Второй год новой эры

– Да, мадмуазель Вилар, – с легкой насмешкой ответила Ляля, кормившая в тот момент грудью маленького Петра, – это действительно так, как и то, что солнце встает на востоке. Ну и что с того дальше?

– А с того то, мадам Ляля, – волнуясь сказала Сабина, – что я хотела бы войти в вашу семью на правах второй старшей жены…

– Да ну, – усмехнулась Ляля, – а вы, милочка, знаете о том, что в отличие от других семей, в семье шамана Петровича и так уже не одна старшая жена? Так уж повелось, что я главная старшая жена, Фера – старшая жена-Лань, Алохэ-Анна – старшая жена-полуафриканка, и что все мы втроем прекрасно ладим и их мнение по брачному вопросу такое же обязательное, как и мое. И наш муж любит и ценит нас всех троих совершенно одинаково. А четвертая старшая жена нам уже не нужна. Если хотите, мадмуазель, можете претендовать на должность обычной жены. Но если не хотите, можете не претендовать… Вот Ольга тоже претендовала, а в итоге стала старшей женой Валеры. Теперь нарадоваться не может, что не связалась с такой стервой как я.

– Да нет, мадам Ляля, почему же, – вздохнула претендентка, – пусть будет обычная жена, я согласна. Только хотелось бы подчиняться только вам и больше никому…

– А вот это лишнее! – заявила Ляля. – У нас семья, а не военный отряд, и жены в ней не подчиненные, выполняющие служебные обязанности, а добрые подруги, выполняющие домашние обязанности в охотку и по доброму желанию. Наша цель – это не установления семейного главенства, а создание в коллективе такой атмосферы, чтобы наш муж, приходя домой, отдыхал душой. Да и нам самим так жить гораздо приятней, чем, если бы мы принялись делить между собой какую-то там «власть». Ты поняла, или объяснить доступнее?

Выслушав такую отповедь, Сабина извинилась за беспокойство и ушла. Но на следующий день она вернулась и сказала, что готова на все. Отплытие было уже на носу, Петровичу, Ляле и прочим, выступающим в морской поход, было не до очередной претендентки в жены, и решение вопроса было отложено до конца плаваний, или, по крайней мере, до возвращения из рейда за белой глиной. А пока мадмуазель Сабина пусть поживет на испытательном сроке вместе с Фэрой, Илин и Мани, попробует подружиться с родными и приемными дочерьми Фэры, мнение которых немаловажно, и лишь потом можно будет говорить, достойна она войти в семью шамана Петровича или нет.

Итак, к утру пятого мая «Отважный» был спущен на воду, отведен к заводи у Старой пристани и там, поскольку даже в каменном веке с пустыми руками в гости не ходят, загружен подарками для клана Северных Оленей. Поскольку свой металл, и это еще в лучшем случае, в племени должен был появиться только в конце лета, в основном подарки состояли из деревянных и гончарных изделий. Выточенные из липы гребни, липовые же деревянные ложки, а также керамические горшки и блюда-сковородки были вполне пригодны для того, чтобы варить еду на открытом огне или на углях, а не путем забрасывания в кожаную емкость раскаленных камней. И опять же, там где суп, пригодятся и ложки. Ну и, конечно, драгоценнейшие в местных условиях запасы соли и жидкого мыла с запахом хвои. Когда Северные Олени имели такую возможность, они были весьма чистоплотны, а мыло для гигиены подходит куда лучше, чем разведенная водой древесная зола. Вождь Ксим и прочая родня Фэры должны были достаточно высоко оценить эти подарки и оказать всю посильную помощь в добыче белой глины.

Был в этом наборе и еще один подарок, правда, не столь ценный. В вечное изгнание отправлялась мадмуазель Жебровская. Все-таки вожди вместо стандартного «иди на все четыре стороны» гуманно прописали этой особе ссылку в племя Северных Оленей без права возвращения обратно. В том, что по местным меркам это действительно крайне гуманный ход, и самой Жебровской и Сергею Петровичу с Лялей предстояло убедиться в самом ближайшем будущем. А пока этапируемая преступница выглядела ужасно расстроенной и заплаканной, как будто ее как минимум отправляют на гильотину. Она-то до самого последнего момента рассчитывала, что вожди сжалятся, смилуются и не станут отправлять ее к дикарям.

Зато остальные участники похода пребывали в хорошем настроении. Гуг и участвующие в походе полуафриканки были полны гордости и оптимизма, да так, что их носы задирались до небес. А то ведь как же – шаман Петрович отобрал их в элиту элит, команду плавучего дома, которому нипочем никакая вода, и который движется куда хочет тарахтящим духом мотора. В то же время Сергей Петрович предчувствовал, что ему придется помучиться с необученной командой, но в любом случае он был уверен в своих силах. Ведь первое плавание у них выходило чисто речным, и в ходе его команда могла поднабраться опыта перед морскими походами. Хотя… осенью ведь Алохэ-Анна и некоторые ее товарки уже участвовали в морском походе за солью, причем с точки зрения погоды не в самое лучшее время, и показали себя в качестве матросов самым наилучшим образом. Именно поэтому на этот раз команда «Отважного» и была по большей части укомплектована полуафриканками. Что же касается Ляли и Люси, то первая уже имела опыт одного большого похода и всемерно доверяла своему мужу, а вторая, если и волновалась, но ничем не выдавала своего волнения, потому что не хотела показывать свою слабость перед мужем и его младшими женами. Для них она всегда должна оставаться высшим существом и образцом для подражания.

Итак, под приветственные крики провожающих полуафриканки выбрали якоря, отдали швартовы и оттолкнули корабль шестами от пристани, разворачивая его носом на выход из Ближней. Едва это было сделано, Сергей Петрович запустил мотор, после чего на малом ходу вывел «Отважный» на речной простор Гаронны. Первый в этом году поход начался.

Тогда же и там же

Люси д`Аркур – медсестра, замужняя женщина

Стою на палубе и смотрю задумчивым взглядом на проплывающий мимо пейзаж. Подумать только – это та же самая Франция! И вот ведь странно – я ощущаю сожаление, что в моем мире все это безнадежно обжито людьми… Асфальтированные дороги, огороженные набережные, и кругом – суетливая цивилизация в виде домишек, кафешек, магазинчиков, газозаправочных станций… Дикая природа нравится мне гораздо больше. Она заряжает энергией, бодрит и неизменно радует глаз. Она создает ощущение свежести, юности и непорочности. Говорят же «девственная природа»… Так весь этот мир – девственный, не испорченный технологическим прогрессом… Какой тут воздух! Я когда-нибудь смогу надышаться? Каждый вдох – словно глоток эликсира бессмертия.

С некоторых пор я стала понимать, как мне повезло, и теперь ощутила это особенно остро. Стать участницей чуда, по-настоящему попасть в Каменный Век! Стать свидетельницей зари человечества… Познакомиться с такими необыкновенными людьми, которым удалось исподволь, без давления, фундаментально изменить мое мировоззрение! «Ага, – саркастически подсказывает мое второе Я, уже не воинствующее, способное только на ехидные замечания, – и забеременеть от мальчишки-дикаря, который даже читать не умеет, выйти за него замуж и составить его гарем!»

«Ну и что! – отвечаю я своему второму Я (о да, я научилась отстаивать перед ним свое мнение) – зато я счастлива! Все оказалось совсем не так, как я думала вначале. И замужем быть удобно, и в гареме весело, и муж у меня замечательный, горячий, влюбленный в меня по уши!»

«Ну-ну…» – лениво хмыкает второе Я и замолкает. Вот и пусть молчит! И не мешает мне наслаждаться моментом.

А момент действительно эпический. Ничего не могу с собой поделать – чувствую я себя настоящей принцессой… Стою на палубе, машу остающимся на берегу, шлю самым дорогим воздушные поцелуи – мадам Марине, Ольге. Супруг обнимает меня за талию, то и дело трется носом о мою голову. Он гордится мной… Любит обнимать меня вот так, всем напоказ. Я поначалу смущалась, а потом перестала. Нравятся мне его прикосновения… И, между прочим, я им тоже горжусь! О таком муже можно только мечтать. Все, как я хотела – и животик мой слушает, и капризы исполняет, и с радостью разделяет все мои постельные пристрастия… Добрый он, сильный, справедливый, умный – даром что дикарь. Уверена – родись он моим современником – учиться ему в Сорбонне… Все острее я осознаю, как он дорог мне. И чего я так сопротивлялась? Сейчас сама себя не понимаю…

Он стоит за моей спиной и легонько покусывает мое ухо. Но на нас никто не смотрит. Мы покидаем «родимый берег»… Момент торжественный, и непроизвольно я начинаю мысленно просить у небес благословения нашему предприятию. Я знаю, что они, небеса, благосклонны к нам…

7 мая 2-го года Миссии. Понедельник. Полдень. коч «Отважный» двигающийся вверх по течению реки Дрон, притока Дордони, окрестности современного города Ла Рош Шале.

Истину, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, Сергей Петрович знал давно, но теперь он мог еще раз убедиться в ее справедливости на собственном примере. Если сравнивать зимнее лыжное путешествие и нынешнее плавание, то даже против течения под мотором он делает день за три – то есть за светлое время от одной якорной стоянки до другой проходя расстояние, равное трем зимним лыжным переходам. И при этом обстановка почти курорт, знай себе держись чуть в стороне от стрежня, где самое быстрое течение и следи, чтобы не нарваться на плывущую навстречу корягу, ствол дерева, утопший комлем в иле или топкую илистую отмель. Правда, последнее, при минимальной осадке коча, идущего в неполном грузу, это уж вряд ли. Такие отмели, с глубинами меньше чем по пояс, видны издалека – и по изменению цвета воды, и по бурлящим над ними перекатам.

Но иначе зачем еще нужны впередсмотрящие, которые парами в две смены стоят на баке, меняясь через каждый час. С места рулевого, если вытянуть шею и привстать на цыпочки, Сергей Петрович может увидеть две обтянутые кожаными мини-юбочками очень загорелые задницы. Иногда это его молодые полуафриканские жены Ваулэ-Валя и Оритэ-Оля, а иногда это еще более молодые жены Гуга Каирэ-Кася и Суэрэ-Инна. Сергей Петрович сначала удивлялся – почему Марина Витальевна все-таки разрешила выйти замуж этим двум голенастым костлявым цыпам, но потом понял, что по-иному никак не получалось, потому что обе эти юные полуафриканочки, уже познавшие мужчин и нашедшие в них особую сладость, активно искали мужского общества…

Искали они его ровно до тех пор, пока с помощью женсовета не нашли его в объятьях Гуга. Вот он, мускулистый красавчик, похожий на молодого Шварценеггера, стоит с копьем в руке и, в отличие от своих жен-впередсмотрящих, вглядывается не вперед прямо по курсу, а в заросший плакучими ивами отлогий берег по правому борту. При этом он постоянно морщится, потому что тарахтение мотора мешает ему вслушиваться своим чутким слухом первобытного охотника в то, что творится в лесу. К тому же Майга, ранее дремавшая в некоем подобии будки, устроенном на корме, вылезла из своего убежища и обратила морду в ту же сторону, в какую был обращен внимательный взгляд Гуга. Видя такое единомыслие между охотничьей собакой и человеком, который тоже был прирожденным охотником, Сергей Петрович передал штурвал Алохэ-Анне, которую он успешно обучал на рулевого, и подошел к Гугу, спросив того, что его насторожило.

– Там охота, – указал Гуг рукой в сторону берега, – очень плохая охота. Очень много охотник за один человек. Человек бежать к берег река, охотник бежать за ним. Быстро бежать, скоро быть здесь.

– Ляля, – крикнул Петрович в трюмный люк, – оставляй готовку и малыша на девочек, бери свою «Сайгу» и моего «Мосина» и лезь наверх. У нас неприятности…

Примерно через минуту из люка появилась Ляля, нагруженная «Мосиным», «Сайгой», а также несколькими брезентовыми подсумками, половина которых была битком набита патронными пачками к Мосину, а оставшиеся снаряженными пятипатронными магазинами к «Сайге». Слова Гуга она слышала, и что такое люди, которые охотятся на людей, представляла себе прекрасно. Если такие объявились по соседству, то от этого соседства нужно как можно скорее избавляться. Следом за Лялей наверх поднялись Ваулэ-Валя и Оритэ-Оля, вооруженные мачете-кукри и своими знаменитыми резными дубинками. Уже после них появилась мадам Люся собственной персоной, за неимением другого оружия вооруженная медицинской сумкой.

– Что случиться, мсье Петрович? – спросила она. – Какой опасность грозить нам?

– Пока не знаю, Люся, – ответил Сергей Петрович, – но твой муж встревожен, а я доверяю его чутью. Он говорит, что в том лесу творится что-то нехорошее. Люди охотятся на человека, и жертва бежит как раз в нашу сторону.

– Моя мужа опытный, он здесь родиться, – с гордостью сказала Люся, – и он знать, когда опасность, а когда нет.

Немного помолчав, Сергей Петрович добавил:

– Не знаю, может, местные изгнали кого-то из своего клана, как мы Жебровскую, и теперь прогоняют его подальше, а может, все не так однозначно и на наших глазах готова разыграться жестокая трагедия с невинной жертвой и злобными убийцами… В любом случае нам надо быть наготове.

В этот момент Гуг, призывая к вниманию, поднял вверх левую руку, правой продолжая сжимать свое копье.

– Он уже совсем близко, – решительно произнес он, – моя чуять. Сейчас!

Не успел Гуг договорить, как ветви кустов на берегу раздвинулись – и в воду спрыгнуло завернутое в какое-то тряпье похожее на гоблина невероятно грязное и голоногое существо, прижимавшее к груди какой-то сверток. Высоко, подобно цапле, вздымая вверх ноги из-под которых расплескивались веера серебристых брызг, оно побежало по прибрежной отмели по направлению к «Отважному». Это спасающееся бегством существо голосило полным ужаса отчаянным криком, который звучал как-то вроде «У-ю-ю-ю-й» и поминутно пыталось обернуться, чтобы посмотреть назад, в сторону преследующей его опасности.

Поскольку такие штучки на бегу, особенно по пересеченной местности, чреваты различными конфузами, то в тот момент, когда воды было уже по колено и бежать стало уже трудновато, существо запнулось о какую-то подводную корягу или камень и во весь рост с громким плеском рухнуло в воду. Впрочем, долго разлеживаться в воде это существо не стало и, вскочив на ноги, прихрамывая и ковыляя, направилось в прежнем направлении. При этом сверток, который это создание тащило на руках, разразился отчаянным воплем напуганного, промокшего и хлебнувшего воды человеческого младенца, который требовал по отношению к себе более деликатного обращения.

Будто в ответ на этот крик, в прибрежных кустах раздался многоголосый торжествующий охотничий клич примерно полутора десятков мужских глоток, после чего мгновение спустя преследователи начали выскакивать на отмель вслед за беглецом. Они выглядели как самые обычные охотники каменного века. Вот один из них, здоровенный мускулистый детина, которому прекрасно подошло бы прозвище «Большой Хряп», широко размахнулся, будто собирался запустить свое копье на низкую круговую околоземную орбиту, и швырнул его в сторону беглеца. Но здоровенная оглобля лениво описала в воздухе довольно крутую дугу и плюхнулась в воду в десяти шагах позади спасающегося бегством существа.

Беглец, который зашел в воду уже по пояс, услышав всплеск от падения этого копья, еще раз взвизгнул и пустился вплавь, стараясь удерживать над водой головку ребенка. Вслед за предводителем метать копья принялись и другие преследователи, впрочем, с тем же нулевым результатом. Тяжелые ударные копья, несмотря на силу, с которой они были запущены, могли пролететь в воздухе не больше пятнадцати-двадцати метров, а расстояние до цели было раза в два большим. Но на этом преследователи останавливаться не собирались. Освободившись от копий, охотники один за другим входили в воду по пояс и пускались вплавь, собираясь преследовать спасающееся бегством существо хоть на другом берегу, хоть на речном дне. При этом надо было учитывать, что в отличие от жертвы охотники гребли обеими руками, а потому плыли значительно быстрее и расстояние между преследователями и преследуемым начало быстро сокращаться. Исход гонки был предрешен, тем более что отчаянно загребающий беглец уже не успевал перехватить коч, оставшись у него за кормой.

Сергей Петрович, наблюдавший за беглецом, машинально отметил, что на нем, за исключением оленьей безрукавки мехом внутрь, была действительно надета затрепанная до невероятности одежда из ткани, а не из шкур, что могло означать, что их полку пришельцев из будущего опять прибыло как минимум на одну единицу.

– Право на борт и полный газ, – скомандовал он Алохэ-Анне, – разворачиваемся на обратный курс и идем на выручку. Всем остальным полная боевая готовность. Если эти ублюдки полезут на борт, то сразу бейте по рукам, и не дубинками, а мачете.

Вождь племени Огня не собирался встревать во внутренние разборки местных кланов, если, конечно, беглец сам не доберется до племени Огня и не попросит убежища, но при этом он считал своим правом и обязанностью оказать помощь любому пришельцу из будущего, вплоть до применения против его обидчиков грубой вооруженной силы. Обидчики тоже не собирались сдаваться и уже почти настигли беглеца, когда на них, в буквальном смысле этого слова, наехал корпус коча.

Сергей Петрович тревожился напрасно; плывущие охотники – это не дельфины и не пингвины, они не способны разогнаться под водой так, чтобы запрыгнуть на борт больше чем на метр, возвышающийся над водой. В то же время длинные шесты, которыми полуафриканки при причаливании-отчаливании отталкивались от дна, с большим успехом лупили по выступающим над водой головам. Эти болезненные, но неопасные для жизни, удары заставили преследователей растерять весь свой кровожадный порыв и стараться держаться подальше как от легшего в дрейф коча, так и от объекта их преследования, приблизившегося вплотную к высокому борту.

