Бес

И не только дать, а еще и наслаждаться его ласками и прикосновениями, забывать обо всем от каждого касания пальцев, вбирать его в себя, впитывать и дуреть от того, что он со мной, рядом, как всегда извращенно, дико и неправильно. Не как у людей. Только как у животных.

Мы всегда с ним были похожи на двух голодных, озабоченных друг другом зверей. И прошлое врывалось мне в мозг, барабанило мне в виски диким запредельным кайфом от нахлынувших воспоминаний о нашей страсти, о моей сумасшедшей любви к нему, об иссушающей и такой больной одержимости этим зверем и монстром с человеческим лицом. И каждая клеточка моего тела, каждая клеточка моей души была заклеймена его руками, губами, жестокими пальцами. Каждая реакция предсказуемая, мгновенная, автоматическая. Его запах, его ласки, его член внутри меня, его имя моим голосом и крики оргазма. Иначе с ним и быть не могло. Тело не слушалось разума, оно вторило только инстинктам. Я действительно была подопытной. Его подопытной игрушкой. И игрался он со мной с самого начала.

И никогда не было как с ним… и никогда бы не стало. Потому что мое тело и моя душа каким-то дьявольским и беспощадным образом заточены только под этого мужчину, только под него. Словно это я появилась вследствие какого-то эксперимента и была натаскана на его запах, голос, команды и на каждую молекулу, пропитанную им.

Я пыталась. Я честно все эти годы пыталась стать женщиной не с ним. Пыталась кончить. Ведь это простая физиология. Если нажимать на правильные точки, все должно работать. Но ни черта не работало. Я растирала себя пальцами до припухлостей и сильного жжения в клиторе, я пыталась это сделать водой, но, кроме болезненного дискомфорта, ничего не ощущала. Плакала от бессилия и проклинала своего палача, который разбудил во мне женщину, и он же умертвил. Я думала, что рано или поздно это получится с моим мужем, но ничего не получалось. И тогда я поняла, что я устроена иначе, и у меня секс начинается в голове. Я могу сколько угодно трогать себя, стимулировать, но пока мой мозг не будет знать, что по ту сторону находится Саша я никогда не смогу испытать удовольствие. Для меня его больше нет. Надо смириться с этим и жить без секса… которого и так никогда не хотелось.

"Фригидная ледяная сука. Вот ты кто. Между ног у тебя Арктика. Надоела мне… вечно сухая, вечно морщится от боли. Не женщина, а пустышка. Ни оргазма, ни детей". Так орал мой пьяный муж, пока вдалбливался в сухое лоно своим членом, и я, глядя в потолок, мечтала, чтоб он побыстрее кончил. Половой акт всегда причинял мне боль. Всегда до того самого момента, как проклятый ублюдок, появившийся в моей жизни из самого Ада, не поставил меня на четвереньки в расплескавшейся воде после дикого потрясения и смерти несчастного охранника… я ведь должна была испытывать ужас и отвращение. Но я текла. Я увлажнилась, едва только он опрокинул меня навзничь и пристроился сзади, при первом же толчке я дернулась в спазме наслаждения и закатила глаза. Еще несколько толчков, и я содрогалась в болезненном, остром оргазме, от которого свело судорогой все тело. И я вдруг поняла, что не важно, сколько времени его не было в моей жизни, ничего не изменилось. Все это не имело никакого значения. Я по-прежнему любила его до умопомрачения, я сходила по нему с ума. Только эта Ассоль уже не умеет прощать. Она слишком много потеряла, чтобы смириться с этими потерями. Я хотела причинить ему боль. Так много боли, чтоб он корчился от нее и захлебывался кровью.

У меня теперь нет насчет этого монстра ни одной иллюзии. Он сжег в пепел, даже углей не осталось. Я могла лишь размазывать эту грязь по свей душе и понимать, что никогда мне не отмыться от нее. Я знала, какое чудовище я люблю и так же до дикости ненавижу. Гениальная машина для убийства, наделенная невероятным интеллектом, выносливостью, силой, непомерной жестокостью и способностью к регенерации, как дикое животное. Моя мать покалечила и без того больную психику Саши, она раздраконила зверя, превратила его в опасного и вечно жаждущего крови убийцу.

Он не пощадит никого. И я — один из уровней его мести моей матери. Ведь конечная точка будет связана именно с ней. Через меня он хочет причинить максимум боли мадам Ярославской… только он очень сильно ошибается. Моя боль никак не отразится на ней. Ей плевать на меня. Она еще хуже, чем сам Бес. Она — это нечто темное, совершенное по своей формуле зло. Ей плевать, сдохну я или нет, и плевать, как это произойдет. Если моя смерть не затронет ее интересов, разумеется. Никогда не забуду, как она заявила мне, что мой ребенок умер, и беспечно пожала плечами.

— Родишь еще одного от нормального человека… хотя с твоей патологией это вряд ли возможно. — она даже усмехнулась, не переставая при этом зашивать мой живот, — У нелюдя солидное, большое достоинство и он смог тебя обрюхатить. Самец высшей категории, достанет до любого угла матки, — глаза блеснули восхищением, при этом она вытянула нитку и обрезала ее ножницами, — Другой вряд ли сможет, с твоими патологиями ты будешь бесплодной. Все. Жить можно.

— Отдай мне ребенка.

— Не положено. Это не ребенок. Это нежизнеспособный плод.

— Ты не будешь на нем делать опыты. Отдай мне тело, или я перестану держать язык за зубами.

— Да ради Бога. О тебе заботилась, чтоб не изрыдалась. Глаз не видел, сердце не болит.

— Это у тебя нигде и ничего не болит.

С тех пор мы с ней почти не разговаривали. Мне тоже было наплевать, где она и что с ней происходит. Она никогда не была мне матерью… У меня был только Саша. Он был мне и матерью, и отцом, и моим Богом. Я не знала, кому мне молиться, кроме него… только Бог одним щелчком пальцев превратился в Дьявола и пришел опустить меня в чан с кипящим маслом. Саша проварит меня в нем живьем. Он будет с наслаждением окунать меня туда снова и снова, любуясь новыми волдырями и наслаждаясь криками моей агонии до полного уничтожения всего живого во мне.

Но, вопреки всему, противоестественно, необъяснимо… я оживала, и я ненавидела себя именно за это. За то, что меня разорвало от наслаждения, за то, что мысленно отдалась ему еще при первой встрече, за то, что унизительно текла от его прикосновений, от звука его голоса, от его запаха, дыхания… даже от боли, которой он беспощадно убивал меня в тот момент, когда остервенело вбивался в мое тело.

После этой ночи я лежала в своей клетке и смотрела на тусклую лампочку под потолком. Если я еще раз позволю ему себя взять я стану его игрушкой, я подсяду на него, как на кокаин и уже не смогу избавиться от этой зависимости никогда. Второй раз я сломаюсь и этого уже не переживу. Я и так вся разодрана и сшита из лоскутков. Только с виду целая, а внутри покрыта шрамами, трещинами, ранами. Нет у меня сил на новую волну ада, я не смогу пройти через то, что он мне приготовил. Я на грани. Я у самого края. Я должна найти, как выбраться отсюда, и положить всему этому конец.

И решение пришло само собой. Новенький охранник. Молодой. Какой-то зеленый и не особо опытный. На шее цепочка с крестиком, в глазах еще нет матерости и того цинизма с блеском долларов в зрачках. Я выбрала его своей жертвой. Каждое утро и каждый вечер меня выводили из клетки в душевую. По типу той, что была в лаборатории. О, Саша, продумал каждую мелочь. Даже это. Когда мы проходили по коридору, там висел график дежурств. Дни недели мне сообщала Римма. Я легко вычислила, когда МОЙ охранник бывает на сменах. Мне нужно было всего лишь заставить его сделать то, что я хочу, — вытащить меня с острова или помочь мне сдохнуть. Мне вспомнилась пресловутая Миледи и Фельтон… наверное, мне предстояло испытание покруче, но, в отличие от нее, у меня не было живого сына, ради которого стоило жить. У меня больше ничего не было. И мой Фельтон должен был помочь мне покинут это место любым способом, даже мертвой.

Наверное, это было все, что я умела делать — играть, соблазнять, совращать, искать слабые мужские места. Все его псы никогда на меня не смотрели. Он им запрещал, или таковы были правила: если ко мне приходил мужчина, он ни разу не поднимал на меня взгляд и не разговаривал со мной. Только сопровождение куда-либо и возвращение обратно. Но, видимо, Саша все же не так уж хорошо меня знал. Точнее, он знал меня совсем другой. Пока его не было, я разыграла пищевое отравление, меня выворачивало, я рвала кровью, специально оцарапав себе горло. Моя надзирательница испугалась, прибежал Фельтон. Теперь я называла его только так. Меня это развлекало. Одна мысль о том, что я выполняю какой-то план, нарушающий игру моего палача, вселял в меня бешеную энергию.

Он нес меня на руках куда-то по длинному коридору, а я обхватила его шею руками и тихо "бредила": звала маму, плакала и шептала, как мне больно. Когда Фельтон уложил меня на кушетку, то я увидела этот блеск в его глазах. Ни с чем не сравнимый блеск жалости. А еще он осмелился на меня посмотреть. И ЭТО БЫЛО БИНГО. Он меня узнал. Я увидела это по расширенным зрачкам и ошеломленному выражению лица. У него даже рот приоткрылся. А я осмелилась впиться руками в воротник его черной рубашки и простонать.

— Они травят меня… она… она меня травит. Подсыпает что-то мне в еду.

И сделать вид, что теряю сознание. Потом мне промывали желудок, кололи чем-то и снова промывали желудок. Когда два молчаливых эскулапа передали меня обратно в руки Фельтона, я была похожа на бледное подобие человека… и именно это и было мне нужно. Пока он нес меня обратно, я слегка царапала его затылок ногтями и тихо шептала ему на ухо:

— Ты не такой, как они… ты другой. У тебя глаза другие. Не звериные. Не бросай меня одну.

Он ушел… а я валялась на своей кровати и впервые улыбалась. Не все будет идти по твоему плану, Саша. Следующая смена Фельтона была через день. Он вел меня в душ вместе с Алиной и ожидал у дверей, пока я выйду оттуда обратно. Один раз посмотрел мне в глаза, и я уже точно знала — клиент готов. Еще пару встреч, и можно действовать.

Но действовать пришлось раньше, моя надзирательница проговорилась, что Саша скоро вернется на остров. Он был обеспокоен моим плохим самочувствием. Проклятый лицемер. Обеспокоен он. Скорее, придумал новый квест, новое задание. Соскучился по своим садистским выходкам и по моей боли.

В эту ночь я рыдала и билась в решетку. Я знала, что Фельтон сидит перед камерами и смотрит на все это. Потом я сдирала с себя в истерике одежду и расцарапала кожу. Он не выдержал под утро. Принес мне одеяло. Глупый, маленький, желторотый дурачок.

— Зачем? Они увидят и убьют тебя. Ты что творишь, уходи.

А сама едва прикрываю грудь руками и вижу, как сверкают его глаза то жалостью, то похотью. Дикая смесь.

— Я отключил камеры. Держи.

Я завернулась в одеяло и схватила его за руки через решетки.

— Я знала, что ты другой. Знала. Скоро вернется ОН… и мне настанет конец. Понимаешь? Он будет мучить меня.

Застонала и закатила глаза. Интересно, Саша бы оценил эту игру или назвал ее фальшивкой? Я вспомнила, как отыгрывала перед ним сцены, и иногда он смеялся надо мной и говорил, что я похожа на пафосную актрисульку немого кино.

— Я не знаю, что делать.

Сдавил мои руки. Зато я знаю. Я прекрасно знаю, что делать.

— Сбежать отсюда… у меня куча знакомств. Ты ведь знаешь, кто я. Позвони по номеру. Я дам тебе номер. Ты можешь вывести меня к лодке… и мы уплывем вдвоем. Ты и я.

— Нас поймают и убьют.

— Ты боишься его?

— Нет, — врет, боится. Дрожит от ужаса. Я вижу, как выступает испарина над его верхней губой. Совсем молоденький, глупый.

— Ты такой… такой смелый, такой красивый. Ты бы знал, как я восхищаюсь твоей смелостью.

Я поцеловала его в губы, а он так смешно застонал и закатил глаза, что я мысленно воззвала к Саше. Да, как всегда воззвала к нему, чтобы он посмотрел, какая прекрасная я актриса. Мальчик мне поверил. Интересно, а мой Бес поверил бы мне?

