Помоги проекту - поделись книгой:
— Рисую чумы, какие будут потом стоять на этой поляне. Смотри: вот здесь один, вот тут другой, а это вот просто картинка. Узнаешь? Это гора Чувакан.
Тумоуль не совсем понял слово «рисую», потому что никогда его не слыхал, но картинка его заинтересовала. Вот диво: там гора и тут гора, там лес и тут лес. Как сделал человек, что перенес гору и лес на бумагу? Чудно показалось.
— Как это? — спросил он, дотрагиваясь рукой до рисунка. — Разве можно сделать из одной горы две?
— Можно. Вот, когда мы построим тут деревянные чумы, приходи к нам учиться, тогда и ты будешь уметь это делать.
Тумоуль усмехнулся:.
— Ты шутишь, байе. Аваньки умеют зверя добывать, рыбу ловить, а это они не умеют.
— Ну, да, не умеют, а когда станут учиться, будут уметь.
Он пододвинулся ближе к охотнику и стал говорить. Тумоуль курил трубку и внимательно слушал, морща по временам лоб. Много говорил человек, и многого Тумоуль не понял, но все же ему стало ясно, зачем пришел сюда «большевик» и для чего он тут строит чумы. В них будут жить большие русские шаманы, которые все знают. Они будут выгонять из больных злых духов, смотреть, чтобы «царапка» не хватала оленей, а потом будут учить аваньков читать и писать.
— Но для чего нужно читать и писать?
— Чтобы лучше жить, — ответил человек с двойными глазами.
— А как надо учиться? — снова задал вопрос охотник.
Русский взял карандаш и лист бумаги, написал крупно букву «о» и показал Тумоулю:
— Смотри. Смотри хорошенько, как тут написано, а теперь скажи: «о-о».
Тумоуль недоверчиво посмотрел на неожиданного учителя: не смеется ли он? Но тот был вполне серьезен.
— Ну же, говори: «о»!
— О-о-о… — протянул Тумоуль.
— Так. Помни, что, когда увидишь на бумаге такую штучку, так говорить надо «о». Теперь смотри вот этот крючок. Он похож на вытянутый. аркан, которым вы ловите оленей. А теперь скажи так, как сухая лесина скрипит, когда ее качает ветер: «ррр…».
— Рррр… — повторил охотник.
— Совсем хорошо. Теперь смотри еще.
Он опять нарисовал букву «о», потом «н», а затем расположил их в ряд, и велел прочитать их сразу, одну за другой. Тумоуль подумал, наморщил лоб и, покраснев от натуги, произнес:
— Оррррооонннн…
— Орон, — обрадованно подхватил русский, сверкая на солнце стеклянными глазами. — Значит, тут написано «орон», а ты знаешь, что такое орон?
— Олень, однако.
— Олень. Вот, когда тебе надо написать на бумаге оленя, ты поставишь точно такие же крючки и потом будешь знать, что тут написан олень.
— Только и всего? — удивился Тумоуль.
— Нет, такие же крючки есть еще, ими можно записать все, что ты видишь, а также узнать то, что записал другой.
— Покажи, однако, еще крючок…
Шагая в тот день к себе в становище, Тумоуль напряженно думал о случившемся. Иногда его охватывали сомнения: может быть он заснул где-нибудь под колодой, и все это ему приснилось? И чтобы убедиться, что это не было сном, он время от времени вынимал из сумки какой-то предмет и, остановившись, долго рассматривал при свете месяца. Если бы культурный человек увидал этот предмет, то и он был бы немало удивлен. Это был букварь — первый букварь в руках тунгуса!
Тумоуль решил учиться. Он будет ходить почаще к русским, и человек с двойными глазами будет показывать, как надо разбирать те крючки, которые написаны в книжке.
С этого дня Тумоуль стал постоянным гостем на лесной стройке. Строитель культбазы Суслов проверял то, чему он учил в лесу, объясняй новые буквы и всякий раз, смеясь, говорил:
— Ну и голова у тебя, парень! К зиме ты будешь читать так же, как и я.
Но Тумоуль только качал головой. Нет, он не мечтал читать любую книгу, как это делал его учитель, а хотел прочитать лишь ту, которая имелась у него. Эта маленькая книга казалась ему священной. Чтобы букварь не трепался, он сделал для него обложку из бересты, а когда ложился спать, клал книжку под голову. Ему казалось, что так в его голову скорей перейдет мудрость, которая заключалась в книге.
Если бы кто-нибудь мог проследить молодого охотника, когда тот с ружьем уходил в тайгу, он долго бы ломал голову над его странным поведением: чуть ли не через каждую сотню шагов Тумоуль останавливался перед каким-нибудь деревом, вынимал из ножен охотничий нож и принимался вырезать на стволе какие-то знаки. Таким путем охотник хотел прочнее запечатлеть в своей памяти те крючки, которые были заданы ему к следующему уроку. Это были буквы, иногда отдельные, иногда образовывавшие слога и слова. А через две недели таких занятий на деревьях появились и целые фразы.
Занятия среди тайги, вдали от посторонних глаз, были хороши еще и потому, что в становище к букварю отнеслись вовсе не так, как относился к нему охотник. Причины прежде всего были практического свойства: после того, как Тумоуль познакомился с «крючками мудрости», он стал приносить из лесу все меньше и меньше добычи, а рыба совсем перестала попадаться в его верши. Сам охотник считал, что рыба перестала ловиться потому, что время для нее прошло, но его хозяин, старый Мукдыкан, держался иного мнения, — он говорил, что верши ставились не там, где надо, а иногда и просто не осматривались. Потом: ведь Тумоуль работал у Мукдыкана затем, чтобы взять в жены его дочку Гольдырек, а как же он будет ее кормить, если только тем и занимается, что долбит на деревьях никому не нужные крючки? Он, Мукдыкан, никогда не слышал, чтобы на такие крючки можно было поймать хоть одну самую маленькую рыбешку.
— Это ты брось, — говорит он Тумоулю. — Я этих крючков не учил, а моих оленей пасут два пастуха. Не очень распускай уши на то, что говорит большевик…
Тумоуль слушал это и не возражал. Стремясь к знаниям, как мотылек к свету, он не думал о том, что в практическом отношении дадут ему «крючки мудрости», но кто такой был его хозяин, — он знал хорошо. Его учитель Суслов как-то сказал:
— Мукдыкан — буржуй. Таких людей советская власть не любит…
Слово «буржуй» Тумоуль понял так: это человек, который делает другим плохо, и с этим был вполне согласен. Мукдыкан — шаман, за свое шаманство берет у бедняков даже последних оленей. А когда отсюда уезжал последний купец, Мукдыкан купил у него весь товар и потом продавал аванькам в десять раз дороже. Тумоуль промышляет для хозяина зверя уже две зимы и будет промышлять еще зиму, и тогда только получит за это Гольдырек. Между тем он добыл Мукдыкану пушнины так много, что за нее можно бы купить весь товар на фактории. Одна черная лисица чего стоит! Такой зверь попадается раз в сто зим. А Гольдырек принесет с собой лишь один чум и десять оленей.
Чтобы рассуждать так, вовсе не надо было проходить уроков политграмоты, потому что Тумоуль эту грамоту проходил на собственном горбу. Он был подлинным лесным пролетарием. Отца у него давно уже не было — его одолел на охоте медведь. Потом страшная «царапка» пожрала оленей, а когда умерла мать, имущества у него осталось ровно столько, сколько надо было положить в могилу, как этого требовал обычай. Охотнику без жены нельзя, а так как купить ее было не на что, то ему оставалось зарабатывать ее так, как это было принято в лесах.
Гольдырек в этом году исполнилось пятнадцать зим, и она была хорошая девушка. У нее были толстые щеки, черные глаза и звонкий, как у лебедя, голос. За две зимы, что жил Тумоуль в их становище, она привыкла смотреть на молодого охотника как на своего будущего мужа и проявляла некоторый интерес к тому, что его касалось. Она чинила его одежду, готовила ему еду, когда он возвращался с охоты. И когда между ее отцом и Тумоулем возникали разногласия по поводу «крючков мудрости», сочувствие девушки— правда, молчаливое — естественно, было на стороне молодого охотника. Для чего Тумоулю нужны были эти крючки, Гольдырек не знала, ко не видела ничего плохого в том, что он вырезал их на деревьях, — ведь иногда и она делала то, что не нравилось старшим.
