Помоги проекту - поделись книгой:
Элеонора Корнилова
Элеонора Корнилова, закончив техникум, работала дорожным мастером и на строительстве мостов, затем на заводе.
Сейчас — после ученья во ВГИКе — оператор Свердловской областной студии телевидения.
Как очеркист и прозаик выступала на страницах местных газет, в журналах «Уральский следопыт» и «Урал».
День безделья
(Повесть)
Дождь падал с крыши сарая измятыми, перекрученными лентами. Ветром их относило в сторону, они изгибались в пролившемся из-за туч свете луны, уходили в темноту. Свет был тосклив своей случайностью, и, пугая мощью, стояла все окружившая тьма.
Женщина знала: пора решиться. Каждой ночью планка поднимается выше, и настолько же укорачивается расстояние для разбега. В духоте сарая, пропахшей сырыми, загнившими досками и потом, тревожно всхрапывали и метались сантехники. Кто-то ногой или рукой задевал газовые ключи, один из них скатывался на заготовки, гремел, гудели трубы, и тогда три головы на секунду приподымались, как от звонка будильника, и снова валились наземь.
Женщина знала: пора…
Никто не мог увидеть ее, и все-таки она запахнулась в старый, короткий, без пуговиц, плащ.
Не оглядываясь назад, она сошла с мокрого порожка. Босая, ступила под струи, шагнула в высокие и колючие заросли зрелой конопли.
Каждая капля, разбиваясь о плащ, вздымалась облаком мелких брызг. Маленькая женская фигура плыла по заброшенному саду водяным пузырем. Стебель крапивы, попав в ноги, полоснул понизу листьями, обжигающим, мстительным семенем.
Женщина добралась до крепкого, без щелей, забора, отдышалась.
Пора решиться.
Страх примораживал руки, не давал разогнуться пальцам, вцепившимся в плащ.
Она вскрикнула и сбросила его.
Нагота вспыхнула в лунном свете, и так же ярко и внезапно загорелись окна большой дачи, возникшей неподалеку из сгустившегося мрака. Зашипев, как раскаленная проволока, в тумане дождя протянулась горящая болотными огнями, призрачная, дымная полоса планки.
Оттолкнувшись исколотыми пятками, женщина рванулась, побежала, ловя расширенными зрачками бритвенный блеск. Он мелькнул перед самой грудью, сверкнул, опалил, чуть не впился лезвием в кожу. Ноги спружинили, непомерно раздвинулись и понесли женское тело по воздуху. Сад охнул, застонал до самых корней, ухватился ветвями за крышу сарая, как за голову, и провалился сквозь землю. Ощущение полета стало падением.
Она опускалась вниз, летела лбом в твердую, облитую бетоном землю и должна была разбиться, как капля дождя, но ее приняли, подхватили жесткие ледяные руки.
Женщина не могла сомкнуть ноги, разведенные и застывшие в судороге прыжка, на которые влезали, словно полые змеи, холодные и тонкие чулки.
Следом, выбивая дробь нетерпения, наделись туфли и дважды щелкнули застежками.
Вылетев из темноты, как кем-то брошенное, к телу прилипло белье.
В уложенные волосы воткнулась блеснувшая камнем заколка.
Женщину понесли вниз головой, мимо ее дачи, она жадно заглянула в окна и увидела: в одном — горящий на потолке камин, перевернутую качалку красного дерева, дымящуюся чашку, на дне которой стоял вверх позолоченными ножками кофейный столик; в другом — никелированные чудеса санузла, парящую в высоте опрокинутую ванну, где голубела, заточенная в овал, не то морская волна, не то часть безмятежного небесного простора.
Женщина рванулась, чтобы сойти, но ее несли дальше, и она догадалась, что должна подтвердить свой прыжок чем-то еще, и, как женщина, предположила — а чем же еще, кроме?
Бесшумно растворились двери капитального гаража. Черное, как рукоять ножа, выдвинулось туловище «фольксвагена», ткнулось в ее руки полукружьем рога укрощенного быка. Она опустила ладони на руль, рывок придавил ее к сиденью. Выезжая на поворот, она ощутила, что покорность ее машины — кажущаяся, что руль сорван.
Перед нею загорелась отполированная мертвенным светом дорога, и женщина увидела.
На сияющее лунное шоссе, где мчится ослепленный сам собою «фольксваген», выбегает, прижимая к груди белую рыбину, маленькая кудрявая девочка.
Ее глаза, широко распахнутые, зеленоватые, смотрят на летящий к ней под гору автомобиль с надеждой, радостью и ожиданием. Зверь, бушевавший в «фольксвагене», взревел, прыгнул на ребенка, в клочья разорвал нежную завесу чистого взгляда.
И вся ночь обагрилась душистой, сладкой детской кровью.
Я раскрываю глаза. Сон еще длится: живая девочка, в грязном платье, с сырыми, бескровными пятнами на нем, шмыгнула за портьеру.
Полуявь несет облегчение, освежает взмокший лоб. Портьера шевелится от сквозняка, повизгивают крючки карниза.
Что это было? Дождь, чья-то роскошная дача. Темнота. Сон убегает от меня в беспамятство, бодрствование гасит страх и вместе с ним ночные видения. Ловлю последнее: чужой автомобиль, который был будто бы мой, сбил ребенка, девочку. Что это значит?
Сон матери-одиночки — вот что это. Сон, рожденный единоличной, полной, самодержавной ответственностью. Как не быть ему кошмаром?
Утро. После ночного ливня будто застиранная душная кисея наброшена на город, и кто-то далеко у горизонта дергает и безуспешно пытается стянуть ее за край. Солнце разопревшей луковицей лежит в небе. Варится в собственном соку.
Иду в контору. Странно — всего одна заявка на ремонт. По пути вижу: за оградой детского садика, в зарослях акаций у гаражей просматривается знакомая тележка с баллонами. Подхожу ближе — шипит сварка. Не иначе как делается халтурка. Эх, преждевременные радости: не беру, не берем, не халтурим, не пьем.
Только что, полчаса назад, на отметке в участке, решили, что займутся профилактикой бойлера.
Внезапно выныриваю из кустов и останавливаюсь. Капли с листвы скользят за ворот. Неприятно.
Увалень Морозов первым заметил меня. Хорошо стал держаться — как лежал на травке, так и лежит, не шелохнется. Нечто безнадежное появилось в его вольной, разинской позе, будто раньше лежал по желанию, а теперь — по приказу, но лежит. Маркус (про себя зову его Панургом, а почему — потом) отреагировал явственнее: сразу отпустил крыло, которое придерживал, захлопал по ржавой спецовке:
— Что интересно… Где спички?
Один Фарид Мухаметдинов ничем не нарушил мизансцену. В темных очках. Заваривает крыло. Весь мир для него сейчас в одной светящейся полоске шва и в подсчете. Точно ли даст хозяин, сколько обещал, и как выйдет «на брата»? Возможно, Фарид думает о том, что купит. Вина — в складчину с ребятами. Пива — домой. Жевательной резинки. Пачку или две?
Остальное в заначку, под бачок в туалете. Там спичечный коробок приделан на пластилине. Всего, с ног до головы, обыщет и обругает теща хмельного Фарида, а денег не найдет!
Главное, как откроют, сразу зайти в туалет. Смуглая его рука решительно пресекает змеиное шипение газа. Фукнула, потухнув, горелка.
Мухаметдинов снимает очки, прижмуривается, глядя на меня.
— Гы! — рот сам собой заулыбался. Молодой еще Фарид. Прежде всего улавливает юмор ситуации.
Картина изымания прибыли, даже нетрудовой, всегда драматична. А тут и вовсе. Катили-пыжились 120-килограммовую телегу. Прятались, сторожили, настраивались. Перед этим легконого бегали по квартирам в разведку: дома ли те, кто звал?
Были, были труды. Нетрудовой деятельностью это не назовешь.
Владелец машины, сияя женской поясницей, исследовал качество швов. Подняв густые брови, расстегивает кошелек. Вот тут вступаю в завоеванные права. Вид мой не вселяет никаких надежд, одни подозрения.
Джинсы, японская рубашка, «дипломат». (Внутри он переоборудован. Там инструменты для мелкого ремонта.)
Похожие на меня садятся ночью в такси, покупают, если она есть, у шофера бутылку водки, а потом предъявляют сильнодействующее удостоверение.
Везде творчество, поиск.
Хозяин «Жигуленка» в растерянности достает и достает трешки, а чего испугался — сам не знает. На этом эффекте и держится вся процедура. Останавливаю.
— На сколько договор?
Лепечет. Сумма, однако, двухзначная.
— Чтоб больше этого не было. Давайте сюда.
Поднес покорно. Мертво молчащие сантехники тоже пугают его. Отсчитываю. Кладу в бумажник. Ухожу в кусты.
Во всех смыслах незаконная сделка. Но хоть бы один пожаловался.
За спиной — визгом кочевника — прорвавшийся хохот Мухаметдинова. На повороте оглядываюсь. Работодатель наклонился к Морозову, выясняет. Морозов смотрит вдаль, энергично кусает былинку, сплевывает.
Маркус наматывает шланг. Медленно-медленно.
Фарид катается по траве.
Да как же не халтурить, когда вот они — руки. Вот сварка. Вон — человек, который просит. Все халтурят! А что в рабочее время, так ведь нет ее, работы. Все равно простой.
Так или приблизительно так думают сейчас ребята. И лукавят. Потому что профилактика бойлера — тоже работа. Правда, неспешная. Правда, ее можно оттянуть до зимы. Как-то так уж повелось, что несрочная, «негорящая» работа — вроде и не работа. Ответствен только аврал.
Ну и выпили бы на халтурные деньги и «кровные» прихватили бы. Кто-то завтра, может, не вышел бы на работу.
— Что это за гетры на тебе, Марго? — спросил бывший мой муж.
Как хорошо он делает изумление из того, что его совсем не изумляет.
Пересеклись наши дороги. Я иду в конторку, он — на службу. Воскресил ситуацию приема молодого Есенина в литературном салоне — повторил вопрос, заданный тогда Гиппиус. («Валенки», — ответил Есенин.)
— Гетры как гетры, — говорю я. Гетры, правда, неновые. И невеликодушный Гиппиус-муж тотчас заметил это. По той же причине — выразить свое «фэ». Светский стиль. Цветы эмиграции.
Что делать женщине, когда с ней говорят по-бабьи?
Держусь мужчиной. Молодым Есениным.
— Гетры как гетры.
— Все ходишь в народ? Маленькие пользы, малые дела?
— Работаю.
— Тебе просто нравится быть парвеню. Шокировать всех знакомых и незнакомых — предел твоих мечтаний. Вообще твоя специальность — эпатаж.
Эту песню не задушишь, не убьешь. Поворачиваю тему.
— А как у тебя в мозговом центре?
Он занимается наукой. Ученый. Кандидат. Когда-то я помогала обрабатывать его «болванку» — редактировала диссертацию. Войдя в материал, в архивные выписки, поняв манеру подбирать их в нужном толковании, испытала такое… Его кандидатская — один из поводов к разводу. В ней он раскрылся до сердцевины.
На нем серая шляпа. Дождь был ночью, но Измайлов предусмотрителен. Шведский зонт-трость. Я тоже рассматриваю его вещи. Это интереснее того, о чем он говорит.
А говорит он о том, что у них прошла переаттестация. Потрясли научные кадры.
— Ну, слава богу, дело прошло формально. Кто на какой ставке сидел, на той и остался. Нервотрепка только.
— Жаль, — говорю я, — жаль, что формально. Будь моя воля, я бы с кандидатских и докторских пенсионов половину разогнала.
— Бодливой корове… — отвечает Измайлов и машет рукой, что, мол, с тобой спорить, не понимаешь.
И обижают его сильно. Притесняют. Происки, зависть. Не повезло с шефом, доктором наук Богомазовым. Одиозная фигура, везде лезет напролом, все его не любят. Лично у него, бывшего моего, отношения в университете нормальные, но, как только он соберется взобраться на ступень выше, все вспоминают, кто его двигает, и, конечно, палки в колеса. Не ему вредят, а Богомазову. Но разве от этого легче?
Он забывает, что говорит со мной, и спесь его улетучивается. Обыкновенное чиновничье лицо с седым оттенком кожи от жизни в помещении. Лицо-дырокол.
Новый серый плащ, сшитый на заказ, со знаменательным покроем воротника и плеч. Неповоротливая, ответственная головогрудь. По памяти никогда не могу воспроизвести эти очертания. Только когда вижу на ком-нибудь, сразу узнаю и понимаю, что человек с таким воротником не просто человек, а где-то, в каком-то штате, заметная единица.
Административный стиль, благой и надежный.
— Как ты мне все-таки нагадила этим разводом.
Пропускаю мимо ушей «нагадила».
— А что еще?
— Было место завкафедрой. Обком не утвердил мою кандидатуру.
— Думаешь, поэтому? А как же наука?
— Наукой я мог бы заниматься и там. Наплевала в колодец, дурочка. Сашка мог бы лечиться в хорошем стационаре. И сама ездила бы на юга по путевкам.
Саша — мой и его сын.
— Мы с Сашей лучше будем здоровыми. Без спецбольниц.
Измайлов смотрит на меня. Как он смотрит. Сейчас скажет о долге матери. Когда с ним не согласны, он напирает на долги.
Говорит.
Говорит.
Тень от шляпы иногда попадает на нижнюю часть его лица, и кажется, что он беззубый.
— Все между нами пересказано. Зачем еще раз колыхать воздух?
— У тебя и выражения уже сантехнические. Скоро матом крыть будешь, как мужик. Бытие определит.
— Что ты знаешь о моей работе? — Это обоюдно-ходовая фраза меж нами, всегда уязвляющая.
Поделиться книгой: