Помоги проекту - поделись книгой:
Вопреки всем вымогательствам правительства капитал… медленно и постепенно накоплялся благодаря частной бережливости и благоразумию отдельных лиц, благодаря их общим, непрерывным и настойчивым усилиям улучшить свое собственное положение. Именно эти усилия, ограждаемые законом и допускаемые свободой применять свои силы наиболее выгодным образом, обеспечивали развитие в Англии богатства и культуры в прежние времена [30] .
Закон призван не только наказывать за неправильное поведение, но и расчищать путь для добровольного сотрудничества. Приблизительно ситуацию можно охарактеризовать так: уголовное законодательство наказывает за нарушения моральных принципов, а гражданское представляет собой свод правил, облегчающих взаимодействие людей друг с другом в качестве продавцов и покупателей, нанимателей и работников, а значит, и создание материальных благ.
Таким образом концепция гражданственного капитализма представляет собой политическую теорию, основанную на вере в возможность (но не неизбежность) прогресса и предлагающую наиболее эффективные способы его достижения. По сути, сторонники гражданственного капитализма считают, что прогресс происходит методом проб и ошибок. Выдающийся экономист конца XIX – начала XX века Альфред Маршалл отмечал: хотя и может показаться, что в краткосрочной перспективе коллективизм дает больше преимуществ, это связано с тем, что он живет за счет благ, достигнутых ранее благодаря частной инициативе. По мнению Маршалла, чтобы ручей прогресса не иссяк, необходимо, чтобы, принимая те или иные решения, люди рисковали собственным, а не чужим достоянием [31] .
Характер либерального законодательства
Признание необходимости закона для процветания влечет за собой риск злоупотребления карательными полномочиями. Во избежание этого основоположники классического либерализма предлагали сосредоточить все функции, связанные с наказанием, в руках государства, требуя при этом от последнего, чтобы оно угрожало наказанием только в одной форме – в форме заранее обнародованных законов, устанавливающих принципы правильного поведения. На этой концепции закона также следует остановиться подробнее, потому что она отличается от его понимания в XX веке.
Со времен Средневековья и, уж несомненно, с XIII века закон не рассматривался как «любое должным образом принятое решение о наказании», он воспринимался как «уже существующий», просто пока «не открытый» учеными и судьями. Судьи не «выдумывали» законы, а «находили» или «объявляли» их. Отчасти закон воспринимался как промысел Божий, а не область, куда позволено вмешиваться простым смертным. Кроме того, считалось, что в нем воплощена мудрость предыдущих поколений, поскольку во времена Адама Смита большая часть законов относилась к сфере обычного права, а не специально разработанных юридических актов.
Действительно, до XIX века специально разработанных законов было относительно немного. Позднее, к концу этого столетия и особенно в XX веке, тот факт, что государство принимает любые законы, какие пожелает, стал восприниматься как должное, и идея правления в рамках закона утратила смысл. Сегодня закон – главный инструмент государства для достижения его политических целей. Исполнительная власть, по сути, «узурпировала» законодательную. Политизация законотворчества получила новый импульс в конце XIX века, когда избирательное право было расширено. Политические партии боролись за поддержку нового контингента избирателей из рабочего класса, принимая законы, чтобы «купить» их голоса, – эта тенденция имела особое значение для общественных организаций, о чем мы расскажем позже.
Пользуясь терминологией Оукшота, можно сказать, что Британия вернулась к прежнему типу управления – ассоциации-предприятию, а не гражданской ассоциации. За всю историю Британии ее государство никогда не было гражданской ассоциацией или ассоциацией-предприятием в чистом виде. Между этими тенденциями всегда происходила борьба, но в послевоенные годы маятник решительно качнулся в сторону ассоциации-предприятия. В Британии, однако, она не воцарилась в своей крайней форме – коммунистической; эта система вообще не терпит каких-либо действий, не соответствующих ее основополагающей цели, или существования организаций с самостоятельными задачами. При коммунистическом режиме люди фактически превращаются в собственность государства, поэтому все решения об их месте работы, месте жительства и т. п. принимаются «сверху». «Свобода» людей в рамках такой ассоциации представляет собой «освобождение от всех забот на свете, кроме одной: необходимости прилежно выполнять свою функцию на „предприятии“, не препятствовать и не наносить ущерба той полной мобилизации ресурсов, которая составляет суть подобного государства» [32] .
Общественные системы подобного типа, по словам Оукшота, заменяют социальными гарантиями поиски ускользающей самореализации, сопровождающиеся риском неудачи [33] .
Подведем итог: понимая, что люди совершают дурные поступки, сторонники гражданственного капитализма признавали необходимость угрозы наказания. Однако из-за склонности человека к греху сама структура, осуществляющая наказание, – государство – тоже должна быть ограничена, чтобы не допустить злоупотребления полномочиями. Обществом должны управлять законы, а не люди – т. е. установленные правила должного поведения, а не предпочтения монарха или парламентского большинства.
Главная опасность, которой следует при этом избегать, – это превращение государства в инструмент узких частных интересов. В Англии XVII–XVIII веков значение беспристрастности государства признавалось очень многими. Кроме того, люди подвергались гонениям за религиозные и иные убеждения: сначала роялисты преследовали своих оппонентов, затем, при Кромвеле, гонениям уже подвергались прежние гонители; а после Реставрации роялисты вернули утраченные позиции [34] . В результате все влиятельные социальные группировки поняли: необходимо закрыть доступ к государственной власти
Верховенство закона и сфера деятельности государства
По мнению сторонников гражданственного капитализма, государство должно выполнять две функции. Первая из них состоит в отправлении правосудия, и в этой сфере они предлагали, во избежание злоупотреблений, жестко ограничить полномочия государства. Отсюда и идея о правлении закона, а не людей. Вторая функция – обеспечение услуг, оплачиваемых налогами. Здесь ограничительным условием считалась необходимость для государства заручиться согласием большинства людей, с которых эти налоги будут взиматься.
Некоторые либералы, например Герберт Спенсер, считали, что государство должно заниматься исключительно соблюдением и поддержанием уголовного законодательства:
Для чего тогда нужно государство? Не для регулирования коммерции, не для просвещения народа, не для религиозного воспитания, не для благотворительной деятельности, не для прокладки трактов и железных дорог, а просто для защиты естественных прав человека, его личности и собственности, недопущения агрессии сильных против слабых – одним словом, для отправления правосудия. Такова естественная, первоначальная, функция государства. Оно не должно делать меньше, но ему нельзя позволять делать больше [35] .
Другие представители классического либерализма проводили четкое различие между государством как защитником правосудия и слугой народа. Это различие прослеживается в трудах Смита и его современников, но с полной четкостью его выразил в XIX веке Дж. С. Милль (см. ниже). Недоверие сторонников гражданственного капитализма к государству касается не всех его действий как таковых, а лишь тех, что сужают пространство для проб и ошибок за счет монополизации средств достижения желаемых целей. На том, как этот подход можно реализовать на практике, я остановлюсь в заключительной главе, а здесь обрисую лишь его общие принципы.
Хайек неоднократно подчеркивал, что проблема определения пределов принуждения «не эквивалентна вопросу о функциях, которые должно выполнять государство». Принудительные действия ни в коей мере не являются единственными его задачами [36] . Чтобы ни у кого не оставалось сомнений в его позиции, Хайек напрямую предостерегает от подхода по принципу
Ни Локк, ни Юм, ни Смит, ни Берк никогда бы не заявили, подобно Бентаму, что «всякий закон – зло, поскольку всякий закон – это нарушение свободы». Они никогда не выступали за
Если не происходит покушений на свободу, т. е. государство продолжает относиться к людям как к членам гражданской ассоциации, вопрос о том, должно ли государство предоставлять ту или иную услугу, зависит от практических соображений – например, от того, не превышают ли в данном случае издержки, в том числе скрытые, приносимую пользу. Более того, даже в случаях, когда подобные действия государства оправданны, оно не обязательно должно предоставлять данную услугу самостоятельно; скорее ему следует ее финансировать, подряжая частные структуры на конкурентной основе. Вполне разумные люди придерживаются различных мнений о сравнительных преимуществах и издержках обеспечения или оказания услуг непосредственно руками государства, с одной стороны, и организации в этих целях тендеров между частными компаниями – с другой, а поскольку абсолютно правильного ответа здесь не существует, уместнее всего опять же действовать методом проб и ошибок. Поэтому Хайек считал, что очень многое говорит в пользу конкуренции между различными местными субъектами:
Таким образом, спектр разнообразных действий государства, сочетающихся, по крайней мере в принципе, с существованием свободного общества, весьма значителен. Прежняя формула
Если Хайек прав, то, возможно, отчасти ответ связан с созданием институтов, позволяющих проводить масштабные эксперименты с различными стилями государственного управления. Другими словами, рецептом может служить конкурентный «рынок» стилей государственного регулирования; создать его можно, оставив минимум функций за центральным правительством и передав максимум полномочий местным органам, финансируемым за счет местных налогов. Свобода передвижения людей, товаров и капиталов позволит широко экспериментировать с рисками, связанными с недостаточным или чрезмерным вмешательством государства. Мой уважаемый коллега Артур Селдон полагает, что нам надо учиться идти на риск «недостаточного» функционирования государства. Децентрализация системы приведет к тому, что некоторыми местными органами будут управлять люди, готовые пойти на риск «недостаточного» функционирования государства, а другими – те, кто отдает предпочтение более масштабному регулированию. Подобная конкуренция стилей государственного управления позволит каждому местному субъекту учиться на успехах и неудачах других.
Однако главный недостаток принципа «налогообложения с согласия граждан» в качестве ограничителя роли государства связан с тем, что в XX веке понятие демократии стало означать неограниченную власть большинства. Еще более негативными последствиями оборачивается явление, которое мы не оценивали в полной мере, пока его не описал Хайек: тот факт, что неограниченная власть большинства касается не только возможности повышать налоги, но и самого законодательного процесса. В результате сам инструмент ограничения могущества государства – закон – политизируется и «захватывается» государством. С этой проблемой Запад пока не справился.
Глава 2 Этический фундамент свободы личная ответственность
Центральное место в мировоззрении сторонников гражданственного капитализма занимает убежденность в том, что индивид при любых обстоятельствах должен вести себя ответственно в нравственном плане. Для них идеальное устройство общества основывается – в максимально возможной степени – на добровольном согласии всех его членов, а не на подчинении и приказах. Принцип личной ответственности, который является краеугольным камнем такого устройства, обусловлен тремя соображениями. Отчасти он вытекает из прагматического вывода: если люди будут иметь возможность пользоваться плодами собственных успехов и расплачиваться за свои ошибки, это приведет к наилучшим результатам для всего общества. Во-вторых, в отсутствие стандартов, с которыми мы могли бы постоянно сверять свои действия, вероятность безответственных поступков усиливается. Наконец, этот принцип основан на убежденности в том, что свободное общество превосходит все имеющиеся альтернативы, поскольку повышает требования людей друг к другу. Последний тезис, в свою очередь, базируется на оптимистическом представлении о том, что индивид всегда способен на большее, и нравственном императиве, гласящем: жизнь следует прожить так, чтобы попытаться сделать мир хотя бы немного лучше.
Главное здесь – как люди понимают свое предназначение. Кто мы – простые исполнители функций, какими нас делает ассоциация-предприятие, или разумные субъекты, действующие в соответствии с определенными ориентирами? Согласно определению Оукшота, индивид в государстве, соответствующем принципам гражданской ассоциации, – это разумный субъект, понимающий (пусть даже неверно), в каком положении он находится, и реагирующий на эту ситуацию с точки зрения своих потребностей и выбора из нескольких вариантов действий. Его отношения с другими строятся в форме взаимовыгодных договоренностей, сотрудничества для удовлетворения общих нужд и взаимного признания единых норм и процедур, продиктованных моральной и практической целесообразностью.
В таком обществе личность – это «свободный субъект», а не «совокупность биологических и иных импульсов» [39] .
Как продемонстрировал Хайек, идея личной ответственности призвана совершенствовать человека – как индивидов, напрямую вовлеченных в ту или иную ситуацию, так и тех, кто может извлечь уроки из их успехов или неудач. При ослаблении же личной ответственности эти уроки могут быть искажены. Скрывая провалы, мы вводим в заблуждение других и подрываем их шансы преуспеть в жизни. Речь не идет о поощрении жестокости или черствого равнодушия. Людям, пострадавшим от собственного безрассудства, нужно помогать, но не скрывая при этом, к каким результатам оно привело, – в противном случае мы лишь дадим другим неверные сигналы. Сокрытие цены безответственности не позволяет нам учиться на собственных ошибках.
Такие авторы, как Актон, не считали, что «общество» не имеет значения, а люди – это «изолированные индивиды». Напротив, сторонники гражданственного капитализма понимают, что одни социальные системы больше способствуют раскрытию лучших качеств человека, другие – меньше. Коммунистический строй, к примеру, подрывает такие понятия, как честность и забота о других, ведь он приучает людей лгать и изворачиваться, чтобы выжить в условиях террора.
Сторонники гражданственного капитализма в первую очередь старались определить, какие общие институты – как частные, так и общественные – способны, с одной стороны, воспитывать из людей настоящих граждан, а с другой – сократить ущерб в тех случаях, когда поведение индивида не соответствует идеалу. Люди способны на великое самопожертвование, многие из них готовы положить жизнь ради блага других, но они способны также и на страшные злодеяния. Сторонников гражданственного капитализма можно назвать идеалистами, но их концепции учитывают и несовершенство человеческой натуры. Как отмечал профессор Альфред Маршалл, «прогресс зависит в основном от того, насколько самые мощные, а не только самые высокие побуждения человеческой природы можно использовать во благо общества» [40] .
В отличие от некоторых консервативных мыслителей, превозносивших действующую власть как таковую, сторонники гражданственного капитализма не забывали, что власть – не цель, а средство. Да и задача государства состоит не только в предотвращении преступлений. Его главное назначение – укреплять свободу, что сторонники гражданственного капитализма понимали как создание среды, в которой люди могут плодотворно сотрудничать друг с другом. Именно это имели в виду отцы-основатели США, когда в преамбуле к американской Конституции провозгласили, что государство должно «содействовать общему благоденствию и закрепить блага свободы».
Семья и добровольные объединения
Сторонники гражданственного капитализма понимали также, что свобода во многом основывается на добровольном самоограничении, которое, в свою очередь, зависит от прочной семьи, где детей учат быть добрыми гражданами либерального социума, а также от энергичного гражданского общества, состоящего из различных добровольных объединений, в рамках которых люди взаимодействуют ради общих целей и поощряют друг в друге добродетели.
В этом состоит главное значение добровольных объединений. Качество предоставляемых ими услуг может быть выше или ниже, чем при альтернативных вариантах, но ценность таких объединений для общества связана в первую очередь с возможностями, которые они создают для формирования достойных качеств в мужчинах и женщинах, сила характера которых позволяет укреплять свободу и защищать ее от врагов. Недаром тоталитаризм не терпит людей с сильным характером, чьи высокие идеалы побуждают их сопротивляться тирании. Поиски идеала свободы неразрывно связаны с поисками тех институтов, что служат выработке таких интеллектуальных качеств, как стремление к истине и открытость противоположным мнениям, таких моральных качеств, как честность, готовность к служению другим и самопожертвованию, таких «активных» качеств, как смелость и решительность, на которые, в конечном итоге, и опирается свобода.
Свобода: мифы и реальность
Пытаясь дискредитировать капитализм, его оппоненты часто изображают эту систему в окарикатуренном виде. Два таких искаженных образа оказались весьма устойчивы.
Первое из таких утверждений состоит в том, что капиталистическая экономика строится исключительно по принципу
Вторая окарикатуренная версия капитализма заключается в том, что сторонники классического либерализма и свободного рынка потворствуют эгоизму; более того, на нем якобы основаны все их концепции. Тон антикапиталистической риторике во многом задал Томас Карлейль в своей работе «Прошлое и настоящее», опубликованной в 1843 году. Его версия о том, что капитализм основан исключительно на «денежных отношениях», тиражируется и сегодня. К примеру, профессор Рэймонд Плант утверждает, что в рамках «индивидуалистского консерватизма», как он выражается, «главное – это результат усилий человека и готовности других людей за это платить. Это
Часто идеи капитализма преподносят как «консерватизм», а в последнее время – как «тэтчеризм». Так, профессор философии из Лондонского университета Тед Хондрич пишет:
У консерваторов по-прежнему в ходу тезис Адама Смита о некоей божественной «невидимой руке», направляющей нашу жизнь. Суть этой гипотезы… в том, что, если каждый из нас, руководствуясь эгоистическими побуждениями, стремится к собственной наживе, это каким-то загадочным образом служит общей цели [43] .
Он приходит к выводу, что политические убеждения консерваторов продиктованы «эгоизмом»:
Только эгоизмом можно объяснить их различные основополагающие тезисы, связанные с собственностью и рынком, скажем, приверженность идее о «вознаграждении». В нем – корень их сопротивления… усилиям, призванным обеспечить достойную жизнь людям, не имеющим всего этого [44] .
Эта карикатура на свободу не имеет ничего общего с аргументами основоположников классического либерализма – Адама Смита, Дж. С. Милля, Токвиля, Актона и Альфреда Маршалла – а также его современных представителей – Хайека и Новака. Сторонники классического либерализма не рассматривают людей как потребителей, движимых лишь денежными интересами. Суть их философии – уважение к индивидуальности во всех ее законных проявлениях.
Сторонники гражданственного капитализма относились к эгоизму достаточно сурово. В трудах основоположников классического либерализма неоднократно говорится о необходимости, пользуясь терминологией Маршалла, задействовать как
Таким образом, утверждает Токвиль, людей учат думать о других не потому, что за подобное поведение они удостоятся награды на небесах, а потому, что это помогает добиваться успеха на земле. Американские проповедники, говоря о «правильно понимаемом интересе», подчеркивали, что он приносит плоды здесь и сейчас:
Стараясь сильнее затронуть души своей паствы, они ежедневно рисуют перед ее очами картины того, насколько благоприятны для свободы и общественного порядка религиозные чувства; слушая их, подчас бывает трудно понять, какова же основная цель религии – обретение вечного блаженства на том свете или же обеспечение благополучия на этом? [47]
Подобная этика требует не столько романтического самопожертвования, сколько небольших актов самоотречения в повседневной жизни, прививая людям привычку к методичности, трезвости, умеренности, дальновидности и самообладанию.
Однако, по Токвилю, учение о правильно понимаемом интересе «само по себе не способно сделать людей добродетельными», и удовлетворяться только им нельзя. Он просто считал, что правильно понятый личный интерес намного предпочтительнее «неправильно понимаемого», т. е. чистого, эгоизма, и выше «индивидуализма» – это понятие он трактовал как полную сосредоточенность на личных делах. Для жителей некоторых стран, пояснял Токвиль, «заниматься общими делами равносильно потере времени, они предпочитают отсиживаться за рвами и изгородями, замкнувшись в своем узком пространстве» [48] .
Действительно, мало кто из сторонников гражданственного капитализма удовлетворяется лишь апелляциями к правильно понимаемому интересу. Они пытаются пробудить в людях и высокие идеалы. Адам Смит недвусмысленно отмечал, что правовая система жизненно необходима для свободного общества, но при этом осознавал, что один закон достойного общества не создаст. Справедливость, по словам Смита, «представляет главную основу общественного устройства» [49] , но люди должны стремиться к правильным поступкам и по зову совести:
Христианское учение вовсе не говорит, что мы должны руководствоваться в нашем поведении исключительно чувством долга, но говорит, что чувство это должно направлять наши поступки, как этому научает нас здравый смысл и размышление [50] .
Не оставлял Смит и сомнений в том, какие надежды он связывает с человечеством:
Выражать свое сочувствие другим и забывать самого себя, ограничивать насколько возможно личный эгоизм и отдаваться снисходительной симпатии к другим представляет высшую степень нравственного совершенства, на какую только способна человеческая природа. Только таким путем мы можем достигнуть того господства согласия в чувствованиях людей, при котором страсти наши оказываются законными и приносят нам счастье [51] .
У Актона сознание является краеугольным камнем концепции свободы: он противопоставляет «правление власти» и «правление сознательности». Вот как он описывал отношение религиозных бунтарей XVII века к вопросу о божественной природе королевской власти:
Им казалось, что государства и учреждения бренны, как и все земное, тогда как душа бессмертна, что соотношение между свободой и властью таково же, как между вечностью и мимолетным временем, а потому область навязываемых распоряжений должна быть ограничена четкими пределами, и то, что достигается властью за счет внешней дисциплины и методичного насилия, можно попытаться достичь с помощью разделения властей, доверившись разуму и совести свободных людей [52] .
Таким образом, по мнению Актона, чтобы сузить полномочия власти, необходимо расширить пространство сознательности. Получается практически полная противоположность распространяемому сегодня мифу о капитализме, согласно которому сфера деятельности государства провозглашается пространством альтруизма, а деятельность частных лиц осуждается как движимая эгоистическими побуждениями.
Ничего святого: пренебрежение к основам нравственности в современную эпоху
Фундаментальный дефект экономического рационализма, получившего преобладание в 1980-х годах, состоит в отсутствии уважения к святому. Сегодня, однако, этот узколобый подход подвергается сомнению – причем не консервативными оппонентами свободы, отдающими предпочтение власти перед сознательностью, а ее сторонниками, которые хотят, чтобы ее принципы прочно утвердились в сознании свободных мужчин и женщин.
По мнению Майкла Новака, главная опасность для Запада связана с пренебрежением духовной составляющей природы человека. Он считает, что современная общественная мысль страдает от глубокого недуга, не в последнюю очередь связанного с тем, что акцент на материальных преимуществах рыночной экономики невольно обернулся пренебрежением к «внутреннему миру» свободных граждан. Это пренебрежение обходится нам дорогой ценой в виде снижения поведенческих стандартов, выражающегося, в частности, в росте преступности (что вызвано ослаблением уважения к людям и их имуществу) и увеличении количества незаконнорожденных детей (из-за меньшего желания мужчин быть хорошими отцами для своих отпрысков). Подобно многим предшественникам, Новака волнует проблема характера:
Характер – совокупность приобретенных нравственных и интеллектуальных навыков, с помощью которых каждый человек постепенно формирует свою способность мыслить и делать осознанный выбор. Выработка характера равносильна обретению свободы. Человек с характером – это человек, определяющий собственную жизнь, исходя из внутренних побуждений; он сам себе хозяин [53] .
Характер формируется в первую очередь в семье, и нам еще предстоит оценить, в какую цену обходится ослабление ее роли – к этому вопросу мы вернемся в главе 11.
Выводы
Основоположники гражданственного капитализма видели в государстве защитника людей от преступности и угнетения и помощника, способствующего проявлению человеческой изобретательности. Они считали, что каждый индивид старается понять окружающий мир и добиться максимума во взаимном согласии с другими. Не менее важно и другое: по их мнению, людей объединяет не единая цель, поскольку мы все свободны преследовать собственные цели, но конкретное чувство солидарности, связанное с общим осознанием принадлежности к цивилизации, которая дает каждому свой шанс. Понятие «солидарность» обычно ассоциируется с эгалитаризмом, или единством, насаждаемым за счет принудительного перераспределения средств, – примером здесь может служить созданный Европейским сообществом Фонд сплочения – однако солидарность, связанная со свободой, – это ощущение единства, рождаемое принадлежностью к культуре, которая уважает личность, предоставляя ей право максимально использовать имеющиеся возможности, и ожидает от каждого индивида верности ценностям, на которых основана свобода [54] . Любовь к родине типична для свободных граждан: пример тому – высокий боевой дух солдат антигитлеровской коалиции в годы Второй мировой войны.
Центральное место в концепции гражданственного капитализма занимает и тезис о личной ответственности – отчасти по практическим, отчасти по моральным соображениям. Сторонники этой концепции считали целесообразным дать людям возможность преследовать свои законные цели по собственному разумению и на собственный страх и риск, поскольку это увеличивает вероятность достижения наилучших результатов с точки зрения всего общества. Отчасти этот вывод связан с тем, что, если люди, принимающие решения, тратят не свои деньги, они не действуют столь же обдуманно, как в том случае, когда они лично расплачиваются за неудачу и пожинают плоды успеха. Кроме того, представители классического либерализма считали, что личный риск дает индивидам мощный стимул для совершенствования знаний, навыков и характера. В нравственном плане их аргументы основываются на том, что свобода не может быть реальной, если все мы не примем на себя обязательство относиться к другим с должным уважением.
Часть II Живая реальность свободы
Глава 3 Эволюция взаимопомощи
В большинстве работ по истории социального обеспечения совершенствование этой системы напрямую увязывается с участием государства [55] . Утверждается, что «государство всеобщего благосостояния» постепенно заполнило пробелы, якобы оставляемые рынком в этой сфере. Однако при более тщательном анализе фактических данных становится ясно, что на самом деле все обстояло совершенно по-другому. Помощь людям, оказавшимся в нужде из-за неспособности заработать на жизнь – временной или постоянной, – оказывалась самыми разными способами. Свою роль здесь играли родственники и соседи, но, поскольку их помощь носила «неофициальный» характер и никак не документировалась, историки обычно ее недооценивают. Большое значение имела также благотворительность, и часто считается, что именно на благотворительные общества до появления «государства всеобщего благосостояния» ложилась задача организованной социальной поддержки. Однако наделе куда более распространенным организованным методом, позволявшим людям удовлетворять потребности ближних, была взаимопомощь. В Британии общества взаимопомощи в XIX и в начале XX века играли ведущую роль в сфере социального обеспечения.
Общества взаимопомощи представляли собой самоуправляющиеся ассоциации по оказанию материальной поддержки своим членам, создававшиеся работниками физического труда, чтобы пережить трудные времена. Их философские установки резко отличались от принципа филантропии, на котором основана благотворительность. Это были не группы людей, объединившихся для помощи другим группам, а ассоциации индивидов, взявших на себя обязательство в случае необходимости помогать друг другу. И эта помощь была не даром филантропа, а законным правом каждого члена ассоциации, приобретенным за счет регулярных взносов в общий фонд и оправданным обязательством оказать такую же поддержку другим участникам общества, если у них возникнут материальные затруднения. Началось все с местных клубов, чья казна хранилась в сундучке или сейфе, но в течение XIX века они эволюционировали в федерации общенационального масштаба с сотнями тысяч членов и разумной инвестиционной политикой.
В XIX веке и в первые годы нынешнего столетия большинство семей гордилось собственной финансовой самостоятельностью, но уровень зарплат был таков, что смерть или болезнь кормильца неизбежно оборачивалась материальными затруднениями для его родных. Именно эти жесткие реалии породили философию взаимопомощи. К началу XX века общества взаимопомощи уже долгое время функционировали не только в качестве клубов, где люди могли общаться и завязывать дружеские связи, но и в качестве институтов соцобеспечения: они предоставляли пособия по болезни, если кормилец лишался возможности зарабатывать на жизнь в результате заболевания, несчастного случая или преклонного возраста, оказывали медицинскую помощь самим участникам ассоциации и членам их семей, выплачивали определенные суммы в случае смерти члена ассоциации, чтобы обеспечить ему достойные похороны, а также оказывали финансовую и практическую поддержку вдовам и сиротам. Медицинские услуги обычно оказывал врач местного отделения или ложи, которого члены общества выбирали путем голосования, однако в большинстве крупных городов у ассоциаций взаимопомощи существовали свои медицинские учреждения, выполнявшие функции современных поликлиник. Кроме того, чтобы члены обществ имели возможность путешествовать по стране в поисках работы, помощь им оказывало любое из местных отделений ассоциации. Подробнее об этих услугах мы расскажем в главе 5.
В первом законодательном акте парламента, относившемся непосредственно к организациям взаимопомощи, они определялись как «благонамеренные объединения для сбора средств, за счет взносов нескольких членов… капитала или фонда для взаимной помощи и поддержки всех членов означенных обществ в старости, болезни и иной немощи, а также помощи вдовам и детям скончавшихся членов обществ».
Это определение взято из Закона о поощрении и поддержке обществ взаимопомощи, принятого в 1793 году [56] . Конечно, сами организации взаимопомощи возникли задолго до принятия этого закона. Одной из первых стала Корпорация возчиков (Incorporation of Carters), созданная в шотландском Лейте еще в 1555 году, но лишь в XVIII веке их число начало резко увеличиваться.
В течение всего этого столетия количество членов таких обществ неуклонно возрастало. По оценке авторитетного ученого сэра Фредерика Идена, к 1801 году в стране действовало примерно 7200 таких обществ, в состав которых входило в общей сложности 648 000 членов-мужчин (при общей численности населения в 9 миллионов человек). Это можно сравнить с цифрами отчета, подготовленного в рамках Закона о бедных в 1803 году: на тот момент только в Англии и Уэльсе существовало 9672 общества с 704 350 членами [57] .
К тому времени, когда британские власти в рамках Закона о национальной системе страхования 1911 года ввели обязательное социальное страхование для 12 миллионов граждан страны, не менее 9 миллионов человек уже участвовало в нем в рамках зарегистрированных или незарегистрированных страховых обществ, большинство из которых составляли организации взаимопомощи. В 1910 году, накануне принятия Закона о страховании, только в официально зарегистрированных обществах взаимопомощи насчитывалось 6,6 миллиона членов – а ведь были еще и незарегистрированные (см. главу 6). В течение предшествующих тридцати лет темпы роста числа участников обществ взаимопомощи постоянно ускорялись [58] . В 1877 году количество членов зарегистрированных ассоциаций составляло 2,75 миллиона, а десятью годами позже – уже 3,6 миллиона (таким образом, за год к ним присоединялось в среднем 85 000 новых участников). В 1897 году совокупное число членов этих организаций достигло 4,8 миллиона, т. е. темпы их роста увеличились до 120 000 человек в год. А цифра на 1910 год, как уже отмечалось, равнялась 6,6 миллиона – с 1897 года, таким образом, среднегодовые темпы роста повысились до 140 000.
Именно в период их наиболее динамичного развития государство вмешалось и изменило роль обществ взаимопомощи, введя обязательное соцстрахование в масштабах страны, – но на этом мы подробнее остановимся в главе 9.
Происхождение
Поначалу общества взаимопомощи представляли собой простые собрания мужчин, живших по соседству и знакомых друг с другом, периодически встречавшихся, чтобы пообщаться – обычно в местной пивной. Все члены такой группы платили регулярные взносы, которые давали им право получить из общей кассы оговоренную сумму. В некоторых группах, если к концу года в общем «котле» образовывался остаток, его делили между всеми участниками (часто это делалось в канун Рождества); в других случаях эти суммы сохранялись и копились. У некоторых обществ не существовало никаких письменных правил, другие имели тщательно разработанные уставы. Каждое из них было полностью автономно; именно этот принцип самоуправления был одной из главных причин, привлекавших людей в их состав. Эти организации было легко адаптировать к любым потребностям своих членов, как только – и если – они возникали. Когда правительство ввело для таких обществ регистрацию, многие из них не пожелали этого делать, поскольку результатом стали бы правовые ограничения, сужавшие спектр адаптационных возможностей. Как отмечает П.Х. Госден, ведущий специалист по истории организаций взаимопомощи, «если большинство членов хотело потратить часть взносов на ежегодную пирушку, они не желали оказаться в ситуации, когда государственные чиновники могли им это запретить» [59] .
Возникновение федераций
Многие из первых клубов были организованы по следующему принципу: все участники платили одинаковые взносы, и, если в конце года после раздачи пособий в общей кассе оставалась какая-то сумма, она делилась на всех поровну. Подобные общества сохранили популярность даже в XX веке, но их недостатки уже вскоре стали очевидны. Во-первых, из-за того, что общий фонд полностью распределялся, а не накапливался, они периодически оставались без денег в кассе, а во-вторых, поскольку членство в обществе возобновлялось каждый год, людей с особенно слабым здоровьем в него порой повторно не принимали. Все это привело к появлению федераций, чьи резервы накапливались из года в год, а членство продлевалось автоматически до тех пор, пока человек платит взносы.
Федерации – их называли «объединенными орденами» – начали возникать в первые десятилетия XIX века. К моменту создания в 1874 году Королевской комиссии по делам обществ взаимопомощи таких орденов, в каждом из которых насчитывалось более 1000 членов, имелось 34 – при этом только в Манчестерском союзе подмастерьев (Manchester Unity of Oddfellows) и Древнем ордене лесничих (Ancient Order of Foresters) в совокупности состоял почти миллион человек.
Порой образование федераций происходило за счет того, что центральная организация создавала новые филиалы, а порой местные клубы взаимопомощи по болезни объединялись или вступали в уже существующую федерацию. Самое крупное общество – Манчестерский союз подмастерьев – было основано Робертом Нейлором; поначалу они с друзьями просто регулярно общались в пивной «Роупмейкерз Арме» в Сэлфорде. В 1810 году была формально создана организация под названием Ложа Аберкромби (Abercrombie lodge), и Роберт Нейлор стал членом-основателем Манчестерского союза. В организацию вступало все больше людей; открывались новые ложи. В 1810–1814 годах Ложа Аберкромби также убеждала уже существующие общества объединиться под ее эгидой. Первое письменное упоминание о союзе лож, созданном «с целью взаимной поддержки, защиты и обмена опытом», относится к 1814 году. Манчестерский союз, уже переименованный в Независимый орден подмастерьев, быстро разрастался. В 1838 году в его составе было 90 000 членов, в 1848-м – 249 000, а к 1876-му – уже более полумиллиона.
Возникновение федераций существенным образом повлияло на систему внутреннего управления обществ взаимопомощи. В первых клубах существовало непреложное правило: каждый из членов имеет равное право голоса при принятии решений. А поскольку все участники могли встречаться в одном месте, любые вопросы, как правило, решались на общем собрании клуба. Впрочем, в этот ранний период такие собрания сочетали «серьезную» повестку дня с развлекательной программой – об этом свидетельствуют, к примеру, правила первых клубов. В них неизменно оговаривается не только порядок решения вопросов, но и угощение собравшихся пивом.
В первых объединениях работников физического труда опробовались разные методы самоуправления. Во-первых, там существовал институт референдума – даже те участники, которые не могли приходить на собрания, имели право голосовать. Во-вторых, использовался принцип ротации руководства – эти функции по очереди выполнялись разными отделениями. В-третьих, применялась такая форма, как собрание делегатов, – при этом каждый делегат должен был строго следовать указаниям избравшего его коллектива. Наконец, в некоторых случаях действовал и такой орган, как ассамблея представителей, – ее члены имели право принимать решения по собственному усмотрению, на основе информации, которой они обладали, и с учетом пожеланий или потребностей избравших их людей.
Постепенно сформировалась трехуровневая структура федераций – отделения, районные структуры, союз, – сочетавшая значительную автономию на местах с представительством в районных и центральных (общенациональных) органах. В орденах местные отделения – в Союзе подмастерьев они назывались ложами, а у Лесничих – куриями – сохраняли широкие полномочия, хотя право окончательного принятия решений резервировалось за ассамблеями, собиравшимися раз в год или в два. Подобные ассамблеи в разных орденах носили разные названия, но в большинстве случаев это были выездные заседания – такая традиция позволяла избежать появления географического центра власти. В Манчестерском союзе подмастерьев руководящий орган первоначально назывался Ежегодным выездным комитетом, в Ордене лесничих – Верховной курией, а в Великом объединенном ордене подмастерьев (Grand United Order of Oddfellows) – Двухлетней выездной делегацией. Каждая ассамблея была уполномочена составлять, править и аннулировать пункты устава ордена. Кроме того, каждое заседание ассамблеи заканчивалось избранием президента и исполнительного комитета, обычно состоявшего из высших должностных лиц организации и 6-12 других членов.
Главной задачей исполнительного комитета в любом ордене был надзор за управлением районными органами и ложами. Он должен был проверять их бухгалтерские книги и счета, защищать интересы меньшинства среди членов лож и обеспечивать соблюдение устава общества. Кроме того, он выполнял функции апелляционного суда высшей инстанции для рассмотрения конфликтов, которые нельзя было уладить на уровне ложи или района. Председатель исполнительного комитета – эту должность занимал президент ордена, – как правило, назначался сроком на год. В разных обществах эта должность называлась по-разному – великий магистр, смотритель верховной курии, верховный пастырь, достойнейший патриарх и главный верховный управитель.
Из других должностей самым важным был пост великого секретаря – в некоторых обществах он назывался именно так, в других – секретарем-корреспондентом, постоянным секретарем или писцом Верховной курии. Организации взаимопомощи гордились тем, что каждый из их членов может проделать путь до высшей должности:
Права каждого члена тщательно соблюдаются и защищаются; каждый из них имеет равные права и привилегии; все почетные должности приобретаются исключительно благодаря личным заслугам, и не существует никаких барьеров, мешающих добродетельному и талантливому человеку занять подобающий ему пост [60] .
Кроме того, точно так же, как рабочие партии западных демократических стран требовали, чтобы депутаты парламента получали жалованье, обеспечивая тем самым наемным работникам равные возможности баллотироваться в его состав, общества взаимопомощи заботились о том, чтобы необходимость зарабатывать на жизнь не мешала их членам занимать высшие посты.
Лишь ближе к середине XIX века в этих организациях появился промежуточный уровень – между низовыми отделениями и общенациональными органами. Было признано целесообразным, чтобы выплаты пособий по смерти кормильца ложились не только на плечи одного отделения – поскольку несколько смертей за короткий период могли попросту истощить его небольшой общий фонд. Поэтому, во избежание подобного риска, во многих обществах были созданы районные структуры. Учреждались они центральным органом, однако управлялись комитетами из представителей низовых отделений. Помимо контроля над «похоронными» фондами районные органы играли роль апелляционных судов промежуточной инстанции и надзирали за управлением соответствующими ложами, вмешиваясь в их работу в случае необходимости. Ложам предписывалось направлять ежегодные финансовые балансы и отчеты не только центральному, но и районным органам [61] . Однако некоторым отделениям не нравился дополнительный контроль со стороны районных органов, и они отказывались им подчиняться.
К середине XIX века процесс перехода от местных клубов с их демократией участия к трехуровневой структуре с представительной ассамблеей и постоянно работающим высшим руководством зашел уже довольно далеко. Однако первоначальный идеал «чистой» демократии сохранил немалую силу и зачастую служил критерием оценки при рассмотрении предложений об изменениях в системе принятия решений. В период апогея развития автономных местных клубов, специализировавшихся на помощи по болезни, считалось, что занимать должности в таких обществах по силам каждому их участнику – такое мнение бытовало и в других рабочих организациях, особенно на первом этапе их существования. К примеру, в передовой статье, напечатанной в Clarion вскоре после создания Независимой лейбористской партии в 1893 году, точка зрения ее наиболее влиятельного деятеля, Сиднея Вэбба, описывалась следующим образом:
Можно с относительной уверенностью сказать: в том, что касается должностей функционеров и депутатов – таких, как члены комитетов или парламентарии, – средний гражданин, если он кристально честен, обладает достаточными умственными способностями, чтобы выполнять все связанные с ними обязанности… Необходимо, чтобы все должностные лица уходили в отставку после года пребывания в должности и на их место избирались новые [62] .
Поделиться книгой: