Помоги проекту - поделись книгой:
– Да в жопу себе заткни свои проклятия! – произнес Райнер.
В ответ посыпалось что-то еще более разгневанное насчет всего Райнерова отряда.
– И крючки свои туда же всунь!
К самым последним угрозам Рыбак перешел на язык, который Якоб счел венгерским.
– И сам иди в задницу, – подвел черту Райнер.
Остаток речи Рыбака потонул в нахлынувшей на его лицо и грудь первой волне. Сквозь кашель он выкрикнул на немецком:
– Я отвращаю плоть свою от Солнца! Я отвращаю разум свой от Солнца! Я отвращаю душу свою от Солнца!
На него налетела еще одна волна, и Райнер остановился, глядя на него, прямо у кромки воды. Тогда Рыбак обратил к нему свой взгляд в последний раз.
– Из сердца ада взываю я к тебе! – крикнул он. – В последний вздох вкладываю я свою ненависть к тебе!
Райнер не стал отвечать ему. Следующая волна, накатившая на Рыбака, почти смыла его в океан, но потом темные воды отступили, издевательски выплюнув его на устланный каменьями песок. Он побелел как снег – как будто океан вымыл из его тела всю оставшуюся кровь. Склонив голову к ожидающей его пучине, Рыбак выкрикнул:
– К тебе иду, Истребитель Сущего! До последнего буду сражаться с тобой! И да буду порван тобой в клочья – так стану частью тебя!
Стена воды обрушилась на него, и Якоб потерял Рыбака из виду в круговерти морской пены. В последний раз поверженный чернокнижник показался уже в десятке ярдов от берега. В хаосе волн трудно было что-то различить наверняка, но Якоб мог поклясться, что видел, как Рыбака схватило множество серебристого цвета рук – не то они держали его, не то насильно тянули ко дну. А потом он исчез окончательно – океан поглотил его.
Райнер не стал тратить время на то, чтобы праздновать кончину врага. Пока Якоб и остальные глазели на воду, он развернулся и пошел к берегу. По дороге он наклонился за ножом Рыбака. Взгляд Якоба упал ему на лицо. Белый свет, что был сосредоточен на его чертах, прояснился до такой степени, что их стало почти невозможно различить. Он остановился у тела Анжело, присел рядом с ним. Якоб не забыл о нем, лежащем в луже крови, – его внимание лишь на время захватила гибель Рыбака. Теперь же, встретив незавидную судьбу в темных волнах, он был более не властен над Якобом, оставив того лицом к лицу с человеком, павшим от его руки.
Содержимое желудка Якоба подкатило тяжелым комом к горлу. Склонившись, он блеванул наземь. Слезы выступили у него на глазах, сопли потекли из носа.
Покачав головой, Райнер окунул сначала нож, а затем и топор в кровь Анжело. Кивнув на топор Якоба, торчащий из Анжело, он тихо молвил:
– Возьми.
Якоб не решился перечить ему. Он наклонился, ухватился за древко, липкое от крови Анжело, и потянул топор на себя. Труп приподнялся и с влажным хлопком выпустил лезвие, упав обратно на землю, в красную лужу, лицом вниз.
Взмахнув обагренным ножом, Райнер подозвал Итало и Андреа и указал им на кровь Анжело.
– Смочите свои топоры, – сказал он.
Они обменялись недоуменными взглядами, но все же послушались его команды.
Райнер указал ножом на него, и Якоб сжался, готовый выслушать приговор.
– Якоб Шмидт, – провозгласил он, – за смерть этого мужа приговариваю тебя к жизни.
– Но… – Он не поверил своим ушам.
– Хочешь сказать, у тебя был другой выбор? – снисходительно спросил Райнер, и Якоб отчаянно замотал головой.
– Вот и славно. Бери топор и подключайся к работе, нам нужно разрубить оставшиеся тросы. Сейчас дело пойдет легче – кровь всякому лезвию придает сил. Но лучше бы нам тут надолго не задерживаться. Будьте все очень осторожны – помните, что случилось с Рыбаком.
Обменявшись короткими кивками, они все приступили к делу.
Рыбак исчез, но веревки все еще трепетали под воздействием некой энергии. Пальцы Якоба прилипли к древку топора, когда он взялся за него. Воздух над проделанным им в тросе зазором коробился и размывался, крючки с обеих сторон вытягивали его в прямую линию, как будто намагниченные невидимыми токами. Стараясь не держать в уме выражение предсмертной муки, застывшее на лице Анжело, Якоб занес над тросом топор.
Удар раскроил трос надвое. Тот порвался с оглушительным звуком и взмыл вверх, заставив Якоба быстро отбежать на полдюжины шагов назад. Вырванная силой горсть рыболовных крючков свистнула во все стороны; один из них ужалил Якоба в правую щеку, чуть пониже глаза. Вскрикнув, он запоздало прикрылся руками.
Воздух кругом наполнился свистами и хлопками. Веревки Рыбака не желали сдаваться, будто живые. Одна из них, оборвавшись, с силой била по волнам. Другая захлестнула один из могучих пней и вгрызлась в древесину своими крючками. Третья извивалась из стороны в сторону, как раненая змея, – Итало еле-еле успел пригнуться. Четвертая, обрубленная Якобом, плашмя упала наземь и медленно поползла к берегу. Последняя веревка была укреплена слева, рядом с бурлящим потоком. Бросив топор, Райнер приблизился к ней и, сжав в обеих руках нож рыбака, расколол ее. Якоб вздрогнул, когда та лопнула. Закручиваясь прямо в полете в спирали и петли, трос рванулся к потоку и затерялся в его переливах и брызгах.
Со звоном в ушах Якоб присоединился к Итало и Андреа, чтобы дождаться Райнера. Никто из них не удостоил его взгляда. Когда Райнер поравнялся с ними, Итало топором махнул за ручей – туда, где еще один набор тросов приковывал титанического зверя к земле.
– Что насчет них? – спросил он неестественно громким голосом – его слух тоже был притуплен звоном разорванных веревок.
– Ну, – ответил Райнер полушутливо, – если есть желание поплавать – дерзай.
Итало нахмурился. Плавать, понятное дело, у него желания не было – да и кто знал, что могло в ручье водиться, – но раз уж рубка канатов на этом берегу была достаточно важна, чтобы рисковать и жертвовать жизнями, то, надо думать, веревки с другой стороны были не менее значимы.
Райнер склонился над Анжело. Взяв его за плечи, он перекатил тело на спину. Глаза Анжело были открыты – смерть наполнила их величайшей отстраненностью. Райнер закрыл их, уложил руки Анжело по швам, выпрямил ему ноги.
– Ты прав, – сказал он, – было бы лучше позаботиться и о тех веревках. И если бы мы могли пройти по этому берегу к следующему набору веревок, а потом еще к одному, было бы еще лучше. Наш Рыбак времени-то даром не терял. Он провел много лет в своих трудах, очень много лет. Чтобы низвести все, что он сделал, также потребуется много времени. Не так много, сколько на всё про всё ушло у Рыбака – ломать всегда легче, чем строить, – но достаточно, чтобы наши дети успели состариться, когда мы закончим.
– Но… – начал Андреа и, не закончив, просто указал на огромную серую дугу, поднимающуюся из темного океана.
– Того, что мы сделали, хватит, – сказал Райнер, разглядывая рыбацкий нож. – Чтобы поймать его, – он кивнул на огромного морского зверя, – требуется точное распределение сил. По сравнению с ним проектировка плотины, которую мы строим, – младенческая возня в песочнице. Если нарушить баланс, все пойдет коту под хвост. – Райнер подался вперед и вогнал нож в землю над головой Анжело, имитируя крест. – Уверен, – произнес он, – что наш друг был бы признателен, если бы мы немного помолились за его душу. – Сложив руки в молитвенном жесте, Райнер склонил голову и некоторое время простоял так.
Андреа первым откликнулся на предложение Райнера, забормотав вполголоса что-то на латыни. Потом в его напев влился Итало. Якоб же просто склонил голову. Он старался не смотреть в лицо Анжело, не говоря уже о зиявшей в его шее ране. Он уставился на ботинки мертвеца, поношенные, как и у всех остальных. Они были покрыты слоем здешней красной грязи. Левая нога торчала прямо, правая завалилась на нее. Когда Анжело обувался тем утром, когда затягивал и завязывал шнурки, он и подумать не мог, что делал это в последний раз. От этой мысли на Якоба навалилась черная щемящая тоска.
Как только Андреа и Итало произнесли «аминь» и перекрестились, Райнер расцепил руки и повернулся к холму, с которого они спустились сюда.
– Погоди-ка, – сказал Итало.
– Что такое? – спросил Райнер.
– Нам стоит похоронить его как следует.
– Мы помолились и оставили отметку. Этого хватит.
– Его нельзя просто так бросить, – сказал Андреа. – Нужно вырыть могилу.
– Вот только чем? – скептически вопросил Райнер.
– Хотя бы натаскаем сюда камней. – Андреа указал на берег. – Сложим их над ним.
Райнер покачал головой.
– Очень жаль, но времени нет.
– Почему же нет? – спросил Андреа. – Не так уж много его и нужно.
– Пока мы тут с вами говорим, Рыбак вполне может оправиться. А если он оправится, он ни за что не отпустит нас живыми – проход, через который мы попали сюда, попросту закроется. Поэтому лучше поторопиться.
– Разве Рыбак не мертв? – спросил Итало, и выражение его лица нагнало на Якоба страху. На Райнера, однако, оно впечатления явно не произвело.
– Кто тебе это сказал? – спросил он.
– Мои глаза, – ответил Итало. – У меня на глазах ты отрубил ему ногу, а потом его уволокло на веревке в океан.
– И ты думаешь, что этого достаточно, чтобы положить конец тому, кто столько всего натворил? – Райнер обвел рукой могучие пни, мотки тросов, обезглавленных быков, чудовище, возвышающееся над волнами. Якобу вспомнился образ с высоты птичьего полета, и нервозность Итало углубила его страх. А ведь действительно, что заставило их поверить, что человек, поймавший самого Левиафана, мог быть сражен бывшим университетским профессором и горсткой каменщиков? Якоб почти что запаниковал, и Райнер, видимо, понял это по его лицу, так как добавил:
– Недооценивать себя не стоит. Здесь нами была одержана солидная победа. Нашим семьям больше ничто не угрожает. Планы Рыбака нарушены. И сам Рыбак пойман в ловушку собственными ухищрениями. Если нам повезет, то великий зверь, к которому он ныне привязан, вырвется на свободу и уплывет в океан, утащив его следом. Если не повезет, то Рыбак сможет освободиться. Но даже если это произойдет, у него уйдут десятилетия на то, чтобы выбраться из неволи, в которую он угодил не без нашей помощи.
Райнер хотел сказать что-то еще, но его слова заглушил нарастающий рокот.
– Океан! – произнес Итало, но все уже и так обратили взгляд к волнам. Огромная дуга плоти Левиафана над ними снова сотрясалась – и если тогда существо, захваченное и пытающееся устроиться поудобнее, просто ворочалось, сейчас оно двигалось совсем иначе. Зверь – Якоб больше не мог думать об
Якоб не испытывал уже ни страха, ни трепета – вид затмившего небо зверя опустошил его. Когда на плечи ему легли чьи-то руки, развернули на сто восемьдесят градусов и подтолкнули к холму, он некоторое время шел вперед по чистой инерции, пока не увидел бегущих впереди Андреа и Итало. Тогда он и сам сорвался на спринт. Райнер бежал рядом с ним, и, несмотря на бледный свет, омывавший его лицо, Якоб почти мог различить написанную на нем тревогу. Знание, что у Райнера могли быть и такие эмоции, взбодрило Якоба, подстегнуло поднажать, и когда они оказались у подножия холма, он, быстро убедившись, что Райнер не отставал, и что громада зверя все никак не заканчивалась, стал карабкаться наверх, наплевав на болезненное покалывание в ногах и на горевшие огнем легкие. Чаща странных здешних деревьев становилась все гуще, каждый вздох стал казаться непосильным. Темнота клубилась по краям его зрения, пока все, что он видел, не выродилось в длинный черный туннель, по которому бежали со всех ног Андреа и Итало. Что-то давило на спину – руки Райнера, толкавшие вперед. В мгновение ока ноги Якоба стали будто два бетонных блока – подволакивались и тяжелели с каждым шагом. Топор все еще был при нем – он умудрился не потерять его во всей этой суматохе; с тем же успехом он мог бы волочь за собой дубовый ствол. Он бы бросил злосчастное орудие с удовольствием – вот только пальцы забыли, как надо разжиматься.
Едва Якоб поднялся на вершину холма, ему потребовалось еще с полдюжины шагов, чтобы понять, что он сделал. Он не смог остановиться сразу, его ноги были не в состоянии вот так взять и прекратить двигаться. Как бегун, выигравший забег всей жизни (что не так уж и далеко от истины), Якоб ходил по кругу, прижав руки к бедрам, голову наклонив назад, закрыв глаза и тяжело вдыхая. Неподалеку от себя он слышал хриплые вздохи Райнера. Глаза надо было, конечно, открыть, но Якоб был не в состоянии думать о чем-то столь нежелательном. Его изнеможение сменилось тошнотой, страшный груз лег на плечи. Когда Райнер ухватил его за бока, заставив притормозить, ему все же пришлось распахнуть глаза; Райнер потащил его вперед, указывая направление, но Якоб лишь покачал головой, показывая, что бежать больше не сможет. Да, ими был проделан долгий путь и до спасения оставалось всего ничего, но пусть лучше выйдут Андреа и Итало – они всяко сильней.
И тут Райнер вдруг спросил его:
– А как же Лотти?
Якоб дернулся, будто ужаленный. Это имя было, пожалуй, единственным, что смогло бы прорваться сквозь окутавшую его дурноту. Вопросы роились у него в голове – почему вдруг Райнер упомянул Лотти, значило ли это, что он больше не возражает против внимания Якоба к ней? Но как такое возможно – мало того, что Якоб австриец, так еще и прикончил совсем недавно ни в чем не повинного человека! Не зная, что сказать, он открыл рот, но Райнер уже убежал вслед за Андреа и Итало. Возможно, Якоб и призадумался насчет того, сможет ли найти в себе силы, чтобы добежать до двери из особняка Дорта, но исход этих дум уже был ясен – уверенный, что вопрос Райнера подразумевал под собой некое обещание, Якоб поклялся себе, что отыщет выход из этого места.
В последующие годы, когда Якоб поведал Лотти о своих переживаниях и переживаниях своих спутников в ту странную ночь, эта подробность осталась ее любимой. Видимо, даже после того, как их отношения узаконились, образ раскрасневшегося Якоба, ради нее прорывающегося следом за остальными сквозь лес странных деревьев, плавно переходящий в обычный сосновый бор, глубоко в душе вдохновлял ее.
Отступая к двери, Якоб бросил лишь один прощальный взгляд назад через плечо – к тому времени вокруг него были одни лишь высокие и густые деревья, выход находился совсем рядом. Над кронами соснового бора он увидел огромный закругленный край – какую-то болтающуюся в воздухе часть великого морского зверя, желанного улова Рыбака. Высоту этой части животного Якоб не желал прикидывать даже примерно; прямо у него на глазах она начала смещаться, неспешно клониться, словно башня из тяжелого кирпича, к темным водам. В один миг она исчезла, и Якоб поежился, представив себе размеры поднятой ею волны. Не желая ждать, пока волна эта доберется до него, он помчал вперед, к своим спутникам.
Либо они добровольно ждут его, либо Райнер заставил их подождать. Ученый держал открытой тяжелую дверь, вделанную в ствол особо широкого дерева. Якоба почти не удивил тот факт, что эта новая дверь каким-то чудом заняла место той, которую Райнер снес, прорываясь сюда, – тем не менее это так. На руке, которой Райнер придерживал дверь, выступили жилы – работенка была явно не из легких. Когда Якоб поравнялся с ними, он кивнул Итало и Андреа, чтобы те шли в проход.
– Быстрее! – крикнул он Якобу. Тот захотел в ответ крикнуть, что и так спешит изо всех сил, но дыхания ему попросту не хватило. Где-то за спиной набирал силу оглушительный рев воды, грохот осыпающихся каменных пород. Странный свет на лице Райнера ослаб настолько, что Якоб увидел пот, стекающий по лбу ученого. Прикоснувшись к нему на бегу, Якоб подпрыгнул и перескочил высокий порог.
Он вырвался в ночную прохладу. Райнер, выбежав следом, с силой захлопнул за собой дверь и приник к ней; кольцо сызнова целого дверного молотка глухо звякнуло. Взгляды мужчин скрестились на нем: все ждали незнамо чего, какого-то, быть может, знака, однозначно указавшего бы, что их приключение завершилось. Но всё, что они услышали, – пение птиц в преддверии рассвета; все, что увидели, – небо над головой, из черного перетекающее в темно-голубое.
Оттолкнувшись от двери, Райнер взмахнул руками и произнес:
– Глядите!
Мужчины заозирались. Якоб заметил сразу – стены воды, сопровождавшие их на пути к особняку Дорта, исчезли, и трава там, где они когда-то были, серебрилась лишь от обычной росы.
– У нас получилось, – вымолвил Итало. Судя по тону его голоса это был скорее вопрос, нежели утверждение.
– Похоже, что да, – сказал Райнер.
– Какое еще, черт тебя дери, «похоже»?
– Видимо, мы добились успеха.
– Почему «видимо»? – не унимался Итало.
– Потому что пока еще слишком рано утверждать наверняка.
– И сколько времени должно пройти, чтоб наверняка?
– Когда каждый из нас умрет в своей постели, – ответил Райнер, – от того, чему будет предопределено закончить наши дни на этой земле, тогда можно будет сказать, что весь наш сегодняшний труд не прошел задаром. Если, сколько бы времени ни прошло, семьи наши не пострадают ни от чего, кроме типичных болезней, тогда нам можно будет с легким сердцем испустить последний вздох. Если никто из нас больше никогда не услышит речь поднятого из могилы человека, тогда на смертном одре нам можно будет спокойно смежить веки.
– А что если нашим детям придется отвечать за то, что мы сделали? – спросил Итало. – Или даже нашим внукам?
– Мы к тому времени будем мертвы, – отрезал Райнер, – и ничто из этого нас заботить уже не будет. – Прежде чем Итало смог что-то добавить, Райнер ступил на тропу к лагерю и зашагал прочь. Сначала Андреа, затем Якоб и наконец хмурый как туча Итало – все они последовали за ним.
Никто из них больше никогда не вернулся к особняку Дорта, но Якоб, Райнер и Итало – троица оставшихся в лагере – всегда чутко прислушивались к новостям, касающимся его. Первые весточки пришли несколькими месяцами спустя – шел уже почти год расчистки долины, когда подоспела очередь Станции исчезнуть с лица земли. Согласно сведениям, доступным общественности, особняк Дорта все еще принадлежал мужчине, которого все предпочитали называть просто «гость Корнелиуса», но никто не мог вспомнить, когда в последний раз владельца видели за пределами дома, да и внутри, раз уж на то пошло. Уже долгое время в окнах особняка не горел свет, но все эти свидетельства запустения не смущали орды официально выряженных мужчин – те продолжали стучаться в главную дверь до тех пор, пока не стало ясно как божий день, что им никто не откроет. Порой к порогу особняка подбрасывали не менее официального вида конверты. Находились и такие упертые, что колотились в дверь по получасу, а один особо дотошный юноша даже обошел дом по кругу и стал продираться сквозь захватившие сад сорняки в поисках хоть каких-нибудь признаков жизни. Всё, что ему в итоге досталось, – сильный ожог от ядовитого плюща и полные штаны колючек.
Цель этих поползновений была предельно проста – известить Гостя, что его время в особняке подошло к концу, что уже назначена дата, до которой он еще может вывести отсюда все, что не подлежит уничтожению, что ему полагается чек на предъявителя, по которому он смог бы возместить стоимость отнятых земли и постройки. Шериф давно уже занимался всем этим, но репутация старого Корнелиуса всякий раз заставляла его обходить дом стороной. Когда же пробил час и на него возложили обязанность выселить Гостя любой ценой, он пошел на дело с большой неохотой. Шериф родился и вырос здесь и частенько слышал в детстве истории о загадочном Госте – именно они отвращали его от места до того самого дня, когда половина Станции уже полегла в руинах. Так или иначе, он учтиво постучал в дверь, и когда стало ясно, что никто к нему не выйдет, приказал прибывшим вместе с ним патрульным выбить ее. Они так и сделали, приложив немало усилий, ибо дверь была из добротных.
Внутри дом являл собой печальное зрелище. Глазам шерифа и помощников предстал не просто интерьер заброшенного дома, в котором успела обосноваться мелкая лесная живность, – вся мебель там была расколочена в щепки. Шерифу даже не нужно было далеко ходить, чтобы оценить масштабы запустения – одна из несущих стен обрушилась, часть крыши провалилась внутрь, превратив особняк в огромную выскобленную раковину. Черный мох покрыл каменные стены, облепил сваленные на полу обломки. Самая большая куча мусора была свалена по правую сторону от главного входа – откуда-то из-под ее основания одиноко торчала конечность. Шериф, сходу опознав в ней руку по локоть, пошел вперед, но тут один из патрульных ухватил его за плечо и дрожащим голосом произнес, что с рукой этой «что-то сильно не то». Высвободившись из хватки, шериф все же поосторожничал и, напрягши зрение, увидел: пальцы на руке обладали дополнительной фалангой, между ними пролегала перепонка, а ногти, заворачиваясь острыми концами вниз, напоминали скорее когти зверя.
Будь у шерифа другой склад ума, он, возможно, пошел бы дальше и расчистил бы мусор, дабы увидеть то, что под ним лежало. Но ни научного любопытства, ни простой удали у него за душой не водилось, он был очень осторожным мужчиной, за весь свой срок не влипшим ни в одну серьезную передрягу. Приказав патрульным покинуть дом, он вышел следом и запер дверь так крепко, как только получилось, а затем пошел прямиком в управу и заявил, что особняк Дорта не только пустовал, но и являл собой рассадник антисанитарии, который надлежало в скорейшем времени спалить, предварительно облив всеми видами горючего. Никто особо не стал возражать – огонь полыхал целый день, и примерно столько же времени ушло на то, чтобы почерневшая каменная кладка остыла и к ней можно было бы без страха прикоснуться рукой. Все, что было внутри, обратилось в пепел, который по приказу шерифа собрали лопатами и куда-то вывезли, быть может, на свалку в Уилтвике, а может быть, и прямо в воды Гудзона. После того как кладку снесли, та же безвестная участь постигла и камни, слагавшие ее.
Итак, особняку, к вящему удовлетворению шерифа, пришел конец. Поместье было во всеуслышание объявлено заброшенным, и бригады демонтажеров принялись за то малое, что от него осталось. Малое, да удалое – после пожара уцелел ряд хозяйственных построек, включая просторный амбар, и все их требовалось снести, не говоря уже о рубке разросшихся яблоневых садов и части леса, уцелевшего еще с поры первых европейских поселенцев. Была тут и парочка крупных камней; их не помешало бы вывернуть из земли и увезти. Всякую растительность – от куста до цветка, от сорняков до травы – необходимо было выкорчевать, а оставшуюся в земле ямку засыпать и разровнять.
Именно на этом этапе работы, когда слухи о том, что нашел шериф в особняке, просочились в лагерь и забегали от одной двери к другой, одна из рабочих бригад в прямом смысле слова откопала очередную странность, связанную с поместьем Дорта.
Дело было в одном из садов. После вырубки деревьев рабочие обвязывали пни цепями, приковывали к упряжкам мулов и вырывали из земли. Операцию эту на стройке водохранилища давно уже обкатали до автоматизма, и все шло гладко, пока не пришел черед предпоследнего пня. Тот не шел ни в какую – целых две упряжки не могли сдвинуть его с места. Усилиями трех его все же сняли: он вышел, выпростав непомерно длинные, гораздо больше обычных, корни – бледные, гибкие, чем-то похожие на щупальца осьминога, гораздо толще самых старых ветвей. В их переплетении и был обнаружен полупрозрачный конгломерат размером с голову человека. Отливающий не то белым, не то бледно-голубым, глазам рабочих предстал самый настоящий драгоценный камень – хоть никто и не смог опознать, какой именно. Он был теплым на ощупь и, похоже, некогда подвергался огранке. Кое-кто в таверне позже утверждал, что в одной из граней углядел далекий огненный глаз, вглядывавшийся в «самую душу», но к моменту признания этот кое-кто порядочно набрался, и ему, понятное дело, никто не поверил.
Несмотря на то что никто ничего не хотел разбалтывать, так уж получилось – камень был найден в самом конце рабочего дня. При всем своем любопытстве рабочие устали, и было им совершенно очевидно: чтобы безопасно извлечь драгоценность из паутины корней, потребовалось бы немало работы пилами. Кроме того, глава отряда, никогда не упускавший возможности выслужиться перед начальством, настоял на том, чтобы о камне доложили куда надо, а пока что оставили там, где нашли. Если бы все в отряде – или хотя бы кто-то один – были тверже уверены в ценности находки, все эти указания пропустили бы мимо ушей. Однако поскольку камень мог стоить примерно столько же, сколько стоила грязь, из которой он был извлечен (то есть ровным счетом ничего), главу отряда послушались. Со своей стороны тот уверил рабочих, что, если камень взаправду окажется драгоценным, им вне всяких сомнений что-то да причтется; на вопиющий абсурд подобного заявления никто даже не смог ничего ответить.
Так или иначе, компания не успела ничего предпринять: когда на следующее утро ее представитель прибыл в сад, камень бесследно исчез. Дерево лежало там, где его спилили, даже сплетение корней внешне выглядело нетронутым. Само собой, подозрение пало на рабочих, чьи клятвы и алиби не остановили компанию от обысков с полицией; не на руку им было и то, что в массе своей они были черными, тогда как начальство – европейцами. Самоцвет найден не был, и компания обратила наипристальнейший взгляд в сторону дома главы отряда – его полиция тоже перевернула вверх дном. К тому времени заинтересованность компании в находке, надо заметить, изрядно поугасла. Когда один из ученых на дотации компании предположил, что обнаруженный камень был, как он выразился, «самопроизвольно сублимировавшимся» полезным ископаемым, руководство постановило эту версию основной и свернуло все поиски.
Слухи о пропавшем камне жили гораздо дольше слухов о пугающем интерьере особняка Корнелиуса Дорта. Почти все сошлись на том, что камень кто-то умыкнул – скорее всего, те же люди из компании, явившиеся под покровом ночи. Кто-то грешил на полицию, кто-то – на причудливых персонажей вроде агентов Генри Форда, Джона Рокфеллера и даже кайзера.
Когда Якоб, не оставшийся в стороне от молвы, спросил Райнера о камне, его будущий тесть лишь махнул в ответ рукой:
– Око? Что ж, пропало – и черт с ним. Теперь оно – чья-то еще проблема, не наша.
Поделиться книгой: