Второй год новой эры

Тогда же и там же.

Люси д`Аркур – медсестра, пока еще свободная женщина и уже совсем не феминистка.

Ох и любят русские всякие праздники… Нет, конечно, мы, французы, тоже их любим, но все-таки отмечать с таким размахом не умеем. Когда русские что-либо празднуют, ты чувствуешь себя частью единого целого – думаешь с ними одинаково, чувствуешь то же, что и они – и в этом главная особенность русских праздников.

Хотя это я так условно говорю «русский праздник». На самом деле это праздник Племени Огня – то есть нового народа, зарождающегося на этой земле, в который влилось и еще вольется много разных кровей. И праздники просто необходимы, так как они сплачивают этот народ, объединяя их духовно и вселяя веру, что все мы – одна семья…

Итак, на этот раз нам предстоит отмечать День Нового Солнца. Это был как раз день весеннего равноденствия, после которого светлое время суток будет больше, чем ночное. Я знаю, что в некоторых странах тоже отмечают этот день, а праздник называется «Новый год» – на их языке – «Ноуруз». Да, помнится, персидские студенты в моем университете отмечали этот день. Они угощали нас какими-то обрядовыми кушаньями, при этом были нарядны и поздравляли друг друга, желая мира, добра и процветания.

За день до «торжеств» месье Петровичем был объявлен сбор идей на тему того, как лучше организовать празднество. Желающих поделиться соображениями было достаточно много. И даже маленькая девочка Марина, заикаясь от волнения, предложила провести конкурс рисунков на асфальте. На резонное возражение, что асфальта-то у нас не имеется, она не растерялась и сказала, что тогда можно устроить конкурс поделок из природных материалов; и ее предложение было принято.

Туземки сказали, что сейчас, когда уже достаточно тепло, можно откопать разные вкусные растения и приготовить из них их, так сказать, «национальные блюда». Петрович, кажется, был заинтригован и одобрил и эту идею. Честно сказать, я бы с удовольствием попробовала блюда «местной кухни». Последнее время мне хотелось съесть чего-то такого… непонятно чего. Обычная пища почему-то стала вызывать во мне некоторое отвращение. Пару раз меня даже стошнило. «Ничего, ничего, Люсенька! – посмеивалась мадам Марина, -это у тебя еще легкий токсикоз… А сидела бы на своей вегетарианской диете – так вообще полоскало бы постоянно, и еще неизвестно, какой ребенок бы потом родился…» Я ведь действительно уже и забыла о том, что страдала когда-то такой глупостью, как вегетарианство. Теперь понимаю, что более изощренного издевательства для человеческого организма не найти. А насчет токсикоза она права… Это был именно он. Однако, насколько мне помнится, он должен был пройти ко второму триместру.

Словом, было решено приготовить обычную еду, но на местный манер – то есть добавив в нее те приправы, которые смогут отыскать туземки на земле, только-только сбросившей снежный покров. Ну, еще предполагалась лососевая икра и копченая рыба.

Что же касалось развлекательных мероприятий, то тут активность проявила Ольга Слепцова. Она весь день бегала, с кем-то совещалась, кого-то уговаривала, деловито записывая что-то в блокнот – и наконец объявила список номеров. Итак, в программе присутствовали: акробатический этюд – Оливье Жонсьер и Эва де Вилье (он – крепкий и мускулистый, как молодой Геракл, она – тоненькая и хрупкая, будто тростинка), дальше следовал вокальный номер – Ванесса Нуари в сопровождении хора полуфриканок, для которых не прошли даром долгие вечерние посиделки, когда девушки пели, занимаясь рукодельем в комнатах второго этаже; танцевальный номер – зажигательная румба и акробатический рок-ролл в исполнении Роланда Базена и его супруги Патриции; сценка «Весенний сон» (участвуют – внимание! – неандерталки); ну и еще пара групповых танцевальных номеров – Ольге, как общественнице, хотелось задействовать как можно больше народу. Так что по поводу торжественной встречи весны после окончания ритуальной части намечался целый концерт… Слепцова и ко мне подходила, просила поучаствовать, но я решительно отказалась. И только к вечеру я вдруг решилась. Просто не могла отказаться от искушения выступить перед большой аудиторией – и плевать, что большинство не знают французского языка. Мелодику речи и накал страстей, переданный интонацией, оценить они все же могут, а это уже немало. Я собиралась прочитать кое-что из сонетов Поля Верлена…

Месье Петрович, довольный донельзя, сразу утвердил эту программу, сказав, что все выглядит просто замечательно. Осталось только дождаться завтрашнего утра.

Как и планировалось, мы поднялись очень рано, когда небо едва начало светлеть на востоке. В такое время природа была какой-то особенной – подернутый голубоватой дымкой лес под сенью которого еще лежал снег, словно замер в ожидании восхода солнца. Влажный запах пробуждающейся на открытых полянах земли волновал, вызывая в душе радостные предчувствия. Уже проснулись птахи; они самозабвенно щебетали в вершинах деревьев, словно так же, как и мы, призывая светило – и это разноголосье как нельзя лучше соответствовало общему настроению.

Мы выстроились на площадке перед Домом и под руководством месье Петровича стали звать солнце. Окажись я участницей подобного действа при других обстоятельствах, в нашем мире, я решила бы, что все его участники – сумасшедшие. Ведь нам, людям прогрессивного столетия, известно, что Солнце – никакое не божество, а так называемый астрономический объект – звезда типа «желтый карлик». Но теперь, проникнувшись торжественностью момента и поддавшись массовому настроению, мне и самом деле казалось, что Солнце – живое, что это могучее божество, которое слышит нас и снисходит до наших нужд. И в этот момент я ощущала все величие Мироздания, и свою взаимосвязь с ним и с остальными членами нашего племени. Это было упоительное чувство. Там, в своем мире, я никогда бы не смогла испытать такого, и даже никогда не узнала бы, скольком потеряла.

– Солнце, мы зовем тебя! – взывал месье Петрович, воздев к небу руки.

Племя повторяло за ним и слова, и жесты.

– Великое светило, приди и озари нашу землю!

– Даруй нам свет, лучезарное солнце!

– Даруй нам тепло и благослови наше племя!

– Одари нас обильными плодами того, что произрастает на земле, здоровым приплодом животных и потомством – наших женщин!

И вот вспыхнул на горизонте первый луч – и племя разразилось ликующими криками, приветствующими багровый жаркий шар, поднимающийся в прохладе утра из-за горизонта и окрасивший все вокруг в теплые розовые тона. Светило вставало быстро и величественно, разгоняя остатки мрака. Сразу изменились запахи – они стали мягче и к ним примешалась новая, теплая нотка (я вообще стала очень чувствительная на запахи в последние две недели).

И когда солнце полностью взошло, оторвавшись от горизонта, все наше племя запрыгало и захлопало в ладоши. И даже неандерталки разразились гортанными криками; глаза их радостно блестели, они широко улыбались, показывая крупные зубы. И в душе у каждого наверняка звучала ликующая песня, песня наступившей весны – времени возрождения и обновления жизни. Женщины, родившие детей этой зимой, поднимали своих младенцев вверх на вытянутых руках, будто знакомя их с вернувшимся к своим обязанностям светилом. К своему удивлению, я увидела, что так же поступили не только подпавшие под влияние местных молодые русские женщины Ляля, Лиза и Катя. Даже мадам Марина подняла вверх своего освобожденного от пеленок малыша, и тот поприветствовал солнце громким ревом разбуженного маленького человечка, которому очень холодно и который хочет есть.

Затем шаман Петрович заявил, что солнце услышало наш зов и пришло – а значит, дальше все будет по распорядку. На этом официальная часть кончилась и началась обычная предпраздничная суета. На нескольких очагах готовилась еда, женщины сновали туда-сюда, весело переговариваясь между собой. Денек, как будто специально, выдался теплый, и лишь иногда по небу проплывали маленькие облачка-барашки. В такой день грех было сидеть под крышей – хотелось подставить свое тело ласковым солнечным лучам и игривому ветерку. Казалось, что под этим ярким небом Каменного Века, сейчас, в день весеннего равноденствия, обновляется весь организм.

Мадам Марина со своим сыном в самодельном «кенгуру» важно прохаживалась мимо очагов, принюхиваясь и затем удовлетворенно кивая. Как же она посвежела с приходом весны, и как к лицу ей было материнство! Она словно помолодела лет на пятнадцать, стала женственнее и мягче. В себе же я не замечала пока что никаких изменений, хотя мадам Марина говорила, что у меня в глазах зажегся какой-то свет, отчего я стала напоминать ей Сикстинскую мадонну. Меня смутил столь изысканный комплимент, хотя, конечно, было приятно сравнение моей персоны с шедевром…

Мне, честно говоря, становилось не очень хорошо от разнообразных запахов, которым наполнился воздух, и я то и дело отходила подальше, чтобы вдохнуть свежий ветер весны. А вскоре мои бывшие ученики позвали меня, чтобы я помогла им с оформлением импровизированной сцены, которая представляла собой расчищенную площадку у входа в Дом, справа от того места, где ныне пылали очаги. Мы соорудили там нечто вроде ширмы, используя для этого вкопанные в землю жерди и простыни.

Итак, наконец столы были накрыты, и все наше племя приготовилось в вкушению праздничной трапезы. На столах стояли разнообразные блюда. Марина тихонько посетовала, что нет хлеба, но я вовсе не испытывала тягу к мучному, в отличие от русских.

Месье Петрович снова произнес торжественный спич, «благословив» трапезу и дав племени некоторые напутствия. В заключение он высказал надежду, что в дальнейшем у нас будут формироваться все новые и новые праздники, проистекающие из важных и значимых для Племени событий.

Вдохновленные этой речью, мы принялись за еду. Честно говоря, аппетит у меня на этот раз был волчий. А поскольку от слишком жирной пищи меня мутило, я налегала на блюда, приготовленные туземками – кажется, они использовали для этого какие-то коренья, травы и почки деревьев. И все это было приправлено чем-то удивительно пряным или даже острым, ни на что не похожим. Конечно же, не обошла я вниманием и «блюдо неандертальской кухни» – это были какие-то зеленые стебельки в густом коричневом соусе, вкуснотища необыкновенная. Видя, как я уминаю этот «салат», неандерталки кивали и одобрительно хэкали в мою сторону. Я много съела на этом празднике – но когда добралась до лососевой икры, все еще не могла остановиться. Конечно, такая икра в нашем мире считается деликатесом, но тут я уже успела наесться ее осенью так, что, казалось, видеть ее больше не смогу. Но нет – я ела и ела ее, целыми ложками, так что даже месье Петрович, увидев это, добродушно усмехнулся и сказал:

– Кушай, кушай, Людмила Батьковна, раз организм требует… Это тебе не лягушачьи лапки…

Ну я и рада была стараться.

А потом начался концерт. Вообще все это напоминало скаутский лагерь, куда я часто ездила, будучи подростком. Вот только жаль, что у нас не оказалось гитары… Но и без гитары вокальные номера были исполнены блестяще. Ванесса Нуари пела на русском языке, и у меня слезы выступали на глазах, когда темнокожие девушки, стоя за ее спиной, выразительно тянули слова русской песни, которую, насколько мне известно, очень любили когда-то иностранцы:

– Если б знали вы, как мне дороги

Подмосковные вечера…

Прослезился даже суровый месье Андре – так проникновенно звучала песня. Лица у участниц хора были исполнены вдохновения; собственно, они наверняка понимали то, о чем поют, за исключением разве что слова «подмосковные».

Ну а сценка растрогала всех окончательно. Все-таки молодец Ольга Слепцова – и как ей удалось так хорошо отрепетировать за такой короткий срок, тем более с теми, кто даже приблизительно не имел понятия об актерском искусстве?

Конечно же, гвоздем этого номера стали неандерталки – да, да, те самые, Блондинка, Синеглазка и Рапунцель. Они изображали фей, просыпающихся по весне и перелетающих с цветка на цветок. И откуда только взялась и грация, и пластика движений у этих неуклюжих молодых женщин? Их игра тронула всех без исключения. Ведь все они, даже те, что обременены парой-тройкой детей, еще так молоды, что в нашем мире считались бы почти девочками.

Конечно же, туземки – те, что были зрителями – смотрели на все это раскрыв рты. Наверное, первобытные люди были далеки от лицедейства… И, хоть я до последнего избегала это делать, но все же мои глаза невольно нашли в толпе зрителей Гуга. Он тоже смотрел спектакль с интересом, и меня даже кольнула досада – почему это он не отрывает глаз от «сцены», а на меня даже не взглянет? И, как я себя ни одергивала и ни смеялась над собой, а все же чувствовала обиду…

И вот пришла моя очередь выступать. «Зал» притих, когда я вышла из-за ширмы и шагнула вперед. На мгновение мне стало не по себе – может, зря я это делаю? Наверное, никто не оценит все великолепие прекрасного слога моего любимого Верлена… Но отступать было уже поздно.

Мой взгляд выхватил в толпе лицо Гуга. Безошибочно я определила, что он рад видеть меня на «сцене», что он приятно удивлен и необычайно горд, так как не утратил надежды заполучить меня в свой гарем. И, к моему собственному удивлению, именно факт пристального интереса моего «жениха» заставил меня приободриться – и я начала.

Я читала стихи, испытывая удовольствие от того, что произношу все это на родном языке – таком выразительном и благозвучном. Мой голос звенел, и слова, слетая с губ, обретали силу и устремлялись прямо в синий небесный простор – туда, к солнцу, которое, казалось, тоже внимательно слушает меня. А Гуг… меня не оставляло ощущение, что он понимает каждое слово. Его лицо выражало весь тот спектр эмоций, который и должен был возникать у слушателя. Прав был мой преподаватель риторики – эмоциональная выразительность имеет гораздо большее значение, чем сами слова. И я старалась. И при этом осознавала, что это мой туземный любовник так вдохновил меня, сам того не зная. О, какое у него было лицо, когда стихотворение подходило к финалу! Я вдруг поймала себя на том, что стараюсь для него одного. Весь мир будто исчез – и осталось только его дьявольски красивое лицо с сияющими глазами, полными сопереживания героям…

Бурные аплодисменты стали мне вполне заслуженной наградой. Уходя за ширму – взволнованная, с горящими щеками, я слышала даже, как кто-то из моих бывших учеников выкрикнул: «Вот так Люся! Просто молодец!», и другие подхватили, проскандировав несколько раз: «Мо-ло-дец!» Господи! Как они ненавидели меня всего полгода назад, и как они рады за меня сейчас. Воистину волшебное превращение, которое совершили со всеми нами каменный век и русские вожди.

А потом, когда концерт завершился, начались другие, не менее интересные мероприятия. Дети до четырнадцати лет с азартом и восторгом участвовали в конкурсе поделок (опять же под руководством Слепцовой), а взрослые (добровольцы) разыгрывали фанты. Словом, было необычайно весело… И все время, до самого вечера, я чувствовала на себе влюбленный, полный восхищения, взгляд Гуга… Но еще и другой взгляд прожигал мне спину ненавистью, завистью и злобой. Это была Жебровская. Притихшая и мрачная, она тоже получила разрешение присутствовать на празднестве, которое означало, что отсрочка почти кончилась и скоро над ней свершится суровый, но справедливый приговор.

2 апреля 2-го года Миссии. Понедельник. Утро. окрестности Дома на Холме

Ольга Слепцова

Приход весны тут такой бурный, что снег сходит буквально на глазах. Еще дней десять назад проталины были лишь на полянах, где снег съедался жарким весенним солнцем, а теперь отдельные снеговые пятна лежат только на дне глубоких оврагов и ям-выворотней, оставшихся на месте деревьев, вырванных с корнем во время ураганов. Местные говорят, что такие бури с грозами случаются нечасто, раз в год или даже раз в несколько лет. Но даже в разгар своего бешенства эти ураганы не имеют такой силы, чтобы ломать деревья пополам как спички. Все, что им под силу – это вывернуть дерево с корнем там, где оно произрастает на такой почве, за которую ему трудно зацепиться корнями.

Жена русского вождя Петровича Ляля как-то в порыве откровенности рассказала мне, что на том месте, где сейчас находится Большой Дом на Холме, раньше тоже лежало такое вывернутое с корнем дерево. Так вот, то дерево, по словам Ляли, не удержалось на своем месте, потому что слой песчаной земли был толщиной всего около полуметра, что оказалось недостаточным для его устойчивого положения. Услышав это, я испугалась, что какое-то из деревьев, окружающих поляну с Домом, может быть вывернуто с корнем и упасть прямо на наше единственное приличное жилище. Но шаман Петрович, который тут, помимо прочего, работает министром строительства, заверил меня, что даже самые крайние деревья на поляне укоренены достаточно хорошо и никакой ураган не сможет вывернуть их с корнем из земли.

Также Ляля рассказала, что именно на этом дереве она словом и телом приводила своему будущему мужу аргументы за то, чтобы он на ней немедленно женился. Последствие этих аргументов сопит у нее сейчас по ночам носиком в подмышку, а во время пробуждений с аппетитом вкушает материнское молоко. Ну, что же, раз, кроме последствий, у нее есть муж и крепкая семья с множеством помощниц, в которой женщины не ревнуют общего мужчину, а помогают и ему, и друг другу, значит, аргументы Ляли были правильными.

Теперь мне самой тоже надо подумать, какие аргументы я должна буду привести Андрею Викторовичу и его женам (самое главное, Лизе), чтобы и меня взяли в их дружный коллектив. Замуж в этом клане выходить надо обязательно, иначе мой статус так и останется как у несовершеннолетней. Нет, конечно, можно, как Люся обзавестись юным любовником, моложе себя в два раза, понести от него ребенка, а потом начать ломать комедию – мол, не пойду в гарем и все тут, буду рожать как мать-одиночка. Но Люсе можно все, или почти все. На нее в нашем племени смотрят как на выздоравливающую после тяжкого умственного заболевания. Поэтому никто ей не говорит, что это попросту невозможно. Все роды женщин, кроме тех, когда отец ребенка уже покойник, должны происходить только в составе семей.

К тому же племя обеспечивает молодую мать многим, но далеко не всем необходимым. Главное, что дает ей семья – это ощущение уюта, заботы и помощи в делах. Конечно, Люся может вступить во вдовью семейку (временное объединение женщин, родивших детей от предыдущих мужей и пока находящихся под запретом на брак), но там ее посчитают сумасшедшей. Ведь ей дано то, за что эти женщины готовы отдать правую руку и левую ногу в придачу. Думаю, что вожди просто надеются, что пройдет еще совсем немного времени, живот у Люси станет громоздким и неуклюжим – и, может быть, тогда она поймет, как это хорошо, когда у тебя есть множество добровольных искренних помощниц. А для семьи Гуга это тоже будет подарок, ведь пока в ее составе нет настоящей старшей жены, она как бы считается не до конца полноценной.

Например, я сама с интересом наблюдала, как к материнству Ляли и Лизы относятся их мужья-вожди и младшие по статусу жены-аборигенки, и увиденное мне весьма понравилось. Вожди были нежны и внимательны, а младшие жены по отношению к своим главным собрачницам и их детям – предупредительны и заботливы. С другой стороны, надо признать, что со своей стороны Ляля и Лиза относятся к своим собрачницам-аборигенкам (неважно, к светлым или смуглым) без всякого пренебрежения и чувства внутреннего превосходства. Те это чувствуют и отвечают взаимностью. Представляю, во что бы превратила свою семью (если, конечно, ей довелось бы ее создать) исповедующая прямо противоположные идеи Марина Жебровская. Хотя рассуждать об этом, наверное, бессмысленно, потому что как только зазеленеет трава и зацветут цветы, Жебровскую изгонят прочь из племени, а одиночка, и в особенности женщины, не могут прожить вне племени или клана более нескольких дней. Ну, вот и все брачные перспективы Жебровской. Как говорится, до первого саблезубого тигра.

Но я не Люся и не Жебровская, я хочу в нормальную семью, пусть даже в ней не будет большой любви (на что я и не надеялась никогда в жизни), так пусть хотя бы будет взаимное уважение. Приняв решение свататься в семью к Андрею Викторовичу, я долго не могла набраться духа, чтобы сообщить эту новость Лизе, за которой, насколько я понимаю, было первое слово. Та дохаживала последний месяц своей беременности, и я не хотела беспокоить ее по пустякам в такой ответственный момент. И вот настал момент, когда Лиза разродилась здоровым крепким малышом, оправилась после родов и даже поучаствовала в празднике встречи Весеннего Солнца, задорно отплясывая рядом с другими замужними женщинами, в то время как маленький Виктор спал, закрепленный за спиной матери в самодельном «кенгуру».

Я подошла к ней на следующий день после завтрака, когда Лиза кормила своего малыша грудью и тот, такой же серьезный и молчаливый, как его отец (не то что некоторые иные дети), степенно причмокивая, вкушал молоко из большой полусферы материнской груди. Я даже засмотрелась на эту картину. И мать, и дитя были так прелестны в своей непосредственности… Впрочем, зрелище кормящей матери в племени Огня было совсем не уникальным. За последние полгода родилось около дюжины детей, и еще больше законных жен ходили на разных сроках беременности. Ну так и я о том же – пора и мне остепениться и найти мужа, тесный кружок собрачниц-единомышленниц, и оставить этому миру свое потомство, которое, когда минет много лет и поколений, размножившись, заполнит собою землю.

Выслушав мое сбивчивое обращение, Лиза задумалась. При этом у меня возникло такое чувство, что это не я старше ее на семь лет, а наоборот. Наверное, эту солидность и основательность Лизе придавал статус замужней женщины и молодой матери, а еще то, что, в отличие от нас, попавших в эту историю случайным образом, Лиза, как и остальные первооснователи, сама выбрала свою судьбу и шла по ней твердыми шагами, не оглядываясь назад.

– Знаешь что, Ольга, – сказала она мне, наконец прервав молчание, – твое предложение, конечно, неожиданное, но ничего такого необычного или невозможного в нем нет. Единственное, что ты должна сразу понять – что в нашей семье будет только одна старшая жена, и это будешь не ты. Андрей, если что, будет всегда на моей стороне, мы с ним вместе прошли столько, что тебе даже и не вообразить, на остальных жен тоже можешь не рассчитывать, они мои верные подруги и ученицы, и за них я вполне спокойна. Я, конечно, могу дать свое добро, но если с твоей стороны начнутся какие-нибудь интриги, то специально для тебя мы можем даже изобрести институт развода. Скажет мой муж тебе три раз «талак» – и ты ему больше не жена, иди куда хочешь, нравится тебе это или нет. Ну как, подруга, согласна ты на таких условиях вступать в нашу семью или нет?

И вот тут я приуныла. Не рассчитывая на безоговорочное лидерство в семье Главного охотника, я все же надеялась стать в ней кем-то вроде второй старшей жены, в смысле второй после Лизы, но старше всех остальных. А тут такие условия, будто я какая-то аборигенка – неважно, светлая или темная. С другой стороны, скорее всего, Лиза права, и в любом случае однажды я не утерплю, и с высоты своего положения, начну вмешиваться в ее распоряжения, что не может закончиться для меня ничем хорошим. Развод, как я понимаю, в племени Огня это невозможный позор и клеймо на всю жизнь. С другой стороны, а за кого мне выходить, не за одного же из своих французских учеников – они хоть и ровесники молодому поколению русских, но выглядят рядом с Сергеем-младшим и Валерой как настоящие дети, которых всюду надо водить за руку.

Лиза посмотрела на кислое выражение моего лица, вздохнула и вдруг спросила:

– Оль, скажи честно, ты ведь не влюблена в моего Андрея, а просто хочешь, чтобы у тебя была нормальная семья, как у всех, заботливый муж и добрые подруги, готовые помочь в трудную минуту?

– Да, – призналась я вполголоса, – я действительно ни капельки не влюблена в твоего мужа, хотя чувствую к нему уважение и симпатию. Ваша страсть и нежность вызывает у меня ошеломление и оторопь, и я не понимаю, как можно так гореть и не сгорать, как делаете это вы с Андреем Викторовичем. Для меня лично вопрос с любовями был закрыт еще тогда, когда мне было лет пятнадцать, и с тех пор я старалась строить свои отношения с противоположным полом на чисто прагматичной основе.

– Не мы одни такие, – усмехнулась Лиза, – у Ляли с ее Петровичем страсти тоже ничуть не меньше, только она не на поверхности, как у меня, а в глубине. Но сейчас мы говорим не о нас, горячих детдомовских девках, а о тебе. Есть у меня одна мысль…

– Говори, Лиза, – сказала я, – я тебя слушаю.

– Значит так, Ольга, – сказала она, – насколько я понимаю, за одного из своих бывших учеников ты пойти не захочешь. Правильно?

– Правильно, Лиза, – подтвердила я, – если бы мне просто надо было от кого-то родить, чтобы оставить после себя потомство, я бы выбрала Роланда или Оливье, но идти за них замуж – о нет. Да и для парня это тоже, как мне кажется, было бы извращением – жениться на своей бывшей учительнице. Трахнуть свою училку, чтобы доказать над ней превосходство, хотят многие, а вот жить с ней всю оставшуюся жизнь не захочет никто, если, конечно, он нормальный парень с яйцами в штанах.

– Ну вот и хорошо, – подтвердила Лиза, – я очень рада, что ты трезво смотришь на эти вещи. Теперь давай подумаем вместе. Если исключить из общего списка ваших французских парней, Петровича, моего Андрея и деда Антона, которому за глаза хватает двух жен, то остаются Серега-младший, Валера и Гуг. Серегу мы вычеркиваем, потому что Катюха в гневе – это страшно, и если чуть что не так, дело для тебя будет пахнуть не разводом, а похоронами. Она у нас такая. В семью Гуга мы планируем сосватать Люсю, которая у нас вот-вот дозреет. Поверь моему чутью – до мысли замужестве в его большой семье там осталось меньше полушага. Единственный, кто у нас остается, это Валера, в семье которого тоже нет старшей жены, ибо Дара с Марой, несмотря на всю их продвинутость, на эту должность просто не тянут. К тому же их двое, а старшая жена в семье должна быть только одна. Подумай над этим вариантом с недельку, и с тем, что надумаешь, приходи к нам на женсовет. Если что не так, одна голова хорошо, а пятеро лучше.

Я подумала и согласилась. Предложение, конечно, неожиданное, и сам Валера тоже не молодой Ален Делон, но его положение в племени достаточно серьезное, а в его семье действительно нет настоящей хозяйки, которая вела бы дела твердой рукой. Я, разумеется, подумаю, и, скорее всего, соглашусь. В конце концов, для меня это будет один из лучших вариантов, ведь, несмотря на свою молодость и внешнюю мягкость, Валера никогда не был моим учеником, а значит, в нашем браке не будет ничего зазорного.

9 апреля 2-го года Миссии. Понедельник. Утро. окрестности Дома на Холме

Ольга Слепцова

Вчера вечером нам объявили, что сегодня мы почти всем племенем идем за… крапивой. Сначала я не поняла, о чем вообще идет речь, но потом Марина Витальевна мне разъяснила, что крапива нужна не для телесных наказаний, как можно было подумать, а как источник растительного волокна, вполне заменяющего лен. И технология обработки крапивы – такая же, как у льна. Лен убирают в конце лета, обмолачивают от семян, из которых потом получают ценное льняное масло, после чего льняную солому замачивают, подготавливая к трепке. А крапиву до весны оставляют там, где она выросла, под дожди, снега и морозы, чтобы лубяная часть стебля сама отделилась от деревянистой. И только после этого, весной, крапивные стебли треплют для получения лубяного волокна.

Тогда я спросила, почему же в наше время, если все так просто, не выращивают крапиву вместо льна, хлопка и прочих волокнистых растений. Оказалось, что лен, как культурное однолетнее растение, растет там, где ты его посеял, не переходя на следующий год, а крапива – сорняк и к тому же растение многолетнее, и растет не там где посадили, а где захочется. Одним словом, для примитивной, начальной фазы текстильного производства крапива пойдет, но в дальнейшем потребуется переключаться на лен, посевы которого можно увеличивать в соответствии с потребностями растущего населения.

Как всегда бывает во время таких мероприятий, племя подняли еще до рассвета, и после короткого завтрака, при первых лучах восходящего солнца, повели прямо через лес к верховьям ручья Дальний, где и буйствовали заросли крапивы. С удивлением я увидела, что в самых первых рядах работниц идут и Ляля, и Лиза, и Катя, и Марина Витальевна – все со своими младенцами, а также все остальные молодые матери племени, чьи малыши находились в самодельных «кенгуру». Я читала, что во многих азиатских странах женщины с закрепленными за спиной младенцами выходят работать на рисовые поля под палящее солнце, но не думала, что когда-нибудь сама увижу такую картину, тем более что возглавлять шествие будут недавно родившие жены вождей. Снег в лесу уже сошел, но прошлогодние листья и опавшая хвоя под ногами людей были еще мокрыми, и издавали приятный грибной запах. Кое-где солнечные лучи пронизывали кроны сосен, создавая очаги света в темном царстве.

Путь наш к нужному месту по лесу занял около четверти часа – и вот мы на сыром лугу, сплошь заросшем высокими сухими стеблями в рост человека и толщиной в палец. Площадь крапивника огромна и мне кажется, что мы с ним никогда не управимся. Все наши разбиты на бригады, и во главе каждой стоит семья какого-нибудь вождя или их помощника. Я, естественно, оказываюсь в бригаде Валеры. Работа простая. Мужчина и несколько самых сильных женщин из бригады (обычно четыре или пять человек) часто сменяясь, при помощи мачете по очереди рубят эти самые прошлогодние стебли, не отвлекаясь ни на что другое. Устала рука – передай инструмент сменщику и на пять-семь минут отойди в сторону. Я вместе с Валерой, двумя его старшими светлыми женами Дарой и Марой и еще двумя приставшими к нашей семье «волчицами» попала в бригаду рубщиц. Вообще всем пяти женам Валеры на глаз по шестнадцать-семнадцать лет, и назвать кого-то из них старшей просто не поворачивается язык.

Правда, если учесть, что средняя продолжительность женской жизни в соседних с нами кланах составляет около двадцати пяти лет, то понятно, почему местные девицы так торопятся жить, вступать в брак и рожать детей. Я для них уже бабушка пенсионного возраста, а Люся вообще настолько древняя старуха, что невозможно даже себе представить. Вообще, Марина Витальевна, при соблюдении всех правил гигиены даже без антибиотиков и современных лекарств гарантирует в пленении Огня от пятидесяти до шестидесяти лет средней продолжительности жизни. Конечно, это несколько меньше восьмидесяти лет, принятых за основу в Европе двадцать первого века, но в разы больше, чем в местных первобытных условиях. И только от нас зависит, сумеем мы удержать высокую цивилизационную планку или наше общество скатится в дикость, и наши потомки будут проживать свою короткую жизнь в грязи, голоде и холоде.

Ну да ладно, что за глупости лезут в мою голову, пока рука машет мачете, укладывая один ряд срезанных у самого корня стеблей на другой. Вот она устает, и я передаю мачете вместе со специальной кожаной рукавицей высокой хмурой «волчице» по имени Айнур. Та на мгновение мне улыбается, что выглядит как оскал, берет мачете и продолжает мою работу, выкашивая прошлогодние стебли крапивы. Ее короткие медные кудри растрепались, на щеках играет румянец, но я знаю, что на ее теле множество шрамов, но еще больше этих шрамов у нее в душе. В прошлой жизни, в клане Волков, ее избивал муж, который был каким-то подхалимом при вожде, а после того как мы разгромили тот клан и взяли к себе женщин и детей, она столкнулась с таким явлением как Марина Жебровская, будь эта садистка проклята навеки. Теперь, насколько я понимаю, Айнур тоже присматривается к Валере, пытаясь понять, насколько хороший из него получится муж. Я думаю, она уже поняла то, что у этого человека может быть много разных недостатков, но он никогда не будет ее бить.

Вот Айнур доводит себя до изнеможения и передает мачете Маре. Всю ту неделю я присматривалась к моим возможным собрачницам, в том числе и тем, которые, подобно мне, были женами Валере только в перспективе, и видела, что Айнур всегда себя так истязает, как будто хочет умереть он усталости.

На мгновение мне становится ее жалко. Она такая здоровая, красивая, сильная – и уже столько перенесла в своей жизни. Я прикасаюсь к ее большой исцарапанной руке с обломанными ногтями и говорю:

– Все будет хорошо, Айнур. Все будет хорошо.

Она явно меня понимает, поэтому поднимает на меня удивленные глаза и не знает, что сказать. Видимо, ей непривычны такие обычные проявления человеческой симпатии. А ведь я и в самом деле хочу с ней подружиться. Всё то время, которое прошло с момента нашего провала в Каменный век, я подсознательно ощущала, что мне чего-то не хватает. Нет, не сотовых телефонов, интернета или телевидения, будь оно неладно. Мне не хватало чего-то такого трудноуловимого, что было у русских вождей и не было у меня. Даже наши французские школьники, среди которых я тоже не чувствовала себя своей, по большей части, обзавелись этой способностью совершенно открыто и естественно выражать свои чувства, симпатии и эмоции. Мне не хватало какой-то особой непосредственности, чувства тепла в сердце, любви, дружбы, радости при виде близкого и дорогого мне человека.

Кто я и кто эта Айнур? А ведь получилось так, что едва только я ее увидела, как сразу почувствовала, что, возможно, она моя самая лучшая подруга, которую я ждала всю жизнь. И она, видимо, тоже ощущала нечто подобное, но только не знала, как выразить обуревавшие ее чувства. Обычно, когда аборигены каменного века говорят «хорошо», они имеют в виду самые обычные бытовые удобства – сытную и вкусную еду, которой хватает на всех, уютную пещеру, жарко горящий огонь, у которого так приятно греться, и отсутствие противных пронизывающих сквозняков. Все это «хорошо» племя Огня и так давало всем, кто был под его защитой. И если исходить из этого, было вообще непонятно, к чему там еще можно стремиться. Ни один нормальный человек не сможет желать еды больше, чем сможет съесть, две мягких постели вместо одной, или, к примеру, чтобы огонь в очаге горел в два раза жарче, чем требовалось бы по погоде. Но есть так называемые нематериальные «хорошо», и душевное тепло греет независимо от того, с каким жаром горит в очаге огонь.

В тот момент, когда мы с Айнур вот так вот играли в гляделки, к нам подошел Валера и по-дружески приобнял обоих за плечи, сказав:

– Вы обе хорошие и поэтому все у вас будет хорошо. Это я вам обещаю. А теперь давайте работать, ведь наша семейная бригада должна быть лучшей.

И мы с Айнур продолжили нашу работу со всем энтузиазмом, время от времени переглядываясь и касаясь руки друг друга, лишь бы убедиться, что новоявленная подруга никуда не исчезла. Впрочем, в работе от нас не отставали и остальные участники нашей бригады, и мы, если даже и не были лучшими, но заняли почетное третье место, опередив бригады Сергея-младшего и Гуга. Уже вечером, за ужином меня нашла Лиза и передала мне, что женсовет одобрил мою просьбу о включении в семью Валеры. Мол, свадебная церемония состоится сразу после завершения покоса прошлогодней крапивы и до начала полевых работ на пойменном поле, которое сейчас затоплено разлившейся Гаронной.

А вот Айнур и ее подруге Зыле, которые так же просили о том же, во вступлении в эту семью было отказано. Против выступили Дара и Мара, проявив запрещенное в племени Огня чувство ревности. Я уже хотела было возмутиться таким эгоизмом, ведь если я повышала семье статус, то в молодых «волчицах» сестры видели только источник проблем. Но Лиза сказала, что у Айнур и Зыли есть возможность изменить это решение и если они действительно хотят стать Валере добрыми женами, то они этой возможностью обязательно воспользуются.

Тогда же и там же

Люси д`Аркур – медсестра, пока еще свободная женщина и уже совсем не феминистка.

Вот уже и апрель. Последнее время я пребываю в странном состоянии. Мне хочется то плакать, то, наоборот, беспричинно смеяться. Мадам Марина говорит, что это все гормоны. Она вообще находит всему самое простое объяснение – и я люблю в ней это качество. Сама же я, по ее же словам, вечно все усложняю.

– В этом твоя проблема, Люся, – как-то сказала мне она. – Ты много думаешь, ища черную кошку в темной комнате, в то время как ее там может и не быть.

– Что ты имеешь в виду, мадам Марина?

– Тебе кажется, что твои внутренние установки, которые ты и считаешь стержнем, основой своей личности – это нечто непоколебимое, такая абсолютная данность…

– Я не совсем понимаю…

– Брось, Люся, – усмехнулась мадам Марина, – ты достаточно хорошо выучила русский язык, чтобы понять, о чем я толкую…

Я задумалась. Да, мне были понятны ее слова, но все же смысл сказанной фразы безнадежно ускользал от меня. Мне были нужны пояснения.

– Но я… ведь я больше не придерживаюсь идей феминизма, мадам Марина, мой образ мыслей изменился… – сказала я.

– То, что он изменился, еще не значит, что он направился в правильное русло, – сказала она.

– Разве он течет в неправильном направлении? – искренне удивилась и огорчилась я. – Это не так. Мне сейчас жить гораздо легче, я лучше понимаю людей, я развиваю в себе новые грани, и думаю, что имею некоторую перспективу… – выдала я весьма сложное построение, втайне гордясь, что умею выразить по-русски почти любую мысль. Впрочем, иногда это получалось немного коряво – но все из-за особенностей этого языка, ведь я давно подметила, что можно выразиться грамматически правильно, но звучать это будет нелепо. Вот и сейчас я интуитивно чувствовала, что все-таки не полностью выразила словами то, что имела в виду. К счастью, мадам Марина всегда понимала меня правильно.

– Да, это все так, – согласилась она, – но это касается внешней стороны, то есть твоих взаимоотношений с другими, взаимодействия с окружающей действительностью. Но изменились ли твои отношения с самой собой? Как ты воспринимаешь себя – там, внутри своего я? Есть ли у тебя в душе гармония? Умеешь ли ты слушать себя? Или ты по привычке глушишь внутренний голос? Твои чувства, эмоции, желания… Как ты управляешься с ними? Приказываешь им сидеть тихо, чтобы чего не вышло?

Она смотрела прямо мне в глаз – так, что мне даже пришлось отвести взгляд. Ее слова – все до единого – попадали точно в цель, и со мной происходило именно то, чего она добивалась. Ну что ж – мне придется защищаться… Вот только не знаю, хватит ли у меня аргументов. Если не хватит – значит, придется признать ее правоту, как, собственно, бывало почти всегда.

– Мадам Марина… Знаешь, я считаю, что эмоции, чувства и желания надо держать в узде. Да, я поняла то, что феминизм не универсален, но мой жизненный опыт, в том числе и приобретенный под влиянием феминистских идей, многому меня научил. Нельзя слепо следовать за своими желаниями – это не приводит ни к чему хорошему…

– Ты имеешь в виду вот это? – голос ее был чуть более резок, чем обычно; она показала глазами на мой живот, который все еще оставался плоским.

Я промолчала, тут же устыдившись того, что сказала. Нет, я вовсе не подразумевала, что беременность – это дурно и нехорошо. Просто когда она незапланированная, это… в общем, это говорит о том, что я вела себя неправильно, что подтверждает правоту моих слов о том, что нельзя поддаваться чувствам и желаниям.

Я осторожно подбирала слова, чтобы объяснить мадам Марине все это, но говорить мне не потребовалось – конечно же, она и так поняла меня.

– Послушай, Люся… – она села со мной рядом и обняла меня за плечи. – У тебя в голове невообразимый бардак… Видимо, он образовался после того, как ты выгнала оттуда свой стройный, удобный и упорядоченный феминизм; ты теперь, так сказать, «нищая духом». И ты цепляешься хоть за что-нибудь, лишь бы сохранить иллюзию внутренней целостности. Но самом деле ты не примирилась с действительностью. Просто приспособилась, а это невелика победа над собой. Ведь, признайся, нет мира у тебя в душе? Правда? Тебе страшно и холодно? Чувствуешь себя одинокой? Бедная ты моя глупышка… – она еще крепче обняла меня и теперь ласково похлопывала по плечу, словно успокаивала нервного ребенка.

И от этого у меня закололо в носу, и я непроизвольно загримасничала, пытаясь удержать ту лавину нахлынувших чувств, что готовы были прорвать плотину внешней сдержанности. Но я не удержала ее. Я заплакала. Меня сотрясали рыдания, и я просто физически чувствовала, как с плеч моих скатывается огромный груз… Я всхлипывала, слезы ручьем катились из глаз – но в это же время я ощущала упоительную эйфорию. Марина, моя любимая подруга, мой замечательный психотерапевт, открыла мне глаза на мою проблему. И теперь, с открытыми глазами, ее было решить гораздо легче.

– Мадам Марина… – хлюпала я носом, уткнувшись в плечо подруги, – это все правда… Мне холодно и одиноко, и страшно, и тревожно… Я думала, из-за беременности, но теперь уверена, что нет… А почему, мадам Марина? И что мне делать? Ты же мне поможешь, да?