Бес

ГЛАВА 10. БЕС

Мне хотелось смеяться. Мне хотелось хохотать, оглушая своим весельем полутемный зарешеченный подвал, провонявший тухлой океанской вонью. Я ненавидел его запах. Этот смрад океана или моря. Я ненавидел глубину. Точнее, я ненавидел ощущение давления толщи воды над собой. Я боялся его. Да, я с удивлением однажды обнаружил, что меня напрягали волны, захлестывавшие с головой, и темная бездна воды под ногами. С удивлением и омерзением к самому себе, потому что нащупал еще одну свою слабость. Но с этой, в отличие от своего основного изъяна, я мог еще бороться. Я начал заплывать все дальше и дальше с каждым днем, чтобы утопить этот страх, моментально растекавшийся в венах, стоило только нырнуть, стоило ощутить над своей головой тяжесть воды. Плавал каждый свободный день, радуясь поднимавшемуся с раннего утра ветру, обозленному на то, что смел бросать ему вызов. Иногда казалось, что Стаса ударит инфаркт, особенно когда моя терапия приходилась на штормовые дни. А мне нравилось ощущать эту борьбу со стихией. Нравилось душить взвивавшийся вверх ужас при виде высоких черных волн, яростно обрушивавшихся на любого, кто посмел войти в прожорливую глотку океана в эти дни. Мне было вкусно побеждать каждый день, вкусно просыпаться с осознанием того, что эта тварь, эта унизительная фобия — не более, чем досадная оплошность, которую можно преодолеть. Точнее, я преодолевал ее каждый день, не одерживая окончательной победы, но и не проигрывая стихии.

К сожалению, Захар Покровский не отличался особой любовью к борьбе с самим собой. Да, я искренне сожалел об этой особенности его характера. Как сожалеет боец, вышедший на ринг и встретивший, вместо достойного соперника, его жалкую копию. Все же Покровский при всей его комплекции оказался не более, чем "шкафом" как его когда-то охарактеризовал Мороз. Огромным деревянным и пустым. Нет, я не сомневался относительно его умственных особенностей. Все же Ярославская не была полной дурой, чтобы сделать своим помощником, своей правой рукой человека глупого. Нееет, монстр была достаточно прозорлива, чтобы разглядеть всю пользу от работы с кем-то вроде Покровского.

Меня, скорее, удручало то, что у мужика совершенно не было яиц. Вообще. Не в физическом плане, так как его скукожившиеся от холода причиндалы как раз мог наблюдать любой, кто спускался в подвал. Покровский уже вторые сутки находился здесь, голый, дрожащий и слишком эмоциональный. Так непохожий на себя самого несколько лет назад. Смешно. Этого огромного подонка с глазами побитой собаки, в которых периодически еще мелькала короткими вспышками злость, с тем до оскомины на зубах знакомым всем обитателям лаборатории шкафом словно и не объединяло ничего. Почему? А вот те самые эмоции. Обычно холодный, будто смотрящий сквозь тебя взгляд Захара, которого до дрожи боялись все сотрудники центра, теперь сменился на живой, на человеческий, на наполненный страхом и собственной болью. Он и не мог быть другим. Только не с той глубокой раной по всей поверхности раскуроченной спины, которая сейчас уродливо и влажно блестела кровавой плотью.

Покровский вдруг вздрогнул, когда я, не сдерживаясь, шумно втянул в себя вонь его крови и пота, витавшую в подвале.

— Что такое, Захар Иваныч? Испугались чего?

Наклонившись так, чтобы увидеть, как расширились темные зрачки, когда расстояние между нами сократилось. Эффект после долгих пыток, которые я, естественно, не мог доверить никому другому. Которыми наслаждался в полной мере, с упоением слушая его вопли, пока я по одному выдергивал ногти этой твари, пока колошматил его носками ботинок, прислушиваясь к глухим ударам по животу и голове. Но я не мстил. Пока нет. Пока я лишь выбивал нужную информацию. Просто избить или изуродовать подонка — слишком никчемное воздаяние за его поступки. Для личного помощника моего монстра у меня был свой особенный план.

Он мотает головой, упираясь взглядом куда-то в район моих ключиц.

— Что такое, тварь? Почему молчишь? Может, мне надеть наручники и привязать себя к стулу? Только тогда ты заговоришь?

Вижу, как дернулся его кадык, но глаза все равно, мразь, не поднял.

— На хрена тебе это?

Смачным ударом ему между ног, и позволить себе мгновения удовольствия слушать его дикий крик.

— На хрена тебе яйца, ты, недомужик? Посмотри на меня.

— Не надо, — пытается отползти, догадываясь, к чему я вел.

— Тогда скажи, где твоя начальница?

Снова мотает головой, отодвигаясь назад и упираясь спиной об стену.

— Я не знаю. Бес, я не знаю.

Большой прогресс. Раньше он называл меня пренебрежительно Нелюдь 113. И без этой умоляющий дрожи в голосе.

— Неверный ответ, Захарушка, — еще один пинок по яйцам, — а у меня так мало времени.

— Я не знаю. Правда, — прикрывая ладонью хозяйство, — она… она исчезла около месяца назад. Сбежала. Оставила меня здесь и сбежала.

— Куда?

— В Германию. Я не уверен… Бееес, — увидев, как я вытащил нож из кармана куртки, — Бес, не надо. У нее был какой-то меценат, партнер. Что-то там с разработками по онкологии.

— Это все? — и, дождавшись быстрого кивка, сесть возле него на корточки, — Мало, Покровский. Слишком мало для сохранности твоего члена.

— Я… я не знаю, где она. Бес. Я знаю только про детей.

— Каких детей?

— Про твоих, — выпалил быстро, не сводя взгляда с лезвия в моих руках, а у меня сердце замерло. Про Марка с Аленой знать он не мог, значит, речь о… — они… они не все умерли. Ты же знал. Есть трое, может, четверо, которых выносили. — он торопится, понимает, что заинтересовал меня, и боится упустить свой шанс, а мне его голос слышится на фоне собственного оглушительного сердцебиения, — Она… она хотела попробовать создать кого-то сильнее тебя. Второе поколение. С твоими генами. Она скрывала это ото всех.

— Кроме тебя.

— Да, их же нужно было вывезти, обеспечить их безопасность, наблюдать.

— Сколько?

— Трое… я знаю о троих. Я… я сам снял им жилье, нашел кормилиц, затем нянь, которые смотрели за ними. Она ездила туда очень часто.

— Где? — с трудом проглотив ком в горле, потому что вижу, что это не ложь, не жалкая попытка ухватиться за жизнь. Мерзавец выкладывает последние козыри, надеясь на милость.

— Прибалтика. Она находилась там неделями.

Вот почему она так часто ездила в командировки. Часто и подолгу.

— Она… она не хотела рисковать. Хотела разделить тебя и их. Создать нечто другое. С твоими совершенными данными.

— Сколько их?

Повторяя вопрос и внимательно наблюдая за тем, как быстро провел языком по сухим губам.

— Трое, Бес. Два мальчика и девочка, младшая.

— Ты сказал, может, четверо.

— Четвертый… четвертая не твоя. Я не знаю.

— Захар…

— Я не знаю, жива она или нет. Я… я отвез ее Латвию. Она была очень слаба.

— Чья тогда?

— Она… я, правда, не знаю, Бееес, — истошно завопив, когда я воткнул нож прямо в его ладонь, — я не знаю, выжила ли она. Я дам все данные. Бес, пощади.

Еще одним криком, когда я выдернул лезвие и снова вонзил в плоть.

— Они живы?

— Мы потеряли связь с ними после всего. Но я дам данные. Я помню фамилии нянь и хозяйку квартиры. Бес, прошу, не надо.

— Дашь… конечно, дашь, ублюдок конченый.

Жалкий настолько, что дашь, даже лишившись достоинства. Впрочем, у таких, как он, единственное достоинство и заключалось между ног.

* * *

— Александр Владимирович, — голос чиновника на том конце провода аж пропитан благоговейным трепетом, словно этих мразей специально учат подобному, учат быть полными козлами с простыми людьми и стелиться мягкой травой под ноги власть предержащих, — по вашему вопросу пока ведется исследование. Мы уже установили его личность и сейчас готовы к ведению поисков. Немного терпения, и…

— Долго, слишком долго, Осип Алексеевич. А мое терпение, оно не безгранично.

— Буквально неделю. Вы должны понимать, после распада Союза тяжело найти нужного человека, не имея отправных данных, достаточных для правильного установления его личности. Дети могли быть усыновлены, могли поменять фамилию, переехать за границу. Слишком много причин, препятствующих быстрому…

— Мне плевать на причины. Я даю вам эту неделю, но если в течение нее не буду знать точно, живы ли мальчик и девочка, то за ваше мягкое кресло точно ручаться никто не сможет.

Прошло уже больше двух недель с того разговора с Покровским. С той новости, после которой я не мог прийти в себя несколько часов. Так и сидел до поздней ночи перед камином, глядя на полыхающее и потрескивающее пламя и думая о том, что они могут быть живы. Мои дети. Что где-то на этой долбаной земле, как минимум, три моих родных ребенка, а я понятия об этом не имел. Как и о том, где они, с кем, чем питаются и как выживают. Три части меня. Недостающие. О которых я не знал, но теперь… теперь, казалось, что без них я был нецелым, не собой. Каким-то неполноценным что ли.

Сука Ярославская исчезла физически из моей жизнь, но я так и остался зависим от нее, от ее грязных опытов и замыслов. Дьявол. Я эту тварь не просто буду мучить… она у меня будет умирать каждый день, чтобы воскрешать к ночи и снова подыхать с утра.

Затем я узнаю, что одного мальчика уже не было в живых. После побега доктора и прекращения платы за квартиру, хозяйка выгнала детей вместе с воспитательницами, а те отдали их в детдома. Одного сердобольная нянька отнесла к бездетной соседке с пьющим мужем. Эта мразь через пять лет убьет моего сына. За то, что слишком громко кричал и мешал ему нажираться водкой, он нанесет ребенку более десяти ударов оторванной ножкой стула по голове, а затем вплоть до приезда со смены жены продолжит пьянку рядом с трупом мальчика. Они назвали его Лешей. Я был у него на кладбище. Туда за бутылку водки меня проводил подонок-отец. И там же, неподалеку от его могилы, но не с ним вместе, я закопаю ублюдка живьем. Никогда не верил в духов и привидений, но мысль о том, что вопли этой мрази мог слышать и мой умерший ребенок, долго будет греть потом душу.

Марину удочерила многодетная семья сельской учительницы и тракториста. Думал ли о том, чтобы забрать ее? Естественно. Узнав место жительства, поехал к ним, представился дядей, братом со стороны отца, попросил поговорить с девочкой… и не смог. Не после того, как услышал рассказ о том, что ее взяли из детдома, отчаявшись иметь собственных детей, как, впрочем, и остальных малышей. Не после того, как увидел бедный, но вполне уютный деревенский дом… и услышал детский смех и разговоры. Ее смех. Ее веселое "мама" и "папа". Сам и попросил родителей не рассказывать о нашем с ней "родстве", но позволить иногда приходить к ним и просто смотреть на нее. Позволить помогать… "племяннице" с черными волосами и такими похожими на мои, глазами. Не знаю, почему не смог. Может, потому что понял, что она нашла свою семью, которая могла дать куда больше, чем родной отец-недочеловек и бандит. Может, потому что увидел, что здесь ее любят… а я, я понятия не имел, смогу ли любить так же. Да и заслуживала она куда большего, чем такой, как я, папаша.

Когда уходил, положил конверт под подушку, стоявшую на большой печи. На первое время им точно хватит, а там и до второго визита недалеко.

Другого мальчика, самого старшего, пока не нашли. Мы не знали ни как он выглядит, ни его имя и фамилию, так как пацан словно растворился в системе детдомов нашей проклятой разоренной страны.

Как не нашли и четвертого ребенка. Той девочки, о которой с таким сомнением говорил Покровский. И о ней мы так же пока не знали ничего, кроме того, что она была совсем малышкой и была отдана совершенно в другое место и другим людям.

ГЛАВА 11. ЯРОСЛАВСКАЯ

Ангелина Альбертовна пригубила остывший чай и недовольно поморщилась, глядя на свою помощницу Диту. Нет, придется уволить девку, раз настолько тупа, что не может запомнить, что доктор пьет напиток абсолютно без сахара. Да и не девка она вовсе, если так взять. Двадцать три года уже. У Ангелины в ее возрасте подопечные вон уже по третьему кругу беременеют, а эта удобоваримый чай сделать не может. Вообще профессор прекрасно отдает себе отчет в том, что раздражает ее не столько сама девчонка, сколько необходимость работать с подобными ей персонажами. Ох как раздражает. Аж до зубовного скрежета. Говорят, человек ко всему привыкает. Ярославская тоже человек и тоже привыкла все же к постоянным переездам и скрытности, к отсутствию закрепленного за ее фамилией центра, в котором она могла бы спокойно работать без этой осточертевшей оглядки на международные спецслужбы, словно следовавшие по пятам, и Ангелина не могла не предположить, что ее поимка и дальнейшее прикрытие очередной лаборатории — это заказ. Чей, доктор, несомненно, догадывалась. Это только казалось, что вместе с падением огромного государства и распадом его на несколько независимых, она могла вздохнуть свободно и продолжать свою научную деятельность открыто и без страха быть обнаруженной мертвой в очередной конспиративной квартире, в то время как кто-то другой заявит во всеуслышание о результатах ее работы, бесцеремонно выдав их за своих. При этом Ангелина бы не могла с точностью предположить, чего же боялась больше: собственной смерти или того, что дело всей ее жизни могут присвоить конкуренты. А они были. Все те же, от которых в свое время она убегала и продолжала убегать. Марлин Кан, Хендрика Снейдер, Агата Недвед, Барбара Чех, а вот теперь и Анхелика Новак… пять имен, пять стран, пять новых пакетов документов, новых центров, выбиваемых одним из меценатов Ярославской. И при всем при этом все та же жизнь, замиравшая вне стен лабораторий и пробуждавшаяся только в них. Научные победы и новые открытия, позволявшие по-прежнему получать помощь как финансовую, так и в обеспечении относительно комфортного пребывания и работы.

Словно и не изменилось ничего за это десятилетие в жизни профессора. Тем более, что она не ходила по новым городам, изучая их как турист. Каждый из них отложился в памяти разным цветом стен и отличиями в схемах помещений научных центров.

Ангелина проследила за взглядом Диты, остановившейся возле небольшого черно-белого телевизора, висевшего в самом углу кабинета. Местные новости показывали сюжет об упавшем в океан самолете с русской актрисой на борту. Скорее, машинально отметила про себя нахмурившееся лицо помощницы.

— Они так и не нашли ее.

Дита поднесла к уголкам глаз тонкий палец и надавила им, не позволяя себе заплакать. Знает, чертовка, что тут же вылетит из лаборатории с уничтожающей характеристикой. Как еще позволила себе вслух всякий бред лепетать, зная об отношении своей начальницы ко всем этим звездам. И, видимо, вдруг осознала свою ошибку, замерла на мгновение, уставившись в экран, и тут же на профессора испуганно посмотрела.

— А мне ведь ваше лицо всегда знакомым казалось. Я понять не могла, кого вы напоминаете мне. Посмотрите, как вы похожи с Алиной Бельской.

* * *

Странно, как можно произвести на свет человека, растить его, воспитывать, и узнать о его смерти едва ли не последней. А самое страшное — обнаружить вдруг в себе, что это известие не причиняло боли. Ведь она должна была быть? Боль эта по дочери. Несмотря на то, что Ярославская отказалась от нее давным-давно. Будь другим человеком, чтобы значили те ее слова, брошенные дочери в ответ на признание в ненависти? Слова о том, что Алины Бельской больше для Ангелины не существовала. Возможно, они бы означали глубокую обиду или были бы выкриком оскорбленной гордости. Возможно, лишь следствием разочарования, такого привычного чувства с Алей. Сейчас, если назад оглянуться, окажется, что и не было у них с дочерью ничего большего. Одно разочарование друг другом. И да, Ярославская, конечно, понимала, что не оправдала надежд дочери на мать, так похожую по отношению к ней на покойного отчима… но ведь и ей досталась не та дочь, которую Ангелина ждала.

И снова усмешка с самой собой. Да разве и ждала она ее? Дочь эту? Ребенка, который мог стать не более чем помехой к действительно важной цели в ее жизни. А потому и чувство вины, вдруг накатившее с новостью о смерти Али, профессор яростно отбросила, напоминая себе, что дрянная девчонка продала собственную мать за животный секс с нелюдем. В конце концов, она предпочитала быть честной с собой, а эта честность никак не предполагала глубинных поисков в себе страданий по потерянному ребенку… который со временем предал свою мать и стал причиной краха ее империи.

Да и, наверное, тяжело любить даже свое потомство, когда не веришь в подобные глупости. Когда понимаешь, что любовь эта пресловутая, не более чем набор определенных химических реакций в теле человека. К ребенку? Всего лишь родительский инстинкт, присущий людям, как животным. И его атрофия не означала никчемность Ярославской как женщины. В конце концов, жизнь она потомству дала. То, что потомство не захотело воспользоваться другими возможностями, которые ему предоставила профессор, уже не ее вина. Раздвигать ноги сначала перед немытым подопытным, а после и перед Бельским, да паясничать перед объективами кинокамер много ума не надо. В итоге каждый из нас все равно получает лишь то, что заслуживает. Вот и профессор Ярославская за то, что выносила, родила и создала лучшие условия для воспитания и взросления Али заслуживала, как минимум, стать единоправной наследницей имущества погибшей дочери. А оно было очень соблазнительным. Особенно в свете возможности обрести, наконец, относительную свободу в своей деятельности. А обладая необходимыми материальными средствами и имеющимися у нее сейчас разработками, Ангелина вполне могла рассчитывать на помощь кого-то более влиятельного, чем почивший не так давно Зарецкий, бывший владелец крупной косметической компании в Польше и по совместительству любовник Ярославской.

Загвоздка состояла в том, что Ярославская не могла появиться на территории современной России под своей фамилией, а значит, и получить наследство было затруднительно. Если даже не ехать на родину, то все равно придется обнаружить свое местонахождение. А это было слишком рискованно.

Значит, оставался вариант разговора с любимым зятем. Только от одной мысли об этом свело зубы в жутком раздражении. Бельский давно перестал быть тем опрятным интеллигентным красивым парнем, которым могла бы восхититься любая женщина независимо от своего возраста. В принципе, к радости самой Ангелины это отвратительно обрюзгшее, облысевшее, пропитое ничтожество, спустившее в казино все свои и отцовские деньги, доктор в последний раз видела несколько лет назад. Тот приезжал в Штаты истребовать с любимой тещи деньги, полагая, что жена переводила их на ее счет. Жирный недалекий идиот в итоге сам взял на свое имя кредит сразу в нескольких банках для Ангелины Альбертовны. Если бы то же влияние она имела на дочь, то их жизни сложились бы совершенно по-другому.

* * *

Он ничего не знал. Ни о ходе завершившихся поисков тела жены, ни о точном объеме всей наследственной массы. Он, кажется, даже не сразу понял, кто пришел в его провонявший дешевой выпивкой и сигаретным дымом номер в плохонькой чешской гостинице. Смотрел долго стеклянным непонимающим взглядом на свою гостью, не думая и прикрыть свой жалкий торчавший в копне темных курчавых волос отросток, над которым усердно работала очередная малолетняя певичка из тех, что верили в его обещания прославить и озолотить взамен на доступ к юным телам.

Омерзение. Все то уважение, которое когда-либо испытывала Ярославская к семье этого ничтожества, именно по его вине когда-то трансформировалось в глубокое отвращение к этому недочеловеку.

Затем Виктор вскочил словно ужаленный с пожелтевшей простыни, отпихнув ногой присосавшуюся к его детородному органу блондинистую пиявку, и начал что-то лепетать, прикрывая хозяйство пухлой ладонью. Все же экскурсия по чикагскому научному центру, в свое время проведенная заботливой тещей для любимого зятя, не прошла даром, как оказалось.

* * *

Кретин Бельский все же согласился после вступления в наследство отдать Ярославской с ее новой фамилией причитавшуюся той долю. Слова свои он закрепил договором, согласно которому задолжал внушительную сумму профессору, которую обязался вернуть буквально через несколько месяцев. И нет, Ярославская даже не сомневалась, что не санкций он испугался, прописанных в контракте. Совершенно не их. А оставленных на память ею фотокарточек с изображением подвешенных на крюках и распотрошенных человеческих тел, подопытных материалов. Знал, трус, что, если надо будет, Покровский его достанет хоть за десятью бронежилетами.

Да, Захар по-прежнему верой и правдой Ярославской служил. Доктор сама порой удивлялась, мысленно, естественно, непоколебимой верности своего помощника. И ведь, как говорится, не один пуд соли вместе съели с ним за эти годы. Что еще до развала ее детища, что уже в бегах. Правда, основной удар опасности все-таки на себя брал непосредственно Покровский. Ну так ведь и жизнь Ярославской оценивалась несоизмеримо дороже. И не только для нее самой, но и для всего мира, словно замершего в ожидании того самого научного прорыва, к которому всю свою осознанную жизнь шла профессор.

* * *

Она сразу поняла, что он исчез. Захар. И не по своей воле ведь пропал однозначно. Не мог вот так не появиться в заранее оговоренном с ней месте без предупреждения. Он знал, насколько важны полученные им от одного довольно влиятельного восточного руководителя средства на дальнейшие разработки. Он как раз должен был перевезти их из Азии в Германию, в которой предполагалось вести всю деятельность.

И пропал. Бесследно пропал. Словно испарился человек при перелете из одной страны в другую.

Впрочем, разве не ожидала она чего-то подобного все эти годы? Так что следовало теперь собраться и приступить к запасному плану, который у нее, несомненно, был на такой случай. На случай, когда она останется совершенно одна против… а она и сама не знала точно, против кого именно. Слишком много кандидатов и в то же время ни одного конкретного имени, которого она гарантированно должна была опасаться.

Иногда, правда, на ум приходило одно. Не имя даже, а кличка. Прозвище, данное ею же своему подопытному. Но тот уже несколько лет как не мог нанести вреда своей бывшей хозяйке.

Ярославская с грустью и одновременным негодованием думала о его смерти. Умела бы плакать, наверное, не сдержала бы слез. В особые минуты ностальгии по безвозвратно ушедшим временам ее царствования на родине профессор размышляла о том, что могла бы согласиться на то, чтобы лишиться левой руки или ноги, но иметь возможность и дальше совершенствовать свое творение. Свое лучшее творение. Сколько надежд сгинули вместе с новостью о его смерти в тюрьме. Пусть даже доктор поначалу и не поверила ей. Ну не могли убить ее нелюдя ни условия тюремного содержания, ни другие заключенные. Ее шедевр мог голыми руками и зубами разорвать кого угодно на части. Она собственными глазами видела результаты его ярости. Если только исподтишка и с далекого расстояния, потому что этот зверь обладал настолько тонким и чутким слухом, что к нему невозможно было приблизиться неслышно.

В ту ночь, когда Покровский принес послание от информатора об уничтожении нелюдя, Ярославская долго еще сидела перед окном, глядя на луну и редкие блеклые звезды, скрытые облаками, и сжимала в руках единственное оставшееся у нее фото. С него хмуро исподлобья смотрел высокий широкоплечий мужчина с обнаженным мускулистым торсом и сильными крепкими ногами. Ее лучшее создание, ради которого она поставила на кон так многое и которое так нелепо потеряла. Кажется, она могла любоваться им долгие часы. Нет, не как женщина мужчиной, но и не как мать пропавшим без вести сыном. Все же доктор никогда не опустилась бы до подобных мыслей — ставить в один ряд себя и этого недочеловека. Но как Пигмалион, скрупулезно по сантиметру лепивший свою прекрасную Галатею. Отличие в ее ситуации было не в распределении мужской и женской роли, а в том, что она не могла опуститься так низко, чтобы полюбить нечто искусственное, своеобразного биоробота, созданного ею же. И в то же время она все же кое-что любила в нем. Ту частицу себя, которую вложила в свое творение. Свои усилия и бессонные ночи, проведенные с пробирками в центре. А еще свою власть над ним. Над тем, кто объективно был сильнее нее в сотни раз. И если Пигмалион молил богов о том, чтобы те снизошли и оживили его скульптуру, то Ярославская упивалась осознанием того, что сама и являлась богом нелюдя. Беса, имя которого даже самые матерые ее охранники произносили с явной дрожью в голосе.

* * *

В висках шумело. Точнее, в них гудело так, словно каждую секунду где-то совсем рядом с ней проносился на бешеной скорости товарный поезд. Ярославская осторожно выдохнула и прижала пальцы к голове, пытаясь унять этот гул, заглушить боль от него, так отвратительно стучавшую в черепной коробке.

Несколько мгновений на то, чтобы понять, где она находилась… и ничего. Глаза не видят ничего в абсолютной тьме, и, кажется, она где-то обронила свои очки. Осторожно выставить руку перед собой и пошарить по полу в поисках пропажи. Ничего на расстоянии вытянутой руки. Да и навряд ли в этом кромешном мраке они могли помочь. Все еще слезящиеся после перцового баллона глаза отказывались различить хоть какие-нибудь силуэты. Точно. Она вспомнила, что кто-то брызнул в ее лицо перцовым баллончиком. Эта дрянь, ставшая таким модным средством защиты там, за границей. Хотя с чего она взяла, что сейчас находится именно у себя на родине, Ангелина не знала. Возможно, чутье. Уж что-что, а интуицией профессор обладала великолепной. Значит, все же нашли. Сначала Покровского, потом и ее. Точнее, сдал ее Захарушка дорогой. Тот самый, что долгие годы верой и правдой. Впрочем, даже не удивилась Ярославская. Она сама бы не стала рисковать собственной жизнью и здоровьем ради кого бы там ни было. Тем более ради бесталанного телохранителя. Неплохо было бы выяснить, кто именно ее нашел. Понятное дело, совсем скоро она обязательно увидит похитителей и их требования. Возможно даже, они будут знакомы ей, но все же неплохо было бы заранее знать своего противника, чтобы выбрать нужную линию поведения. И как бы хотелось доктору, чтобы только не заговорили с ней сейчас на родном великом и могучем. Вот их она боялась больше всего. Своих. Русских. Тех, что могли и официально посадить за все ее прошлые дела, а могли и, как говорится, по-тихому расправиться с профессором, предварительно узнав у нее как необходимые коды от нескольких сейфов, в которых хранились ее бесценные образцы исследований, так и другую важную информацию.

Нет, не боялась Ярославская пыток. Для нее ни отрубленные конечности, ни отрезанный язык, ни выколотые глаза не могли принести и половины той боли, которую она могла испытать, лишившись своего детища.

Так она думала, пока вдруг не загорелся яркий свет над головой. Яркий настолько, что она резко упала на колени, прикрывая глаза ладонями, кажется, их выжигало этим светом, и сейчас они полыхают самым настоящим огнем. Понадобилась пара минут, чтобы медленно отнять руки от лица и дать себе привыкнуть к этому освещению. Пара минут, чтобы вдруг осознать, что она ощущает запахи, множество запахов. Казалось, на нее они обрушились одной сплошной волной, и Ярославская даже застыла, пытаясь понять, что же именно учуял ее нос.

И несколько раз резко открыть и закрыть глаза, пока в них не потухает то самое пламя боли, чтобы позволить себе медленно оглянуться вокруг, изучить обстановку… и показать тому, кто явно следил за ней, тому, кто включил свет, что она не сломлена, и что ему не удастся напугать саму Ярославскую своими дешевыми кинематографическими приемами. Кажется, в подобных картинах и снималась ее дочь. Впрочем, доктор не была уверена, так как не видела ни одного фильма с ее участием, не желая смотреть на этот позор той, кто должна была продолжать ее династию… а сумела стать не более чем высокооплачиваемым, но все же клоуном. Скоморохом, ни дать ни взять.

Клетка. Она находилась в самой настоящей клетке с металлическими решетками с трех сторон. И на какой-то короткий миг Ярославская остолбенела и зажмурилась снова, пытаясь понять происходящее. Пытаясь найти объяснение увиденному и чувствуя, как начинает зарождаться в груди паника. Только сейчас. Только в эту минуту, когда обнаружила себя в своей собственной клинике. Но этого не могло быть, потому что ее сожгли. Ее разрушили без остатка много лет назад, уничтожив до основания дело всей ее молодости.

Словно какой-то плохонький сон, откровенный сюрреализм, который понимаешь мозгом, но из которого не можешь выбраться самостоятельно. Так она умела. Выводить себя из любого, самого страшного кошмара неким толчком сознания, заставляла пробуждаться себя ровно за несколько минут до будильника или за мгновение до того, как произойдет нечто, невыносимо пугавшее ее в редких и беспокойных снах. Вот и сейчас мысленный пинок самой себе с закрытыми глазами, позволяя отдышаться и одновременно прокручивать в голове имена не только тех, кто когда-либо имел отношение к ее лаборатории и мог знать обустройство самого научного центра настолько хорошо, но и тех, кто после известных событий остался в живых.

Тщетно. Ярославская злилась на собственную память, так предательски подставившую ее. Она не понаслышке знала, что человеческий мозг способен запомнить гораздо больше информации, чем проанализировать ее моментально, и уже сейчас существуют определенные методики по выуживанию из памяти этой скрытой самим же мозгом по разным причинам информации. И непроизвольно зашипеть от вернувшейся в виски лихорадочной пульсации. Но чем дольше напрягается доктор в бесполезной попытке поймать собственные воспоминания, тем яростнее, тем отчаяннее эта боль.

А затем она решила прислушаться. Не более того. Не открывая глаз, потому что вдруг стало страшно. Потому что вдруг необъяснимый ужас коснулся ледяными щупальцами спины. Нет, не предчувствие. Гораздо хуже. Она услышала это. Она с отчетливой ясностью услышала в своей клетке, расположенной в длинном узком коридоре здания научного центра… или его имитации то, чего там не могло быть по определению. То, от чего все ее инстинкты вдруг взорвались предупреждением. То, от чего перехватило дух и одновременно будто замерло сердце. Волчий вой. Громкий волчий вой, сопровождавшийся угрожающим звериным рычанием.

Она вспомнила. Проклятая память выдала нужную информацию. Черные глаза, полыхнувшие ненавистью ровно за секунду до того, как в лицо брызнула струя химикатов. Ее нелюдь жив и нашел ее.

ГЛАВА 12. АССОЛЬ

Я стояла перед зеркалом, прибитым к стене моей клетки, и смотрела на свое отражение. Ненавистная слабовольная тварь. Загнанное животное и то имеет больше гордости, чем я. Потому что ни о чем не жалела. Потому что не раздирало меня чувство, что не должна была позволить, что надо было убить его там или горло себе перекромсать. А не дать себя поиметь как подопытную самку. Ту самую, какой он и хотел меня сделать.