— Я подумаю, что можно сделать… я подумаю, я обещаю.

— Там, далеко ты можешь быть со мной. Ты же хочешь быть со мной, да?

Кивает хаотично, тянется к моим губам, но я уворачиваюсь. Хорошего понемногу.

— Я ваш фанат. Я смотрел все фильмы с вами, иногда по десятку раз. Я… с ума сходил от вашей игры.

И мастурбировал на экран телевизора. Слегка поморщилась, чувствуя сквозь запах одеколона пробивающийся навязчивый запах пота. Меня всегда тошнило от чужих мужских запахов.

— Я буду играть только для тебя, когда мы сбежим.

Тогда он ушел без ответа. Конечно, было еще рано, а у меня было мало времени. Пришлось разыгрывать еще один приступ. Я так старалась, что прокусила губу и разорвала в лохмотья очередное платье. Но Фельтон не приходил. Я почти отчаялась, когда услышала шаги в коридоре, вскочила с кровати и впилась в прутья решетки, а потом тут же отшатнулась назад, не сдержав гортанного стона. Напротив меня стоял Саша с закатанными по локоть рукавами. Его руки были в крови.

— Здравствуй, маленькая. Я тут прервался ненадолго от разделывания очень интересного блюда. И решил, что ты можешь составить мне компанию.

Достал белоснежный платок из кармана и медленно вытер каждый из пальцев.

А я смотрела на следы крови на белой ткани и вспоминала каллы с рябиной.

"Вначале кажется, что это красные бусины. Крупные, блестящие, словно лакированные… И мне становится страшно, что он их украл и что его за это опять будут бить. Мой сумасшедший. А потом понимаю, что это калина, на нитку нанизанная. Саша на шею мне одел, а у меня от счастья сердце сдавило тисками и не отпускает. Я никогда раньше такой счастливой не была, как с ним в этот момент… и не только в этот.

— Подарок, — в глаза смотрит, жаждет впитать мою реакцию, а у самого в уголках взгляда сомнение вспыхивает, не уверен, что понравится. Он его гасит, зажмуриваясь и тут же распахивая глаза, чтобы не упустить моих эмоций.

— Самый дорогой подарок… самый… самый. Спасибо, — лихорадочно по его лицу приоткрытым ртом, как же сводит с ума его запах и щетина колючая, от которой потом скулы саднит и губы щиплет, — все, что от тебя — бесценно. Вечно носить буду.

— Сгниют, — гладит по скулам и в глаза глазами своими черными смотрит. Прожигает насквозь. Он всегда мало говорит. Так мало. Но от каждого слова по коже мурашки бегут. Потому что для меня. С другими молчит. А со мной разговаривает, иногда такое мне шепчет, что щеки пунцовыми становятся.

— Засушу и спрячу, как и твое сердце. — в его губы ищущими голодными губами, закатывая глаза от наслаждения чувствовать его так близко, — Соскучилась по тебе…"

Перевела взгляд на лицо своего палача — глаза блестят, как у психопата. Он возбужден до предела. Его трясет. Изнутри.

— Одна из твоих любимых книг и любимых ролей. Разочарован. Ты несколько раз сфальшивила. А теперь мы поиграем вживую. Не думаю, что сейчас ты сможешь халтурить.

А потом дернул решетку и зарычал, выпуская наружу озверевшего монстра:

— Пошли доигрывать, сука. Прикройся. Тебя ждет твой лох. Обрыдался весь.

ГЛАВА 13. БЕС. ЯРОСЛАВСКАЯ

Я видел ее. Вот теперь я видел ее настоящую. Без той самой, притягательной, человечной и насквозь пропитанной ложью маски милой нежной девочки в платье цвета облаков. Вот от чего меня передергивало при каждом взгляде на нее — диссонанс. И я снова убедился в этом. Сейчас. Несоответствие девочки Ассоль, перекочевавшей из повести Грина в мою голову, и настоящей Алины Бельской. Понимание, что до тюрьмы, до того, как вскрылась вся правда, ни хрена не нимб я видел над ее головой… полный придурок. Это двоилось ее изображение. Одно, наложенное на другое. Когда пропала надобность разыгрывать из себя правильную Ассоль, на сцену вышла дочь Ярославской. Ее порождение и ее гордость. Так она называла когда-то ее. Правда, эта мразь таковым звала и меня. Но, в отличие от ее дочери, я же стал еще и проклятьем профессора.

А сейчас… сейчас я наконец улыбался тому, что картинка перед глазами стала четкой. Теперь она не расплывалась, не двоилась и не вызывала ощущение дискомфорта. Теперь я видел перед собой истинную дочь своей матери, безжалостную и циничную. Смотрел за тем, как соблазняла совсем еще молодого паренька, и думал о том, как дорого мне обходится эта дрянь. Нет, я толком пока не успел узнать пацана, но уже испытывал нечто сродни жалости к нему… к его жизни. Но ведь он отлично знал о правилах на острове, а значит, знал, на что шел.

Юный и глупый мальчик, попавшийся в сети коварной соблазнительницы, которой было откровенно наплевать как на него, так и на его жизнь. Ну чем не классика жанра? И кто мог лучше сыграть роль циничной стервы, как не Алина Бельская? Да и разве я сам не стал невольным героем точно такой же пьесы, написанной когда-то ее матерью и блестяще отыгранной ею самой?

И нет. Даже от мысли об этом никакого сочувствия не появлялось. Злость вот — да. Смертельная такая ярость на этого говнюка, который смел трогать ее, лапать эту дрянь так, словно имел на нее какие-либо права. О, он потом так жалобно и практически невыносимо для человеческого уха визжал, пока я лишал его этих рук. Сначала пальцев, которые узнали, каково это — касаться ее кожи. Они были обречены с той секунды, как коснулись ее тела. Обречены на самую гнусную, самую болезненную ампутацию, потому что он еще не понимал, а я уже знал, знал по себе, что им не забыть шелковистость ее кожи. Когда-то ее прикосновения разбудили во мне жизнь… нет, создали ее во мне сами, чтобы затем изуверски погубить. Теперь же прикосновения к ней дарили гибель любому, кто посмеет посягнуть на мое.

Он посмел. Знал, что нельзя, и рискнул. Потом он плакал. Он плакал едва ли не окровавленными слезами, умоляя не отрубать кисти рук… ладони, которые та дрянь накрывала своими пальцами, которые сжимала, страстно уговаривая предать меня… и предавая меня сама каждым своим взглядом на охранника. Я видел вожделение в его взгляде. Грязное настолько, что после него впору идти в душ, чтобы смыть все то омерзение, что вызывали его мысли о ней, застывшие в этом взгляде. И я лишил его одного глаза. Да, решил оставить ему второй, чтобы этот кретин смотрел, как та, ради которой его сейчас расчленяли наживую, предает теперь уже его. Впрочем, ему, кажется, хватило ума догадаться об этом еще на стадии отрубания рук.

Я думал, что буду испытывать удовольствие… думал, что буду ощущать себя в какой-то мере отомщенным за это унижение… но я не чувствовал ничего. Ровным счетом ничего, пока крошил мальчишку на части. В нем я видел в какой-то мере себя самого лет пятнадцать назад. С одной лишь разницей — в отличие от этого ублюдка, я бы позволил себя рубить на части добровольно только за возможность опять вернуться в свою клетку, чтобы снова и снова быть с ней. С маской девочки Ассоль на актрисе Алине. Впрочем, разве мое прошлое было другим? Я решил показать ей его. Решил заставить Ассоль скинуть окончательно эту опостылевшую личину и растоптать ее своими маленькими ножками.

Она вернулась позже. Пришла за мгновение до того, как я увидел ее. В тот миг, когда спустился вниз и ощутил ее запах. Ее чертов, ее гребаный запах, сделавший меня пожизненным, неизлечимым токсикоманом. В тот миг, когда понял, что в него вплетался другой. Очень осторожно и так неловко вплетался тонкий, почти незаметный мужской запах недоумка, от воплей которого содрогался едва ли не весь остров. И да, она вернулась именно в этот самый момент. Моя ярость. Моя ненависть к ней. Она вырвалась очередным пламенем огня, выжигая мне внутренности, полыхала озлобленными порывами в попытках коснуться и ее через долбаную решетку, попытки слизать с нее все мясо до костей и слушать ее крики боли. Дьявол, девочка, ты ведь понимаешь, как сильно ошиблась, когда не сожгла меня десять лет назад дотла. Оставив гореть вечным огнем воспоминания о тебе… о нас. Со временем они трансформировались в уродливые кошмары, которые оживали с каждым взглядом на тебя, с каждым произношением твоего имени… они больше стали мной, чем я сам.

* * *

Она кричала. Она кричала почти так же громко, как кричал охранник. Точнее, то, что осталось от него.

— Я отрезал ему губы, моя девочка, — подошел сзади к ней, удерживая ее руки за спиной и не давая тем самым закрыть лицо, — смотри, Ассоль. Смотри и вспоминай, как целовала их.

Тошнит. Меня тошнит от этой близости к ней… от осознания, что еще несколько часов назад эта расчетливая сука так лживо и в то же время по-настоящему касалась его губ… шептала ему страстные обещания.

— Шлюха, которая привыкла раздвигать ноги за разные ништяки, так, Ассоль? Сначала передо мной… но это ладно… это же делалось во имя науки, — укусил ее за плечо, не позволяя отворачиваться, — будем считать, что это была высокая цель.

Подтолкнул дрянь к столу, на котором лежал вырубившийся от боли придурок.

— Хорош парень? Точнее, то, что осталось от него?

— Псих… ты просто псих, — ее голос срывается, она всхлипывает, пятясь назад от стола, и упирается спиной в мою грудь, вздрагивает от страха… и всхлипывает снова, оказавшись в своеобразной ловушке.

— Психопат, да… но ведь ты сделала меня таким. Ты и твоя мамаша. Или, — провел пальцами по ее шее, и она вздрогнула, дергаясь, а я начал наматывать локон на указательный палец. Сейчас ее волосы пахли совершенно по-другому…

— Ты так изменилась. Физически. А в душе так и осталась конченой дрянью. Той самой… в белом платьице и с косичками.

И ударить кулаком по железному столу в ответ на жалобное мычание получеловека.

— Смотри, девочка. Ему больно. Ему адски больно… знаешь, о чем он мечтает сейчас? Думаешь, о свободе? Он мечтает сдохнуть побыстрее. Мечтает сдохнуть. А еще утром он хотел трахнуть тебя. Это ты с ним сделала, девочка.

— Нееет.

Резко развернулась ко мне лицом и качает головой.

— Это ты сделал. Ты. Прекрати меня обвинять в своих преступлениях. Это ты… за что? Зачем?

Громкими рыданиями, цепляясь в воротник моей рубашки.

— За тебя… за мысли о тебе, маленькая.

Приблизиться настолько, чтобы увидеть, как расширились ее зрачки и задрожали губы.

— Ты — причина всех моих преступлений. И ты же мое наказание за них.

Притянул ее к себе, чтобы прошептать в самые губы, удерживая пальцами подбородок и не давая отворачиваться.

— Мой смертельный приговор и мое раскаяние. И знаешь, что, маленькая? Я заберу свое раскаяние в могилу. Я буду наслаждаться им, даже сдохнув.

* * *

Я не стал брать ее на том столе. В какой-то момент хотел и не стал. Потому что меня снова затошнило. От смешения их запахов на ее коже. Вонь мочи, пота и крови этого ублюдка казалась гораздо слаще, чем это гребаное амбре, напоминавшее о кадрах с видеокамеры.

Но я позволил ей убить его.

— Я оставил ему этот глаз, девочка. Смотри, как парнишка умоляет тебя им окончить его мучения.

— Нет.

Тяжело дыша и отступая от стола назад. Я стою уже напротив, чтобы видеть их обоих. Видеть выражение его и ее лиц, когда она все же занесет нож над его грудью.

— Я… я не могу.

— Тогда я начну отрубать ему пальцы на ногах, Ассоль. А ты будешь смотреть и слушать его вопли. Он никогда больше не заговорит без губ… но вопить будет знатно.

— Саша… Саша, пожалуйста…

— Затем я поднимусь выше… к его причиндалам. Проверим с тобой, стоила ли вообще игра свеч, да?

Парень дернулся в ее сторону, отчаянно что-то мямля.

— Видишь, он боится. Без рук, безо рта, без глаза, а все туда же…