Так проходила учеба Тумоуля. Он ходил по тайге, высматривал птицу, ставил верши, а в промежутках вырезал на деревьях слова и буквы. Суслов дал ему карандаш и бумагу, но он их берег: ведь ему так много надо было записать. Иногда он ложился где-нибудь под корягу, доставал из сумки букварь и, перелистывая его, думал, осилит ли он все, что написано в книге?
Как всякому человеку, взявшемуся за трудное дело, ему случалось сомневаться в своих силах.
Бывая на лесной стройке, он задавал тысячи вопросов о самых разнообразных вещах и, не понимая многого из того, что ему отвечали, убеждался, что учиться вовсе не так легко, как он думал. В такие минуты он подолгу смотрел на портрет, помещенный в букваре. Это был Ленин. Тумоуль называл его «царем бедных»[7], безотчетно уважал его и думал, что он все видит и знает, что делается на земле. С какой бы стороны Тумоуль ни смотрел на портрет, взгляд глубоких строгих глаз всегда был обращен на него, — это было немного страшно и в то же время почему-то радостно. «Вот, — думал он, — царь бедных смотрит на меня, он знает, что я делаю. Он велел учиться. Почему же я не учусь?»— Тумоуль вскакивал на ноги, хватался за нож и с еще большим усердием принимался вырезать на деревьях «крючки мудрости».
Охотник учился, а вокруг прыгали белки, шныряли горностаи, копались в колодах, разыскивая личинки, лохматые медведи, — четвероногим обитателям тайги не было дела до того, чем занимался человек. И все же было существо, которое проявляло большой интерес к занятиям Тумоуля. Уходя от дерева с вырезанными на его стволе знаками, Тумоуль не раз замечал позади себя странную, одетую в меха фигуру, рассматривавшую то, что он писал. Это был Джуроуль, про которого говорили, что злые духи похитили у него разум. Это случилось после того, как его жена ушла в лес и не вернулась, и вот с тех пор он искал ее в тайге, пугая по ночам охотников дикими криками. Жил он одиноко, людей чуждался, никогда с ними не разговаривал, а питался тем, что по ночам подбирал у становищ. Жалея его, Тумоуль всегда оставлял на месте охоты что-нибудь из своей добычи — утку, капалоху или связку рыбы, так как знал, что Джуроуль это подберет. Теперь Тумоуль делал это редко, потому. что не много добывал сам, но сумасшедший почти всегда ходил по его следам, останавливаясь у каждого дерева с вырезанными знаками. Уж не думал ли он по этим крючкам найти свою жену, как охотник находит по следу хитрую лисицу?..
В последний день лебяжьего месяца в становище Мукдыкана костер горел ярче обыкновенного. Приехали гости: толстый неповоротливый Бургуми, маленький вертлявый Хатрапчо, подслеповатый Токуле и, наконец, рябой Амультен. Недоставало только шамана Тыманито, и тогда налицо были бы все самые старые и мудрые люди рода. Но Тыманито редко вылезал из своего логова, он, как и подобало главному шаману, находился непрерывно в общении с духами. К нему обращались лишь по важным делам, а во всех остальных случаях его заменял Мукдыкан.
Сородичи собрались обменяться мнениями о суглане, который несколько дней назад собирали русские в устье Кочечумо. Это был странный суглан: обычно на сугланах разрешалось говорить только мужчинам, и притом тем из них, которые имели свое становище, а на этот раз говорили не только такие голяки, как Тумоуль, но даже и женщины. Правда, старикам удалось настоять, чтобы говорили только вдовы, сами ведущие хозяйство, но и этого никогда раньше не бывало…
В то время как женщины хлопотали над котлами, приготовляя чай, мужчины сидели, поджав ноги, вокруг низенького столика и угощались вареными глухарями. Говорил больше Мукдыкан, остальные лишь изредка вставляли короткие реплики, утвердительно кивая головой.
— Да, такого суглана мы еще не видели, — медленно тянул хозяин, окидывая гостей строгим взглядом. — Женщины сидели рядом с нами, а наши батраки драли глотки так, как будто у каждого из них было по сотне оленей. Разве так происходили сугланы, когда мы платили люче ясак?
— Царь был мудрый, он понимал закон, — вставил Бургуми, жадно обгладывая кость.
— Большевик совсем другой человек, — заметил Амультен, — он совсем не хочет слушать то, что говорим мы, старики.
— Он слушает баб, — продолжал Мукдыкан, — и если так будет продолжаться, то мы дождемся того, что бабы будут сидеть на наших местах у костров, а охотники — варить пищу. А что понимает баба в мужских делах? У нее в голове ума столько же, как вот у этой головешки…
Потом Мукдыкан говорил о том, что творилось этим летом на берегах Катанги. Зачем пришел сюда большевик, и для чего он строит большие чумы? Они хотят посадить в них своих шаманов, чтобы те лечили болезни и учили аваньков читать книжки. Но у аваньков есть свои шаманы, они также умеют лечить болезни, а что касается ученья, то охотникам вовсе этого не нужно, потому что люче хотя и очень учены, а не умеют отличить следа оленя от следа лося. Может быть они сами хотят учиться у аваньков, как добывать зверя, а все это говорят только для отвода глаз? Вот это пожалуй будет вернее. Ведь говорил же купец, который раньше сюда привозил водку, чтобы аваньки опасались большевика. «Большевик сожрал царя, сожрал купцов, а когда придет сюда, сожрет и вас — отберет тайгу, и вы подохнете с голоду», — вот что говорил купец, а он был мудрый человек. К этому теперь, кажется, дело и идет. Почему, например, большевик не хочет брать с аваньков ясак, как это делал царь? Когда аваньки платили ясак, они были спокойны, потому что тайга принадлежала им. А кто теперь скажет, что завтра сюда не придут тысячи охотников-люче добывать зверя? Ведь чумы, в которых живут люче, скоро будут готовы.
— Все это обдумать надо, байе, — закончил Мукдыкан свою речь, — хорошенько обдумать, потому, что будет нам от большевика большая беда. Надо просить Тыманито пошаманить, чтобы он дал хороший совет.
С этим все согласились. Да, Тыманито — самый мудрый, он скажет, как надо поступить. Покончив с глухарями и осушив котел чаю, сородичи разъехались, а Мукдыкан решил заняться своим бубном. Гости помешали ему навесить на него несколько новых побрякушек. Но когда Мукдыкан подошел к лиственнице, на которую утром повесил бубен, его там не оказалось. Думая, что жена убрала бубен в чум, он стал искать его там. Обшарил все крючки, перевернул звериные шкуры — бубна нигде не было. Тогда он позвал из соседнего чума женщин, — они также развели руками: к бубну они не прикасались.
Мукдыкан был не из тех шаманов, которые убеждены, что духи слушаются их побрякушек, — для этого он был слишком умен. Но что скажут сородичи, когда узнают о пропаже бубна? Ведь всем известно, что сила шамана заключается в бубне, и стоит ему лишиться этого атрибута, как сила его пропадает, и шаман превращается в обыкновенного человека. Все скажут, что духи, рассердившись на Мукдыкана, похитили бубен, и к нему уже не будут обращаться за советами. Бубен надо было найти во что бы то ни стало.
Но куда, в конце концов, он мог деваться? Украсть его было некому — кроме сородичей, в становище никто посторонний в этот день не заглядывал. Это уж действительно было похоже на чертовщину. Обшарив еще раз оба чума, Мукдыкан подошел к дереву, на которое повесил бубен. Может быть, он повесил на другом дереве, дальше от чума? Но, осмотрев землю около дерева, он заметил на ней следы, направился по ним в лес и скоро услышал знакомый звук: гремели бубенцы его бубна. Сделав еще несколько шагов, Мукдыкан увидел пасущегося оленя и догадался, в чем дело: когда олень подходил к дереву почесать бок, он поддел рогами шаманский бубен и таскал теперь его на себе, гремя побрякушками.
Трагедия закончилась фарсом, но шамана охватила злость. Надо было чинить бубен, так как кожа на нем была прорвана рогами. И все из-за того, что за оленями никто не смотрит! Где Тумоуль? Почему он не отгонит оленей подальше в лес? Повесив в чуме бубен, Мукдыкан спустился к ручью и там увидел работника. Он сидел у пня, перед ним лежал раскрытый букварь.
— Эй, ты!.. Так ты смотришь за оленями? — закричал старик. — Где они у тебя?
Тумоуль поднял голову и с удивлением посмотрел на хозяина. Таким злым он никогда еще его не видел.
— В лесу, у стойбища, — спокойно сказал он.
— В лесу, в лесу! — забрызгал Мукдыкан слюной, подходя вплотную. — Вместо того, чтобы заниматься делом, ты только и знаешь, что шляешься к русским да смотришь на этого шайтана… — Он ткнул грязным пальцем в книгу. Она была раскрыта в том месте, где находился портрет Ленина.
— Чего ты беснуешься? Сам ты шайтан!
— А, ты так со мной говорить стал?.. Я шайтан? — разъярился старик. — Так вот тебе, вот!.. Вот!.. Вот!..
Тумоуль ожидал чего угодно, только не этого. Он окаменел. Его ужас перед совершившимся был так велик, что он не мог сдвинуться с места. И только когда от книги остались одни клочки, а старик, продолжая сыпать ругательства, уже шагал в становище, он пришел наконец в себя. Первым его побуждением было броситься за стариком, но, увидев, что ветер разносит разорванные листки, он кинулся их собирать. Но что можно сделать из этих обрывков? Как увидеть того мудрого человека, который смотрел на него со страниц книги? Убил его злой старик! Не узнать теперь той мудрости, которая была заключена в книге…
Вероятно вид Тумоуля в этот момент был не совсем обычен. Прыгавшая по соседним деревьям белка вдруг остановилась и с любопытством стала смотреть вниз. Да, удивиться было чему: человек, не боявшийся смотреть в глаза самому свирепому таежному зверю, теперь плакал как малый ребенок…
Река часто капризничала: она то мелела так, что во многих местах было видно каменистое дно, то набухала и наполнялась до самых краев. Но в это утро с ней делалось что-то непонятное. Она как будто задалась целью смыть и унести все, что создавалось рукой человека на ее берегу. Часть плотов была уже унесена, вода подбиралась к штабелям досок. Теперь опасность угрожала остальным плотам, а это было равносильно срыву постройки, — в плотах заключалось не меньше половины строительного материала.
Партия рабочих отправилась на лодках вдогонку за плотами, а остальные работали над укреплением пловучей запруды. Для этого обвязывали канатом тяжелые камни, и, опустив их на дно, другой конец каната привязывали к бревнам. Когда спустили несколько таких якорей, за участь плотов можно было не опасаться; но на этом нельзя было успокоиться: вода продолжала прибывать. Суслов, распоряжаясь работами, недоумевал: откуда такое чудовищное количество воды? Заведующий факторией, производивший наблюдения над рекой в течение двух лет, никогда не отмечал такого наводнения. Правда, ночью прошел дождь, но он был вовсе не так силен, чтобы вызвать такую катастрофу.
Причина странного поведения реки однако скоро выяснилась. Вернувшиеся из погони за плотами рабочие сообщили, что внизу, на пороге образовался огромный затор из нанесенного леса. Суслов с производителем работ сели в лодку и отправились к порогу. Осмотр его дал мало утешительного. В километре от постройки река разделялась на два протока, и вот в одном из них образовалась настоящая пробка из плотов и бревен, застрявших между камнями. Второй проток был значительно меньше, а потому и не мог с достаточной скоростью пропустить всю массу воды, прибывавшую сверху. Пенясь и бурля, она напирала на преграду, месила бревна, придавая им самые невероятные положения, но пробка не поддавалась, а еще больше увеличивалась благодаря приплывавшим сверху вывороченным с корнями деревьям и строительным бревнам.
— Если разрубить вот этот плот, то все пронесло бы в одну минуту, — сказал Суслов, показывая с берега на застрявшую между камнями груду бревен, — там заключается замок затора.
— Да, но как это сделать? — отозвался производитель работ. — Человек оттуда не вернется.
— И все-таки это надо сделать. Вот плывут уже доски, люди не успевают таскать их наверх. Мы останемся без строительных материалов.
— Это верно, но я не думаю, чтобы кто-нибудь мог на это решиться: Это верная смерть.
— Так уж и смерть! Опасно, это правда, но я надеюсь, что после того, как разрублю плот, мне удастся вернуться.
Производитель работ удивленно вскинул глаза.
— Вы это не шутите?
— Нам не до шуток. Это сделать необходимо.
— Тогда и я с вами…
Поделиться книгой: