсе. Но потом испугался, что кто-нибудь увидит дурных женщин и поднимет крик. Он отнес их в соседнюю комнату и, старательно усадив за стол, поставил перед ними пустые чашки, которые нашел в шкафу. «Пусть думают, что они живые», – пронеслась в голове мысль, и Виктор застыл на месте. «Что значит „живые“? Разве они не живые? – спрашивал он себя. – Смерть? Опять смерть? Не думать, не думать…»

Когда он вошел, Люся чуть не закричала. Зажала себе рот обеими руками, и глаза ее брызнули разноцветными искрами. Он подошел и, обессилев от всего, что пришлось сотворить, сел рядом на пол.

– Покричи, если хочешь!

Она вскинулась и впилась глазами в дверь. Думала, что сейчас придут дурные женщины.

– Никого нет, – то ли удивление, то ли вопрос вырвался у нее.

– Они нас не слышат, – ответил он радостно. – Пойдем домой.

Она снова метнула на него взгляд, исполненный ужаса: он ничего не знает.

– Я отнесу тебя, – сказал он, глядя в сторону.

Из ее глаз закапали слезы. Быстро, еще быстрее. Все лицо стало мокрым, и одеяло, которое она прижимала к себе изо все сил, тоже. Виктор пытался его отнять, а она прижимала к себе все сильнее.

– Как хочешь, – сказал он и завернул рыдающую Люсю в одеяло. – Ты стала легче. – Он улыбнулся ей, поднял и прижал к груди.

И тут она посмотрела на него с такой любовью, что он бы все на свете отдал за один этот ее взгляд!

Машину он оставил в лесочке. Он вел сам, и она смотрела на него во все глаза и все время повторяла:

– Осторожней! Осторожней!

Он привез ее домой. Стояла глухая полночь. Усадил ее в самое большое кресло. Включил свет. На столе стоял торт, на котором было красиво написано крупными буквами: «С днем рождения, любимая!».

Виктор неуклюже топтался у стены, готовый к ее обычному крику, готовый по первому требованию расставить вещи по местам, а свои подарки выбросить в мусорное ведро. Она так часто кричала ему: «Сделай как было!» Но сейчас она не кричала. Она плакала и захлебывалась слезами. Но слезы были – от радости, – он понял. Значит, впервые он сделал что-то правильно.

Она была довольна. Хоть и плакала. Ей понравилось. День ее рождения. Он не забыл. А она, кажется, немного забыла. Но теперь вспомнила…

Когда Люся подняла лицо, распухшее от слез, он тоже заплакал, оттого, что день был таким длинным и трудным, и сказал:

– Ты такая красивая!

После возвращения Люси дни стали короче, гораздо короче. По сравнению с тем длинным днем они мелькали, как в калейдоскопе. Он выполнял тысячу ее поручений. Он даже закопал в саду человека. Он испугался, что человек умер, но Люся сказала, что нет, не умер, но все равно нужно закопать, ему так будет лучше. И Виктор успокоился. А теперь она послала его за Настей, чтобы Настя помогла им. Но она не видела, что там есть еще! И зачем им Настя? Лучше он сделает ей сюрприз! Ведь обрадовалась же она его сюрпризу в день рождения!

Виктор шагал по шоссе, и сердце его ликовало. Эта маленькая девочка, которую он видел у Насти, очень напоминала ему кого-то. С девочкой было точно так же, как с домом, который уже снился. Он где-то видел ее раньше. Да что там видел – держал на коленях, щекотал, сажал на шею, а та заливалась веселым смехом. Он вспомнил это, когда она потянула его за штанину. Она ведь и раньше так делала. Он приведет ее к Люсе, и они оставят ее себе. Люся будет рада. Теперь ее радуют его сюрпризы.

Глава 17. Похищение

Стася едва держалась на ногах, когда они добрались до дома отца. Поспать ей так и не удалось. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней возникало одно и то же уродливое лицо. Человек шел за ней след в след, куда бы она не повернула. Стася готова была поклясться, что этот нескончаемый однообразный сон – провидение, а не просто паранойя. Такой человек действительно существует и ходит где-то совсем рядом. И что-то ему от Стаси нужно. Только вот что?

Ей было невыносимо страшно даже думать о нем. В его глазах стояла смерть. Но Стася боялась признаться себе в этом. В доме у отца она тщательно проверила, все ли окна закрыты, хорошо ли заперты двери – с улицы и из гаража. Стася готова была разрыдаться, если бы не дед. Тот был абсолютно спокоен, словно всю жизнь провел в подобных переплетах. Он говорил дельные вещи – например, посоветовал захватить паспорт и деньги, когда они удирали из ее квартиры, а у дома отца потащил Стасю в магазин, работающий двадцать четыре часа. «Кто знает, сколько там просидеть придется? Вдруг ребенок есть захочет? Или я, к примеру?» Холодильник у отца действительно был выключен, и никакой провизии в доме не оказалось. Хорошо, что они все принесли с собой, – Леночка, едва переступив порог дома, потребовала яблоко.

С дедом было спокойнее. Время от времени он спрашивал, от кого они бегут, но Стася только разводила руки, не в силах объяснить ему происходящее.

– Не знаю, – сказала она в конце концов.

– Не знаешь, тогда зачем бежишь?

– Потому что они меня ищут. Я им нужна.

– Кто они? И с чего ты это взяла?

– Не знаю – кто. Но ведь ты сам говорил, что вино было странным…

– Так это тот парень за тобой гоняется? Который вино принес?

– Нет… Не знаю… Вряд ли. Может быть, его используют…

– Кто?

– Не знаю, ничего не знаю!

Стася прилегла на диван в кабинете отца. Надо попытаться поспать хоть немного. Она закрыла глаза и вдруг увидела большой деревянный дом. Когда-то он, должно быть, был розовым, но со временем почти вся краска облупилась и дом стал пегим. По крыше стучала лапой сосна, словно просилась внутрь. Дом тихо постанывал. Неожиданно дом превратился в яблоко, Стася взяла его в руки, разломила и с отвращением отшвырнула прочь: яблоко оказалось насквозь гнилым. В его бурой мякоти копошились черви.

Упав на землю, яблоко снова превратилось в розово-пегий дом, на этот раз он был крохотным, совсем как кукольный. Вокруг дома росли сосны, а прямо по дорожке к нему шел человек с уродливым лицом. Стася отшатнулась в ужасе, но что-то притягивало ее, заставляло присмотреться к страшному человеку. Он кого-то тащил за собой. Сначала Стасе показалось – куклу, но потом она поняла – девочку. На девочке было малиновое платье, точь-в-точь такое, в каком сегодня была Леночка. «Нет», – закричала Стася, но ничего не смогла сделать – страшный человек и Леночка скрылись в доме, и дом снова превратился в яблоко.

Стася проснулась в слезах. Тяжело перевела дыхание. Это только сон, нельзя так распускаться. Нужно держать себя в руках. Но она больше не владела собой. Ею владел один только омерзительный липкий страх. Часы показывали половину девятого, а значит, ей удалось поспать, несмотря на то что снились отвратительные сны. За окном было светло, а в доме стояла полная тишина. «Все спят», – подумала Стася. «Никого нет!» – выстрелил в нее страх.

Она вскочила и почувствовала, что не в силах сделать даже шага, чтобы проверить – спят ли дед и Леночка. Дочку она уложила в спальне отца – смежной с кабинетом, а дед, пообещав с утра пораньше приготовить завтрак, устроился внизу. Стася сделала первый шаг, и сердце ее уныло стукнуло в ответ. Следом за ней крался страх – тихо, на цыпочках, и от этого внутри сжималась упругая пружина, не дающая выпрямиться в полный рост, говорить в полный голос. Все вокруг замерло. Стася уже знала, что Леночки в соседней комнате не найдет. Но гнала от себя эту уверенность, отдаваясь страху, превращающему человека в безмозглое животное. Она знала, но надеялась на то, что виной всему страх, что это он ослепил ее, превратил ее дар провидения в бессмысленный параноидальный бред.

Дверь в спальню отца была слегка приоткрыта, поддалась легко. Но Стася все еще не решалась переступить порог, все еще надеялась, что она просто трусиха, до смерти боящаяся за своего ребенка. Сделала шаг вперед и тяжело опустилась на пол – ноги больше не держали ее.

Кровать была пуста. Малинового платья Леночки на стуле не оказалось. Она это знала. Отныне ее чувства – не бред глупой трусихи, а барометр будущего. Стася не поднялась и не отправилась искать Леночку с дедом где-нибудь в доме или во дворе. Их там не было, говорил ей внутренний голос. Они оба далеко. Стася прикрыла глаза и тут же увидела деда, шагающего по городской улице. Он шел налегке, но страшный груз тяготил его сердце, она это чувствовала. Но Стася не смогла понять, что с ним творится…

Николай Иванович шагал к железнодорожному вокзалу. Он пытался убедить себя, что ничего особенного не случилось и ничего такого страшного уж точно не случится. Да и не впервой ему было бежать, не впервой забывать о ком-то. Только вот преклонный возраст и надежда на тихую уютную старость, видно, спутали ему все карты. Он испытывал глубочайшее раскаяние. Он впервые в жизни узнал, что такое смятенное сердце и чувство вины. Ах, лучше бы ему никогда не приезжать сюда и умереть без этого знания…

Рано утром, как и обещал Насте, дед поднялся, чтобы приготовить завтрак. Правнучка бегала вокруг кухонного стола и звала его поиграть. Дед смотрел на нее и думал, что это – плоть от его плоти, его родная кровь. И ему впервые было удивительно хорошо от таких мыслей.

Когда Леночка успела повернуть замок и как очутилась на улице, дед не заметил – техника на кухне была сложная и не поддавалась изучению. Дед покрутил один краник, нажал на красную кнопочку, повернул маленький рычажок, но стеклянная печка осталась равнодушна к его прикосновениям. Тогда он решил спросить Лену, вдруг она знает, как этот агрегат включается. Повернулся и ахнул. Лены нет, дверь – нараспашку. Конечно, все внучкины страхи он считал полным вздором. А потому вышел на улицу степенно и спокойно. Лена была у калитки и разговаривала через решетку забора с осанистой дамой в дымчатых очках. Дед подошел к ним без всякого страха, дама спросила о какой-то улице, теперь он не помнил – о какой. Но не все ли равно? Он ответил ей, что не здешний, и позвал Лену домой, смотреть печку. Но дама упросила его взглянуть на карту, мол, что-то там у нее такое…

Дед открыл калитку и вышел. Далась ему эта карта! Он ведь все равно города почти не знал! Нет, полез на помощь! А дама прижалась к нему вплотную и шепчет: «В машину, старый пень! И девочку сладким голосочком позови, не забудь!» Больно так прижалась, по-мужски. Посмотрел дед вниз – слишком уж в живот напирало, – а прямо в пузо ему уперся пистолет – маленький, но настоящий. Деда чуть не вывернуло наизнанку. Дурнота прокатилась по телу, ноги ослабели. Сам не помнит как, но он позвал Леночку и, повторяя слова незнакомой дамы, велел дать даме ручку.

Леночка ведь совсем несмышленыш еще. Даме ручку протянула, и та потащила ее за собой. Девочка оглянулась на деда. А тот весь сжался – не за себя, за нее страшно – э, как увидит, что дед перепугался, может и хуже выйти! Улыбнулся дед Леночке на прощание, она и пошла за дамой.

Как только они скрылись за углом соседнего дома, дед первым делом побежал посмотреть – куда повели, чтобы потом уж бежать будить Стасю. Выглянул из-за елочки, и тут кто-то саданул его по шее так, что только искры полетели. Очнулся он скоро, да только никого уж рядом не было. Кинулся домой, Стасю будить, да на полпути передумал. Как про такое расскажешь? Да и кто поверит? Вызовут милицию, вся его биография всплывет, а значит – прощай спокойная старость.

Дед вернулся за вещичками, с сожалением оглядел дом сына, махнул рукой и отправился куда глаза глядят. Дышать было тяжело, затылок ломило. Он потрогал – намечалась огромная шишка. «Семьдесят лет, а ума нет!» – сказал себе дед. Он шел долго, пока не набрел на знакомую улицу, ведущую к железнодорожному вокзалу. Он снова бежал – дело привычное. И вроде бы не было за ним никакой вины, но чувство было такое, что двери в рай закрылись перед ним раз и навсегда и ангельские трубы навеки смолкли…

Машину Анна оставила довольно далеко. Там, где дома были победнее и стояли поближе друг к другу. Выцветший покосившийся забор, окружавший заброшенный дом с выбитыми стеклами и черными провалами вместо дверей, показался ей удачным местом. Здесь никто не станет интересоваться ее машиной. Это был один из многочисленных районов, пользующихся повышенным интересом агентов по недвижимости. Поэтому соседи скорее всего давно утратили интерес к приезжающим осматривать участки и заброшенные дома.

Анна утомилась, хотя прошла с девочкой всего каких-то триста метров. Ей пришлось буквально вывернуться наизнанку, развлекая девочку разными небылицами, потому что та через каждый шаг оборачивалась назад. «Мы с тобой сейчас поедем к маме!» – сказала Анна напоследок и, усадив девочку в машину, закрыла дверцу и тяжело вздохнула. Неприятное это все-таки занятие – возиться с детьми. Дети полностью парализуют, лишают возможность жить своей жизнью. Появление ребенка равно появлению троглодита, с которого тебе придется всю жизнь не спускать глаз. Сначала им нужно молока, потом – игрушку, а чуть подрастут – денег, денег, денег. Заводить троглодита – форменное безумие, но безмозглые барышни этого, увы, не понимают. Нет, у нее никогда не будет детей!

Анна вытащила из сумочки радиотелефон и сигареты. Искоса поглядывая на притихшую девочку, она закурила и позвонила Петру. Он ответил сразу, не успел еще пройти первый гудок вызова.

– Дело в шляпе, – сообщила Анна. – Все прошло до смешного гладко. Нет, ее мать я не видела. Спит, вероятно, что ей еще делать, – усмехнулась она. – Буду…

– Анна, Анна, что случилось? – кричала упавшая в высокую траву трубка.

Анна лежала на земле, и красный огонек сигареты прожигал рукав ее строгого зеленого костюма. Очки отлетели в сторону. На виске у нее расплывалось красное пятно. Леночка даже захлопала в ладоши, решив, что это такая игра. Тетя, стоявшая у машины, исчезла, а на ее месте появился дядя. Но что-то кольнуло в боку, и она сморщилась от легкого укуса боли…

Дан заметил машину Анны еще на дороге. Его отстранили от дела только затем, чтобы заменить этой ограниченной особой? Он глазам своим не поверил. Они решили, что так просто могут от него избавиться? Впрочем, почему бы и нет? К работе он всегда относился с прохладцей. Им ведь невдомек, что связывает его с Настей. Эта женщина непременно должна полюбить его. Ведь о ней единственной мать не сказала ни одного худого слова. Он увезет ее подальше отсюда, и, возможно, Настя заменит ему единственного человека на свете, которого он любил и который любил его, – маму. И тогда, может быть, материнский голос не станет больше требовать жертв и преследовать его. Может быть, тогда и наступят счастье и спокойствие, о которых он мог только мечтать…

Трубка в траве все голосила, Дан поднял ее и дал отбой. Подмигнул Леночке, сидящей в машине, и она, наконец узнав его – ведь они несколько раз встречались, – помахала рукой. Дан оттащил неподвижное тело Анны к самому заброшенному дому, вернулся к машине и сел за руль. «Поедем домой!» – весело сказал он девочке, и она неловко повторила «домой» и наморщила лоб.

Он сел за руль, подъехал к воротам. Калитка была распахнута. «Подожди нас с мамой!» – сказал Дан девочке и направился к крыльцу. Солнце ярко сияло над самой крышей. Дан был удивительно спокоен. Ведь это его день.

Настя открыла дверь сразу же, словно ждала звонка уже целую вечность. Лицо ее слегка припухло от слез, но это ее вовсе не портило. Она была удивительно хороша даже в халате с чужого плеча.

Дан протянул руку и погладил ее по мокрой щеке, закрыл за собой дверь, чтобы она не увидела машину, стоящую за калиткой, мягко спросил:

– Что случилось?

Губы у нее задрожали, вместо ответа она разрыдалась не на шутку и обвила его шею руками. Дан замер. Она сама это сделала. Он решительно шагнул в комнату, увлекая ее за собой, и закрыл дверь.

Усадил ее на диван, обнял. Гладил по голове, не вслушиваясь в смысл того, что она начала говорить жалобным голоском. Он крепко обвил ее стан руками, закрыл глаза, нежно поцеловал в шею. И почувствовал, что ее рука уперлась ему в грудь.

Дан открыл глаза. На лице Стаси теперь были полная растерянность и недоумение. Конечно, она ведь не ожидала, она не готова. Но это – ничего, это он сейчас поправит. Он снова потянулся к ней губами, но Стася отклонялась назад и смотрела на него точно на чужого.

– Что с тобой? – спросил он абсолютно спокойно, так, словно ничего не произошло.

– Пусти, Дан, – сказала Стася.

– Ты чем-то взволнована?

– Я тебе уже десять минут объясняю…

– А, про дочку, – сказал он равнодушно.

Она резко отстранилась, пытаясь вырваться из его рук.

– Я знаю, где она, – объявил Дан, и Стася тут же притихла.

Вот и все, что ее волновало, объяснил Дан самому себе. Теперь она больше не будет тревожиться. И он снова скользнул губами вдоль ее шеи к мочке уха, тихонько прикусил ее и отправился вниз, к плечу. Стася сидела не шелохнувшись. Дан усмехнулся. Все еще боится поверить своему счастью. Смешная! Ну давай же, шевелись! Он встряхнул Стасю и посмотрел на нее иронично-вопросительно. Но Стася никак не хотела принять его игру.

– Ну что еще тебя тревожит? – с досадой спросил Дан.

– Ты не сказал, где она…

– Она в надежном месте. И если ты будешь хорошей девочкой, то через несколько минут я приведу ее к тебе.

Стася смотрела на Дана с ужасом.

– Где Лена?

«Ну и ну», – тихо сказала мать, и Дан замер, прислушиваясь к ее интонации. Интонация была недобрая. Нужно было срочно что-то предпринять, пока мать не разозлилась на Настю, пока не заставила его снова остаться одиноким. На лице Насти появилась решимость. Давно бы так. Дан снова поцеловал ее, на этот раз – в губы. Она не шевелилась. Только закрыла глаза. Так-то лучше. Он обхватил ее покрепче и стал расстегивать пуговки халата. Когда отлетела первая пуговка, Стася закусила губу, а на второй впилась ногтями в его ладонь так, что Дан громко вскрикнул от боли.

Настя вскочила на ноги. Она могла бы теперь убежать, выскочить во двор, позвать на помощь, но мысль о дочери заставила ее плотно сжать губы. Он посмотрел на нее исподлобья, недобро. Она замахала на него руками и принялась быстро нести какую-то чушь про свое беспокойство, про то, как она рада его видеть, про то, как она перепугана исчезновением дочери и своими снами, в которых какой-то урод…

– Подожди, – остановил ее Дан резко. – Кто?

– Урод, – как ни в чем не бывало повторила Настя. – Человек, с таким отвратительным уродливым лицом. Он все время преследует меня. Мне страшно. Пожалуйста, приведи Леночку. А потом мы будем с тобой… мы успокоимся и обо всем поговорим.

«Нет!» – словно отрезала мать, и Дан уставился в пространство, вступая с ней в спор. Ему не хотелось сдаваться так скоро. Не все еще потеряно, сейчас он приведет девочку, и, может быть, тогда она… «Нет!» – вопила мать, и Дан обхватил голову руками, чтобы не слышать ее визга. Он впервые возражал ей. Он боролся.

– Пожалуйста, – просила Настя, и глаза ее медленно наполнялись слезами. – Прошу тебя. – И слезы бежали по влажным щекам одна за другой.

– Подожди, – закричал ей Дан, все еще не в силах одолеть материнскую волю.

«Ни за что! – голосила мать. – Ей нужна только эта девчонка!»

Дан посмотрел на Стасю. Нет, он не станет слушать никого. Ему нужно, чтобы эта женщина принадлежала ему. Она ведь не такая, как Лиза, она не оттолкнет его, не обидит. Дан тряхнул головой, чтобы материнские вопли наконец смолкли, и быстро встал. Пошел к двери, а Стася, затаив дыхание, семенила за ним.

– Она в машине, я сейчас, – бросил Дан. – Не выходи! Тебе нельзя…

И Настя остановилась на пороге.

Внутренняя борьба поглотила Дана целиком. Взгляд его блуждал. Поэтому он не сразу понял, что Леночки в машине нет. Дан открыл дверцу, заглянул внутрь. Салон был пуст. Девочка пропала. Он тревожно оглянулся. Настя прислонилась к дверному косяку и, похоже, снова плакала. Анна! Неужели она пришла в себя? Ему показалось, что он покончил с нею раз и навсегда. Ошибся? И Дан бросился через улицу к заброшенному дому.

Анна лежала на том самом месте, где он ее оставил. Пульса не было. Тело остывало. Дан побежал назад. Еще издали он заметил Стасю. Она успела переодеться и теперь бежала к остановке маршрутных такси, взмахивая рукой, точно птица. Тронувшийся было микроавтобус притормозил, и Настя села рядом с водителем. «Вот и все!» – зло сказала мать. «Не все, – возразил ей Дан, садясь в машину. – Вот теперь совсем не все…»

Глава 18. Розовый дом в соснах

Виктор долго искал дом, в котором жила девочка. Он не хотел рассказывать Людмиле о том, что задумал. Разве любимых предупреждают о радости, которую хотят им доставить? Он приведет ей девочку, и, может быть, тогда все переменится, все станет, как прежде.

С тех пор, как он увидел Лену, что-то изменилось. В нем проснулась не память еще, а предчувствие памяти, предчувствие того, что он вот-вот вспомнит что-то очень важное, что-то главное. Девочка подошла к нему и, запрокинув голову, потянула за штанину, и он, не успев еще испугаться или подумать о том, что она может упасть, подхватил ее и осторожно поставил на ноги. И тогда у него возникло ощущение, что он уже делал это раньше. Много раз. Такая же девочка, так же, чуть не падая, тянула, а он… Он хватал ее на руки и кружил по комнате. Точно такая же девочка.