И только «Большой Хряп», видимо, решил во что бы то ни стало дотянуться до беглеца. Гуг уже почти вытянул наверх брошенную за борт веревку с узлами, за которую одной рукой уцепилось спасающееся от преследователей существо, второй рукой прижимающее к себе слабо пищащий сверток. Все уже перевели дух, как вдруг предводитель преследователей, проплывший под водой пару десятков метров, вынырнул у самого борта и успел ухватиться за повисшую над водой лодыжку, намереваясь сдернуть почти спасенного обратно в воду. Но тут Ляля перевесилась через борт и устроила «Большому Хряпу» быстрый и страшный конец, с расстояния в метр, выстрелив ему в лицо волчьей картечью из «Сайги». Самый упорный из всех преследователей отпустил ногу беглеца и нырнул в последний раз, больше не показавшись и оставив на поверхности воды большое расплывающееся кровавое пятно. Счастье остальных охотников, после такого конфуза направившихся обратно к берегу, что в этой европейской речке не водились ни акулы, ни пираньи, а то сожрали бы всех и не поморщились.

Тогда де и там же.

Виктор де Легран, французский дворянин 16-ти лет от роду, год рождения 1777-й

Последние три месяца своей жизни я словно бы застрял в дурном сне, от которого никак не могу проснуться. Со мной случилось столько страшного, невероятного, и снова страшного, что для одного человека это слишком, тем более если этот человек – всего лишь молодой юноша, выросший в дворянском поместье в неге и заботе, не знавший тягот и трудов, не нарастивший мускулов и не имеющий никакого опыта выживания в условиях отсутствия всяческой цивилизации, которые, ко всему прочему, еще подразумевают присутствие в этих первозданных лесах совершенно ужасных дикарей с кошмарными людоедскими ритуалами… Американские индейцы по сравнению с местными аборигенами выглядят как вполне цивилизованные люди.

Однако начну обо всем по порядку. Разве мог я подумать, что беззаботное существование в нашем имении, расположенном в благословенной солнцем Аквитании неподалеку от маленького городка Эшурньяк, закончится однажды так страшно и трагически? Всему виной эта революция, которая началась как борьба за справедливость, но очень быстро превратилась в торжество террора и кровавую вакханалию. Четырнадцатого сентября одна тысяча семьсот девяносто третьего года все дворяне вроде нашего семейства были объявлены подозрительными, то есть врагами французского народа, и по всей стране без устали заработали гильотины. Направляли процесс разъехавшиеся по провинциям депутаты Конвента, иначе именуемые комиссарами.

А тут кому как повезет. В Нормандии Робер Ленде добился умиротворения без единого убийства, а в Лионе отставной странствующий актер Колло д’Эрбуа и бывший начальник колледжа Жозеф Фуше применяли частые массовые расстрелы, потому что гильотина работала недостаточно быстро. У нас же все было середина на половину, и скорость работы гильотины наших монтаньяров устраивала, но и без дела она у них тоже не простаивала. Отец чувствовал, что за всеми нами однажды тоже придут.

«Они сумасшедшие, – повторял он, меряя шагами комнату и с беспокойством поглядывая в окно, – они просто маньяки. Пока они не утопят всю Францию в крови, они не успокоятся…»

«Анри, неужели ничего нельзя сделать? – с тревогой спрашивала матушка, сидя на диване с маленьким Филиппом на руках. – Уехать, например?»

«А, бесполезно! – махал рукой отец. – Они контролируют все дороги. Если нас поймают, то уж точно казнят, как поймали и казнили короля. А так хоть есть маленькая надежда, что о нас забудут…»

Мать прикусывала губу, чтобы не продолжать этот разговор, всегда вызывавший у нее панику. И мы просто ждали. Ждали неизвестно чего, какой-то определенности, что ли, при небогатой альтернативе «казнят – не казнят». И, самое главное, мы не чувствовали за собой никакой вины, за которую нас стоило бы казнить. Разве может быть человек виновным в том, что он родился дворянином, а не, к примеру, пастухом или земледельцем?

Но этот день, которого мы так боялись, все же настал. Они пришли. Отец увидел их в конце ведущей к нашему дому аллеи. В вечерних сумерках они ехали на лошадях – грозные, уверенные в своей благородной миссии – неумолимо приближаясь к нашему дому. Впереди, на крупном коне восседал их предводитель, подпоясанный трехцветным шарфом депутата Конвента.

Отец замер, вглядываясь, потом смертельно побледнел и, выпрямившись, сказал до жути изменившимся голосом:

– Уходите все. Бегите в лес, хоть куда-нибудь! Они не пощадят никого. Торопитесь! Пока они будут заниматься мной, вы успеете скрыться.

Мать засуетилась. Она то и дело роняла вещи, ее трясло. Я быстро накинул на себя теплый кафтан, повесил на пояс фамильную шпагу и кинжал, сунул в карман огниво. Затем я взял на руки маленького Филиппа. Мать наскоро накидала в корзину кое-какой провизии, после чего мы украдкой вышли через черный ход. В последний момент мать бросилась на шею отцу, который сжимал в руках свой охотничий мушкет. Все происходило молча, и это еще усиливало ощущение беды; в тишине казалось, что сам воздух настолько тяжел, что давит на плечи. Попрощаться со мной у отца уже не было времени. В дверь колотили тяжелыми кулаками: «Откройте, именем Революции!»

– Береги Филиппа! – только успел мне крикнуть отец, захлопывая за нами дверь. Потом, когда мы уже удалились на приличное расстояние, позади нас раздался громкий выстрел. Это отец попытался подороже продать свою жизнь. Навсегда мне запомнился этот звук – означавший, что жизнь уже никогда не будет прежней. И по сей день этот звук преследует меня в ночных кошмарах…

Мы побежали. Страх подгонял меня – казалось, так быстро мне бегать еще не приходилось. Даже годовалый братец, доверчиво прижавший к моему плечу свою кудрявую головку, не мешал мне переставлять ноги с огромной скоростью. Я убегал от смерти.

Но мать все время отставала.

– Быстрей, мама! – подгонял я ее, вынужденно замедляя бег. При этом меня окатывала липкая волна страха – казалось, стоит остановиться, и уже не спастись.

Я вспомнил, что несколько лет назад мать сломала ногу, неловко поскользнувшись на паркете. Перелом, обработанный хорошим лекарем, благополучно сросся, но мать часто жаловалась на боль в пострадавшей ноге. Наверное, и сейчас ее нога болела от непривычной нагрузки и мешала ей бежать. Все больше становилось расстояние между нами. Впереди, темным контуром на фоне розовато-серого закатного неба, темнел спасительный лес – он олицетворял для нас спасение, жизнь, надежду. Когда-нибудь беспорядки закончатся – и мы вернемся… Только бы пережить это ужасное время, когда на гильотине казнят всех без разбору – даже таких молодых юношей, как я! Некстати вспомнилось, что через два дня мне должно исполнится шестнадцать. Доживу ли я до этого? Я должен. Я спасусь. Мы будем жить! Не достанет нас нож гильотины – нет, мы не дадимся, мы спрячемся, мы переждем эти черные дни. Пусть будет трудно выживать в лесу, но мы справимся. Я готов сражаться с дикими зверями и питаться корой и листьями – но лишь бы не смерть на эшафоте… Подумав об этом, я непроизвольно вздрогнул от леденящей волны, что прошла по моему позвоночнику. Мне отчетливо представилось сверкающее лезвие машины смерти – равнодушного механизма для убийства людей. Отец! Я знал, что он был впутан в какие-то политические дела – что ж, таким был мой отец, он не мог оставаться в стороне от происходящих событий. Нас с матерью тоже бы казнили, а маленького Филиппа, наверное, отдали бы в приют…

Отец дал нам шанс спастись. Пока «они» будут обыскивать дом, мы успеем скрыться под сенью темного леса. Каким зловещим и мрачным этот лес казался мне ранее, когда, бывало, вечером смотрел я на него из окон нашего особняка! И каким приветливым, сочувствующим и добрым выглядит он для меня теперь… Только бы быстрей добраться до него – а там нас уже вряд ли найдут, да и искать, скорее всего, не станут.

Я оглянулся. Мать сильно отстала. Я огромным усилием заставил свои ноги остановится. Стараясь немного отдышаться, я с тревогой смотрел, как мать, выбиваясь из сил, старается нагнать меня. За ее спиной сквозь редкие ветви деревьев я видел оставленный нами особняк. Было видно, как дверь, через которую мы совсем недавно вышли, открылась, и вскоре пространство за домом заполнилось огнями факелов – это «они», расправившись с отцом, вышли искать нас… Зубы застучали от ужаса – смерть дохнула мне в лицо могильным холодом, запахом тлена и плесени… Я подошел к матери и взял ее за руку.

– Мама, быстрей! – с отчаянием сказал я. – Иначе нам всем конец.

Видимо, по моему голосу мать поняла, что я увидел нечто недоброе за ее спиной – и оглянулась. И тут же она споткнулась о какой-то пень и с размаху упала на траву. Я услышал слабый вскрик – и от этого звука все оборвалось в моей душе. Я сделал рывок в ее сторону, в то же время продолжая держать в поле зрения тех, кто вышел из нашего дома – их самих мне не было видно, но яркий свет факелов хорошо указывал их местоположение.

– Уходи! – закричала мне мать. Она даже не пыталась подняться. – Я не смогу больше бежать! Спаси Филиппа, Виктор, умоляю тебя! Храни вас Господь, дети мои!

– Мама, идем, ну идем же… – взмолился я, – лес уже совсем рядом, он укроет нас и там ты отдохнешь.

– Уходи же! – закричала мать страшным, истошным голосом. – Уходи! Уходи! Уходи!

– Нет, мама, – сказал я; продолжая удерживать одной рукой Филиппа, я протянул матери руку, – или мы уйдем вместе, или я никуда не пойду.

Я помог матери подняться на ноги и, придерживая ее, хромающую, рукой за талию, пошел вместе с ней по тропе под темный покров леса. «Они», кажется, еще бродили с факелами вокруг дома, думая, что мы спрятались в ближайших кустах.

Придерживая ослабевшую мать, я благодарил Бога за то, что она у меня была худенькая, словно воробушек, иначе бы я, наверное, не справился. Преодолевая последнее расстояние до леса, ноги, я старался не думать ни о чем.

У меня будто открылось второе дыхание. Национальные гвардейцы едва ли будут прошаривать насквозь весь лес только для того, чтобы поймать напуганного мальчишку и слабую женщину. «Сами сдохнут!» – скорей всего, подумают они.

И вдруг мы пересекли какую-то невидимую черту. Все вокруг сразу изменилось. Стояла все та же непроглядная тьма, но как-то сразу очень сильно похолодало, чувствовалось, что кое-где пятнами на земле лежал снег, и лес вокруг стал другим, каким-то более мрачным и диким. К тому же по лицу меня стали то и дело бить ветви деревьев и кустов, а это значило, что мы шли уже не по человечьей, а по звериной тропе. Чем дальше мы шли, тем становилось холоднее, этот промозглый холод уже начал пробирать меня через кафтан. Единственное, что меня радовало в тот момент – это то, что позади не было слышно звуков погони.

Тяжело дыша, я остановился, чтобы попытаться оглядеться. Мать бессильно опустилась на землю рядом со мной.

– Виктор, – спросила меня она, – где мы?

– Не знаю, мама, – ответил я, – но точно знаю, что те, кто за нами гнались, пока от нас отстали. Я довольно часто ходил по нашему лесу, но не узнаю этого места. Думаю, мы поймем, где находимся, только тогда, когда взойдет солнце, а пока постараемся как можно дальше уйти в лес. А то мало ли что…

Всю ночь мы с матерью, стуча зубами, на ощупь шли по тропе. От холода не спасала даже взятая с собой теплая одежда. Было жутко, тревожно, мы почти не разговаривали, и даже маленький Филипп не хныкал, а только крепко прижимался ко мне. Лес казался мне странным – слишком густым и зловещим; нет, совсем не такой лес окружал нашу усадьбу, здесь даже пахло по-другому… Мелькнула мысль, что мы попали в какой-то сказочный мир, где обитают ведьмы и колдуны, злобные великаны и маленькие человечки. И чем дальше мы продвигались, тем сильнее укоренялось в моей голове это убеждение. Куда-то ведь мы явно попали! Однако свои подозрения я пока держал при себе.

Ночь была на удивление короткой, что еще раз подтвердило мои догадки. Мать, конечно же, не преминула высказать свое удивление. С изумлением мы смотрели, как в предрассветной мгле лес обретает очертания… чужой лес – теперь это стало окончательно ясно. «Виктор, Виктор, что это значит?» – бормотала мать, озираясь вокруг. Судя по тому, что мы видели и ощущали – пробивающаяся травка, пятна бурого снега в лощинах, резкие запахи хвои, коры, земли – здесь царила весна, а не осень. Но я тоже не понимал, что произошло. Конечно, было трудно поверить, что мы попали в сказочный мир, но другого варианта быть не могло. Выходит, сказки – это вовсе не выдумки. Теперь я стал героем одной из них… Мне придется сражаться с великанами, звать на помощь колдунов и спасать прекрасную принцессу… А как же мать с Филиппом? Что-то не припоминаю, чтобы какой-нибудь герой из сказки таскал за собой матушку и малолетнего братишку…

Словом, в голове моей был полный кавардак и неразбериха, и все еще не прошел страх преследования. Что если «они» тоже здесь, идут по нашим следам? Ну и ну… Хорошо слушать нянины сказки, лежа в теплой постели, но самому оказаться в одной из них – нет уж, это вовсе не так увлекательно, и даже весьма опасно…

Когда солнце засияло над кронами, мы еще раз убедились, что никакой Франции вокруг нас нет, а есть только сплошной и непролазный, страшный лес, без всяких признаков человеческого присутствия. Пожалуй, наши убийцы остались там, в нашем мире, навсегда потеряв шанс схватить нас и отправить на гильотину. И это не могло не радовать. Но, с другой стороны, мы оказались предоставлены сами себе, и наше выживание теперь зависело только от нас самих и того, что мы смогли прихватить с собой, собираясь в этот побег. Разумеется, я читал роман английского писателя Даниэля Дэфо о моряке по имени Робинзон Крузо, но у нас с матерью, к сожалению, не было под рукой разбившегося на скалах корабля, с которого можно было бы натаскать разных полезных вещей вроде плотницкого инструмента или мушкетов с пороховыми бочонками.

Краткая инвентаризация наших запасов установила, что огнестрельного оружия и пороха у нас с матерью не было вообще (это я и так знал), а холодное оружие было представлено фамильной шпагой нашего рода, боевым кинжалом и охотничьим ножом у меня, а также маленьким ножичком для пикников в корзинке у матери. Еще мать зачем-то взяла с собой свое рукоделие – недовязанную кружевную шаль, моток крепкой нити из русского льна и крючок для вязания. И это были все наши запасы, если не считать корзинки с небольшим запасом продуктов и бутылкой легкого вина. Ах да, чуть не забыл – в кармане моего кафтана нашлось машинально сунутое туда огниво, которое резко повышало наши шансы на благополучный исход, потому что я совершенно не рассчитывал добыть огонь трением двух сухих палок, а без огня в диком лесу, вы сами понимаете, никак не прожить. Одним словом, как единственный мужчина, я взял руководство на себя и сказал матери, что она теперь будет слушать меня так же, как раньше слушалась моего отца. В ответ она склонила голову и сказала, что будет делать все, что я ни прикажу и надеется, что ее сын будет добр к своей матери.

– Мадам Онорина де Легран, – сказал я матери, – я беру на себя руководство не для того, чтобы показать свое мужское главенство, а для того, чтобы мы с вами имели как можно больше шансов остаться в живых в условиях, когда остаться в живых просто невозможно.

В лесу, в тенистых овражках и лощинах лежали островки еще не растаявшего снега, хотя на полянах повсюду из земли уже вовсю пробивалась молодая травка и первые весенние цветы. Дойдя до одной такой поляны, мы с матерью развели небольшой костер и устроили пикник, благо сухого хвороста в лесу было хоть отбавляй. Но запасы продуктов корзинке должны были быстро закончиться, их могло хватить только на один раз, так что надо было думать, что мы будем есть после этого. Тогда я приказал матери употребить имеющийся у нее моток льняных нитей для того, чтобы сплести посредством того же вязального крючка силки для ловли мелких птиц. Еще льняная нить могла пригодиться для изготовления тетивы охотничьего лука, но я не был уверен, что сумею справиться с задачей изготовления совершенно прямых стрел, и найду, что использовать в качестве наконечника. Все дело в том, что без хороших стрел, которые летят туда, куда вам надо, а не туда, куда захочется им самим, изготовление самого лука теряет всякий смысл.

Забегая вперед, скажу, что впоследствии мне удалось изготовить стрелы из сухих пустотелых прошлогодних камышин, а наконечники – из мелких трубчатых костей птиц и зайцев, попавших в мои силки. Но все равно проку от моего охотничьего лука-однодревки было не очень много, потому что ни вепря, ни лося, ни даже оленя убить из него было невозможно, а годился он только для охоты на не очень крупную птицу с расстояния в двадцать-тридцать шагов. При этом при попадании в цель древко из камышины обязательно расщеплялось и костяной наконечник часто ломался. Хорошо хоть водоплавающей птицы по берегам небольших лесных озер водилось видимо-невидимо, и остаться совсем без добычи было трудно.

Но давайте обо всем по порядку. Попав в незнакомую лесистую местность, мы с матерью просто пошли по тропе, рассчитывая, что если здесь есть люди, то эта тропа обязательно приведет нас к человеческому жилью. Я уже не считал, что мы попали в сказку (вздор это все для малышей). Теперь я пришел к убеждению, что нас просто каким-то образом перенесло через атлантический океан, и мы находимся где-то на просторах североамериканского континента, еще не освоенных белыми людьми. В таком случае нам не грозило ничего страшнее встречи с краснокожими, с которыми у наших колонистов, между прочим, устанавливались довольно добрые отношения.

Но действительность оказалась страшнее любых моих представлений. Тропа, проложенная зверями, а не людьми, привела нас не к жилью, а к берегу небольшого лесного озерца, из которого эти звери пили воду. Поскольку моя мать очень устала, а Филипп наконец принялся нудно хныкать и просить есть, я решил, что это место ничуть не хуже любого другого, для того чтобы разбить тут временный лагерь. Ведь мы все равно не знали, в какую сторону нам следует идти. К тому же наши туфли оказались малопригодными для дальних переходов по дикой местности и начали разваливаться в самом начале. Надо было, собираясь к бегству, надеть прочные кавалерийские сапоги, но они очень тяжелые и в них было бы трудно бежать. Так в самом начале нашего путешествия мы могли остаться совсем без обуви, ведь ни у меня, ни у матери не было запасных туфель или сапог.

Мы поужинали остатками наших нехитрых припасов – хлеб, сыр, кусок вареной говядины, масло, круассаны. Первую ночь мы провели, прижимаясь друг к другу, у костра на подстилке из соснового лапника и сухой прошлогодней травы. Впоследствии я планировал построить какой-нибудь шалаш, как самое простое жилье, но этого не понадобилось…

Около следующего полудня нас обнаружили дикари, почему-то ничуть не похожие на американских краснокожих. Они появились внезапно и стали окружать нас, возбужденно гомоня и потрясая весьма устрашающими каменными орудиями; так что братец истошно заверещал и вцепился в мать. Белые бородатые плечистые мужчины и грудастые приземистые женщины – все они были одеты в грубые костюмы из плохо обработанных шкур, и при этом никто из них не говорил ни по-французски, ни на любом другом цивилизованном языке. Я уж готовился, что нас тюкнут сейчас и сварят в котле (я читал об этом книжках), но, к счастью, нашедшие нас дикари не являлись людоедами. Напротив, они оказались весьма добродушными людьми и не стали убивать нас с матерью. Более того, они даже позволили нам поселиться вместе с ними на их летней стоянке, на которую они возвращались после того, как провели зиму в другом месте. Но узнали мы это с матерью отнюдь не сразу, а только через некоторое время, когда смогли хоть немного выучить язык этих людей.

Мужчины этого народа были вооружены длинными тяжелыми копьями без наконечников, острия которых для прочности были обожжены на огне, и короткими массивными дубинками, которые выглядели очень угрожающе. Женщины и подростки, напротив, никакого оружия при себе не имели, а тащили на своих плечах увязанные сыромятными ремнями тюки из шкур, в которых находилось все имущество кочующего клана Горностая. Устраивая стоянку, женщины и подростки также же больше всех хлопотали по хозяйству, в то время как мужчины священнодействовали

Почему нас не убили? Возможно, сначала вождя по имени Тим привлекли мои нож, кинжал и огниво, которые оказались весьма полезны в кочевой жизни. Спасло нас то, что, по их поверьям, если бы они убили нас как чужаков, то и все наши вещи требовалось положить к нам в могилу, чтобы они не принесли никому несчастья. И вообще, такие колдовские предметы, как дающее огонь огниво, можно было заполучить, только дав за них владельцу хорошую цену на обмен. За огниво вождь Тим, например, предлагал мне три каменных ножа и свою дочь в придачу. Дикарка по имени Тэя была хороша какой-то особой варварской красотой, но я не поддался бы, если бы мне даже предложили всех женщин и девиц этого клана одновременно. Ведь дикарок было много (относительно), а огниво одно.

К тому же моя матушка, как оказалось, еще в ночь нашего побега сильно простудилась и теперь не переставая кашляла, с каждым днем теряя все больше сил. И даже знахарка этого клана, дававшая моей матери пить разные настои и окуривавшая ее ароматическим дымом, не могла ничего поделать. Когда у матери иссякло молоко, моего маленького братца Филиппа взяла на довольствие женщина вождя, которую я называл мадам Ока. Но, несмотря на то, что с каждым днем становилось все теплее и теплее, моя мать таяла буквально на глазах, как восковая свечка.

К тому же одежда моя от жизни в лесу изрядно истрепалась, и теперь я походил на нищего оборванца, а не на честного дворянина. Туфли мои давно развалились, а вместе с ними приказали долго жить и чулки; кюлоты пока держались, но превратились в замызганные тряпки, и так же сильно истрепалась бумазейная рубаха, теперь более всего походившая на тряпку для мытья полов. Единственной вещью, более-менее сохранившей свою целостность, был кафтан, да и то потому, что из-за наступления теплых дней я надевал его все реже и реже. Но и он уже изрядно замызгался и истрепался на обшлагах. Вождь Тим частенько бросал на мой кафтан задумчивые взгляды, но даже у дикаря хватало понимания, что у нас с ним настолько разные комплекции, что, попробовав его надеть, он только окончательно испортит еще достаточно хорошую вещь. Впору этот кафтан мог бы прийтись только его дочурке Тэе, но дело в том, что как раз ею он и собирался расплатиться за этот кафтан…

И еще – владея силками и луком, я, несмотря на свою молодость, считался среди этих людей ценным добытчиком и полноправным охотником, и моими советами, когда их начали понимать, не пренебрегал даже сам вождь, а при разделе добычи я одним из первых получал кусок на себя и на мать. Но, несмотря на все это, я чувствовал себя чужим среди этих людей, и только больная мать и маленький братец не давали мне возможности пуститься в дальнейшие странствия. Дело в том, что как только я в самой малейшей степени начал понимать разговоры окружающих меня людей, то узнал о том, что не так уж далеко от нас, у слияния двух больших рек, живут похожие на меня цивилизованные люди. Эти люди якобы носят одежду из ткани, убивают своих врагов громом и плавают по реке на том, что по описанию чертовски похоже на парусный корабль. Если бы матушка была здорова, то мы бы вместе отправились на поиски местной цивилизации, а так я оказался прикован к ее постели, ибо не мог оставить ее в тяжелый для нее час.

И вот несколько дней назад моя матушка умерла… Тихо и безропотно отошла она в самый лучший из миров, и я проводил ее душу молитвой. Мужчины клана вырыли могилу, в которой и упокоили Онорину де Легран, в девичестве де Барсак, одетой в ее лучшие одежды и скорченной в позе эмбриона. Вместе с ней в могилу легло все, что ей принадлежало, в том числе и вязальный крючок, и некоторые дамские безделушки, которые моя мать прихватила с собой, кидаясь в бегство из нашего дома. В этом народе не было принято наследовать мертвым, эти люди считали и считают, что вещи умершего человека способны привести их нового владельца к ранней безвременной смерти.

После похорон я забрал с собой самое ценное, что у меня было – малыша Филиппа, фамильную шпагу, кинжал и охотничий нож, после чего пустился в странствия в поисках цивилизованных людей. При этом ножик для пикников я подарил вождю, а свой кафтан его дочке, которая тут же отблагодарила меня на свой манер, завалив под кусты. Насколько я понял ее объяснения, она была в меня влюблена, насколько это доступно дикаркам, и, провожая меня таким образом, она надеялась оставить себе на память моего ребенка, желательно сына. С таким, мол, довеском, ее любой охотник возьмет в свои постоянные женщины. Вот так тут принято – сперва роды, а потом уже замуж.

Итак, собрав все, что мне было дорого, я пустился в путь. Вождь Тим объяснил мне дорогу – сперва идти в направлении заката, пока на моем пути не попадется река. Тогда надо повернуть вниз по течению и идти, идти, идти, пока я не приду к слиянию двух рек, и на их противоположном берегу будет стоянка подобных мне людей. Одним словом, покинув стоянку гостеприимных Горностаев рано утром, я планировал к полудню уже сделать привал у реки. Но так уж получилось, что я пошел не той тропой и забрел на территорию враждебного Горностаям клана Хорька. От вождя Тима я уже знал, что Хорьки убивают всех посторонних, застигнутых на их территории, за исключением периода осеннего перемирия, когда все кланы на своих лодках отправляются к слиянию больших рек бить костяными острогами красную рыбу.

Но сейчас был не тот случай, и потому обнаружившие меня «хорьки» погнались за мной по пятам с намерением убить, а я начал от них убегать, стремясь достичь реки и переплыв ее, найти убежище на ее противоположном берегу. При этом фамильная шпага, завернутая в промасленную кожу, была закреплена у меня за спиной, и доставать ее я не собирался. В этом просто не было смысла, потому что в схватке я смог бы заколоть только одного или двух врагов, а остальные забили бы меня своими дубинами и закололи копьями. Сначала все шло хорошо и во время бега по лесу мне удалось удерживать тяжелых и неуклюжих противников на определенном расстоянии. Но едва я выскочил на берег и попробовал войти в воду, как обнаружил, что вода в реке холодная, и не просто холодная, а обжигающе ледяная. На такое я не рассчитывал.

Но, к моему счастью, как раз в этот момент мимо того места, на котором я собирался пересечь реку, вверх по течению двигался небольшой двухмачтовый корабль. Правда, паруса его были спущены, и двигался это корабль вперед против течения под мерное тарахтение неизвестной мне природы. Но в тот момент, когда на плечах висят разъяренные хорьки, сказать честно, отнюдь не до таких мелочей, как возможное колдовство. Я бросился в воду и поплыл к кораблю, стараясь держать голову Филиппа над водой. На берег позади меня начали выбегать Хорьки и кидать в меня своими копьями, но ни одно из них не упало ко мне ближе, чем в десяти шагах. Тогда преследователи тоже кинулись в воду и поплыли следом. Они, казалось, были готовы преследовать меня не только на том берегу реки, но и на другой стороне луны.

Враги быстро меня догоняли, да и корабль уже почти прошел мимо, но тут стук на нем усилился – и он круто развернулся, идя ко мне на помощь. Люди, которые были на его борту, принялись метко колотить моих преследователей по головам длинными шестами, а еще кто-то бросил мне веревку с узлами, в которую я вцепился, как утопающий в свою последнюю надежду. Ведь на кону стояла не только моя жизнь, но и жизнь моего младшего братишки. И вот в тот момент, когда я считал себя спасенным, кто-то вцепился в мою повисшую на водой ногу, намереваясь сдернуть меня обратно. Я уже слышал его торжествующий хохот, как вдруг прямо над моим ухом прогремел оглушительный мушкетный выстрел, прозвучавший для меня как лучшая в мире музыка. Пальцы преследователя, схватившие мою лодыжку, разжались – и больше он меня не беспокоил. Еще одно мгновение – и сильная рука выдергивает нас с Филиппом на борт этого корабля. Мы спасены! Ура! Ура! Ура! Но что это?! Люди, которые стоят на палубе этого корабля, одеты в длинные брюки, как монтаньяры, а кроме того, больше половины команды представляет собой темнокожих дикарей, а точнее, дикарок, которые угрожающе скалят свои белые зубы. Господи! И Пресвятая Дева Мария! Уж не попали ли мы из огня да в полымя, и не грозит ли нам с Филиппом гибель от рук новых врагов, которые было прикинулись нашими спасителями?

Тогда же и там же

Люси д`Аркур – медсестра, замужняя женщина

Юноша, или даже скорее мальчишка, стоявший перед нами, был похож на затравленного зверька – бледный и жалкий, мокрый, дрожащий, с синими губами и вытаращенными глазами; он нервно скалился и покусывал губы, судорожно прижимая к себе грязный и подмокший сверток. В свертке, прицепленном наискось к его торсу на манер рюкзачка «кенгуру», шевелился и тихо хныкал ребенок, младенец в возрасте около года; впрочем, мне трудно было судить о возрасте малыша, ведь я видела лишь головку, выглядывающую из свертка, окруженную пышным ореолом белесых волосиков.