Помоги проекту - поделись книгой:
На тот же вопрос Итало отозвался еще более лаконично:
– Дьявол его знает, – и пожал плечами.
Отрешенность Итало Якоб списал на бремя расширившейся семьи. Как дети Хелен и Георга прибыли в дом Итало и Регины, так в нем и осели. Им некуда было больше идти, у них не было каких-либо еще известных родственников, никто с родины ими не интересовался, а Регина, всякий раз как кто-нибудь упоминал слово «приют», становилась мрачнее тучи. Словом, они с Итало усыновили ребятишек – и дом их стал расползаться по швам. Зарплата Итало стала исчезать куда быстрее, и Клара повадилась раз в три-четыре недели готовить и отправлять ему еду – ничего особенно выдающегося, просто, к примеру, жаркое в горшочке, которое одна из младших сестриц Лотти заносила после школы.
Втайне Якоб задавался вопросом, насколько грубость Итало в общении с ним уходила корнями в память о незрячих глазах Анжело, сраженного наповал ударом топора в шею. В иные дни Якоб едва ли мог поверить в то, что на самом деле поступил так – роковой взмах топором казался ему порой просто сценой из дурного сна, как и все, произошедшее на берегу близ темных вод; он уповал на то, что хотя бы иногда Итало ощущал то же самое – и прощал его.
По правде говоря, бо́льшую часть времени на присутствии Якоба Итало едва ли заострял внимание – были у него дела и понасущнее. Несмотря на то что минул уже почти год, Якоб все никак не мог набраться смелости и спросить, что Итало испытывал к нему – презрение, гнев? Но жизни было угодно распорядиться иначе – через пару месяцев после того как от особняка Дорта и его пристроек остались один лишь фундамент и голая земля, одним утром Регина не встала с кровати. Итало послал своего старшего, Джованни, к доктору, но к тому времени, как тот прибыл, все было решено. По-видимому, рак матки, сидевший в ней уже долгое время, распространился по всему ее телу. Итало и дети сидели с ней до самого конца. В последний миг глаза Регины закатились, а губы задвигались, будто она хотела что-то огласить – некое напутствие или внезапно открывшуюся истину, – но вымолвить ей удалось одно-единственное слово: «женщина». Все другие слова умерли вместе с ней.
Все, кто знавал Итало, ожидали, что со смертью Регины он сойдет с ума, раздавленный тяжестью скорби и ответственности за огромную семью. После работы Клара захаживала в его дом, дабы оказать посильную помощь в готовке пищи и уборке, и вместе с ней приходили Лотти и сестры, но всем было понятно – детям Хелен и Георга суждено отправиться в детский дом и захватить выводок Итало и Регины с собой. И пусть Итало не спился и не очерствел душой, его фасад, обращенный к семье и людям в лагере, дал множество трещин. К удивлению Клары и ее девочек, Мария, старшая из приемных детей, выступила вперед и взяла бразды правления в свои руки. Все судачили, что-де она не выдержит, что тяготы сломят и ее, но Мария оказалась неожиданно стойким оловянным солдатиком. За несколько месяцев она привела свою новую семью в относительный порядок – пусть это и далось ей нелегко и прошло не без перипетий. В итоге никто не бросил школу и не потерял работу, кроме самой Марии; она не вернулась к учебе и оставила подработку в пекарне. Злые языки молвили, что она вздумала выйти замуж за Итало – о коем в лагере ходили куда более неожиданные слухи, чем разумно было предположить, – но постепенно всем стало ясно, что Мария взяла на себя роль домоправительницы, а не девицы на выданье. Эту свою твердую позицию она хранила до самого конца пребывания семьи в лагере.
Прошло три года. Робкое ухаживание Якоба за Лотти продвинулось к долгой помолвке, а затем и к браку – примерно в то время, когда западный резервуар водохранилища начал заполняться водой. Минувшее лето выдалось горячим и сухим, река Эсопус пересохла в собственных устьях, и уровень в большой чаше прирастал до ужаса медленно – были даже опасения, что водохранилище вышло слишком большим и никогда не заполнится до конца. Но уже следующей осенью, дождливой и ненастной, вода достигла ожидаемых отметок. Следующей весной – девятнадцатого июня тысяча девятьсот четырнадцатого года, если говорить точно, – все звонки в лагере гремели целый час, возвещая завершение бо́льшей части работ на водохранилище, пусть до официального завершения стройки и оставалось еще целых два года. Распустили команды, вычищавшие долину, дали вольную каменщикам. Что делать дальше – насущная тема для многих. Райнер с Кларой и Лотти с Якобом не остались в стороне, но шум звонков из долины внес в их планы легкий налет срочности.
Первым покинул лагерь Итало, получив вскорости должность каменотеса в Уилтвике. В следующем году Лотти, Якоб и их первенец, Грета, поселились в Вудстоке – там Якоб устроился на работу к парню, что делает резные надгробия. Чтобы продолжить обучение и помочь с ребенком, сестры Лотти, Гретхен и Кристина, уехали вместе с ними. Райнер и Клара задержались в лагере дольше всех – они были там даже тогда, когда улицы и дома опустели, а пекарня и бакалея закрылись. В конце тысяча девятьсот шестнадцатого года, когда водохранилище было окончательно объявлено готовым, Райнер и Клара попали в число тех немногих, что своими глазами видели снос лагеря. Благодаря тому же таланту убеждения, который привел его и его семью в это место, Райнеру удалось заполучить должность в управлении по надзору за работой и обслуживанию резервуара и туннелей, направлявших воду в жаждущие краны Нью-Йорка. В то время Штаты близились ко вступлению в Первую мировую, и парню с немецким акцентом сложно было занять столь ответственную должность, но Райнер, убедив всех кого нужно в своей лояльности, в течение всего следующего десятилетия хаживал вверх и вниз по Ольстерскому округу, инспектируя часть акведука Катскилл – туннеля, шедшего на юг от водохранилища. Он с Кларой переехал в Вудсток, в скромный дом через пару дверей от Лотти и Якоба, чья семья приросла сыном (тоже Якобом) и еще одной дочкой (Кларой). Кристина, самая младшая дочь Райнера, прогремела на всю округу, понеся ребенка от мужчины сильно старше ее, перебравшегося с севера Бикона, дабы позаботиться о больном брате. После поспешной свадьбы Кристина и Том (так звали горе-кавалера) уехали жить в Гудзон. Средняя сестра Гретхен, закончив педагогический колледж в Гугеноте, стала преподавателем в Райнбеке. Она вышла замуж поздно – за проводника железной дороги, роман с которым развился во время поездок в Манхэттен за музейными красотами.
Жизнь шла своим чередом, несмотря на все фантастические волнения, выпавшие на долю Шмидтов и тех, кто так или иначе связался с Рыбаком. Раз-другой в год, обычно в разгар лета, Итало с семьей навещал Райнера. Пока Клара и Лотти охали над тем, как сильно выросли дети, и выслушивали рассказы о последних детских достижениях, Райнер и Итало говаривали о погоде и обстановке в мире. Якоб, сидя тихо, делал вид, что слушал их, время от времени кивком указывая на свою причастность к разговору. Итало неплохо устроился – выкупил каменную мастерскую, нанявшую его, привлек к делу своего сына, Джованни. По его словам, дел у него теперь было невпроворот, но такой порядок вещей его более чем устраивал. Клара сказала, что ему следует подыскать себе славную женщину, но Итало махнул в ответ рукой – дескать, нет у меня времени на такие вещи. От визита к визиту его волосы все больше седели, и оставалось их все меньше, кожа его болезненно серела, но на все увещевания Клары и просьбы позаботиться о себе Итало отшучивался и бодрился. В один прекрасный день из Уилтвика пришла печальная весть – друг Райнера перенес инфаркт и был госпитализирован; опасения Клары все же подтвердились. С ней на пару Райнер поехал в больницу, но к тому времени, как они прибыли, сердце Итало остановилось навсегда.
Через год после смерти друга Райнер ушел с работы – симптомы старческого слабоумия заявили свои права на него раньше, чем кто-либо мог ожидать. Его краткосрочная память стала совсем никудышной, речь утратила связность, он стал забывать имя человека, с которым разговаривал. Еще он перестал воспринимать числа и, бывало, переходил с английского на немецкий, сильно раздражаясь, ежели собеседник переставал понимать его. Он изо всех сил сопротивлялся, он не мог принять того, что с ним происходит, и это привело к паре-тройке серьезных раздоров между ним и Кларой. В конце концов начальство поставило ему ультиматум: либо он уходит в отставку сам, либо его увольняют. Протестуя против несправедливости всего этого, Райнер предпочел подать в отставку. Как только он ушел с работы, его состояние резко ухудшилось, и в конце концов он превратился в болезного ребенка в постаревшем теле, не способного поднести ложку с куриным бульоном к вечно дрожащим губам, не расплескав. Клара все чаще вспоминала тот бледный свет, что омывал черты лица Райнера, когда он корпел над своими книгами, ища способ остановить Рыбака. Она вспоминала, как свет тот делал его лик не более чем гладкой маской, как она боролась со страхом при виде того преображения. Вытирая его подбородок салфеткой, она думала, что то мертвенное свечение разгорелось теперь внутри него, вытравливая все, чего касалось. Когда с его губ сорвался последний вздох, Клара с совершенно сухими глазами обратилась к Лотти и сказала, что потеряла мужа задолго до этого, что его отнял у нее свет полной луны, серебро пены на гребне волны, цвет савана и бледных кладбищенских лилий.
Однако же до увольнения и смерти Райнер Шмидт активно интересовался по меньшей мере одной проблемой – проблемой Голландского ручья. На старых картах еще можно отыскать его отметки – они мало совпадают, хотя вроде бы и следуют одному направлению. Рыбаки, приходившие испробовать его воды на клев, извечно путали его с другим потоком, ссылаясь либо на неточность карты, либо на обманчивость ранних воспоминаний об этом месте. Но за пару лет при сравнении разных карт выяснилось, что это все-таки какой-то новый ручей. Ничего удивительного в его появлении вроде бы не было – сильное затопление могло снести часть берега и открыть воде свежий путь, или горная порода, сместившись, могла направить воду по другому курсу. Новичок тянулся до самого Гудзона по крутым и густо поросшим лесом берегам, и рыбаки сходились в том, что выглядел он так, будто протекал там уже не один десяток лет. Никто не мог толком вспомнить, замечал ли его ранее, будто земля сама по себе вздумала привнести разнообразие в ландшафт.
Райнера интересовало, чем подпитывались воды ручья. Несколько человек пытались, но никто точно не смог определить местоположение его истока. Казалось, что он проистекал прямо из водохранилища – тем не менее верховья его шли через густые леса, что, казалось, смущало любого, кто дерзал зайти в них слишком далеко. Кое-кто заблудился в них, а один старик провел больше трех дней, блуждая по этой местности, потому как его заинтересовали невиданные высокие деревья, прорезавшиеся внезапно вместо привычных елей и сосен. Он рассказывал, что за их стволами узрел далекий водоем – судя по всему, водохранилище, вот только вода в нем показалась ему черной. Его историю все расценили как мираж, вызванный переутомлением и голодом. Обеспокоенные возможной утечкой воды, власти штата провели осмотр водохранилища от плотины до плотины. Ни одной пробоины найдено не было.
Поначалу Райнер не уделял особого внимания разговорам о новом ручье – рыбалкой он никогда особо не увлекался. Но пересуды не стихали, и мало-помалу его интерес рос. Чем больше он слышал о новом ручье, тем меньше ему все эти слухи нравились. Еще можно было махнуть рукой на байки об огромных странных рыбах, ломающих всякую удочку за миг до подсечки, как на обычные преувеличения мужчин, переусердствовавших с самогоном. Но рассказывали и другие истории, которые Райнер, скорее всего, тоже списал бы на горячку или игру воображения, не будь в его жизни инцидента с Рыбаком. Двое парней, сбежавших с уроков поудить рыбу, забежали слишком далеко, преследуя бледную фигуру, увиденную ими выше по течению. Один старик повадился ходить на ручей каждый день и делал так целых две недели – вовсе не рыбалки ради, а чтобы слушать голос сына, погибшего на войне, который якобы доносится со дна. Один из членов туристической группы упал в ручей и, вероятно, утонул бы, если бы не пришедшие на подмогу товарищи; мужчина настаивал, что видел своего брата, умершего много лет назад от пневмонии, сквозь толщу воды. Когда Клара и Лотти поинтересовались у Райнера, что происходит, он ответил по обыкновению, что не уверен до конца… но в этот раз он не стал ждать ухудшения ситуации как призыва к действию. Он убедил вышестоящие инстанции, что его должность ответственного за акведук идеально подходит для того, чтобы докопаться до сути вопроса, а затем сказал Якобу, что ждет его в следующее воскресенье у церкви.
День, когда Якоб припарковал машину у обочины Таштег-Лэйн и отправился со своим тестем на поиски ручья, выдался жарким и влажным. У них не было с собой топоров или каких-то подобных инструментов, и Якоб счел это за добрый знак – само собой, у него в памяти еще были живы подробности ночного похода к дому Дорта. Они прошли несколько сотен ярдов через луг к низкому хребту, взобрались на него, потом спустились по дальней его стороне и принялись штурмовать второй выступ. Он круче и выше, но обильно порос вечнозелеными деревьями, и на стволы удобно опираться при восхождении. Сразу за вершиной холма, за изобилием елей и сосен, Якоб увидел ручей, белый и пенящийся. Вбивая пятки в почву и двигаясь зигзагами от дерева к дереву, они с Райнером спустились по склону и оказались на узком уступе, граничащем с потоком. Где-то в дюжине ярдов над бурной водой навис другой берег – тонкая полоса земли у отягощенного деревьями хребта. По левую руку ручей пенился вниз по склону на полпути к водопаду; впереди и по правую руку он прирастал где-то на десять – пятнадцать ярдов, а потом снова ниспадал на новую серию порогов. Якоб взглянул на Райнера – тот разглядывал бегущую воду. Боясь, что тесть снова
– Сюда, – сказал он, направившись вверх по течению. Пройдя немного, он бросил через плечо: – Держи в уме события дней минувших, усек? Услышишь кого-нибудь из них – не слушай. Увидишь – не смотри.
Им не пришлось идти далеко. По мере того как течение восходило вверх, мшистая земля под ногами уступала место скале, скользкой от водяных брызг. Хоть Якоб и ощущал чье-то постороннее присутствие, он был слишком занят, сосредоточен на собственном равновесии, чтобы уделять ему внимание. (Позже он сказал Лотти, что в воде ему почудились скопища бледных тел. «Ты про рыб?» – спросила она, и он покачал в ответ головой.) Но когда он подался вперед, стараясь удержаться на скользких камнях, не сводить глаз с Райнера и за что-нибудь, хоть бы и за воздух, уцепиться, к нему вдруг воззвал голос.
Анжело, убитый им давным-давно, шепотом спрашивает, что он, Якоб, здесь делает – разве ему не следует сейчас целовать жену, обнимать детей? Разве он не живет в хорошем доме, не работает на хорошей работе? «Да» на оба вопроса – тогда почему же он в этом месте, он что, устал от своей славной маленькой жизни? А хочет ли он знать, что знает Анжело? Хотел бы он увидеть, как тот, кого он считал другом, бьет его наотмашь топором? Хотел бы почувствовать, каково это – когда тяжелое лезвие берет и ломает тебя, словно какое-нибудь гнилое бревно? Хотел бы он ощутить предсмертный шок – когда все, что тебе остается, – смотреть на деревянную рукоять убившего тебя колуна, на вытекающую из тебя кровь?
Стоило ли говорить, что если что-то и терзало душу Якоба Шмидта все эти годы, то только гибель Анжело? Преступление (а чем же еще мог быть отъем жизни?), о котором никто никогда не узнал бы – ведь даже тело, если верить голосу Анжело, смыло в океан волной, поднятой циклопическим чудовищем. Даже будучи свободным от обвинений, Якоб все равно тяготился свершенным. Долгое время, страшась возможного отклика, он держал это в секрете от Лотти, и внезапные пресекаемые изо всех сил порывы выложить все как есть весьма кстати покрывались его заиканием. Только когда их старшая девочка, Грета, была так больна скарлатиной, что обычно жизнерадостный доктор стал серьезным и спокойным, Якоб рассказал жене о своем прошлом поступке. Наполовину сойдя с ума от беспокойства, он убедил себя, что смерть его дочери станет наказанием за жизнь, которую он забрал много лет назад. Сначала Лотти не могла взять в толк, о чем Якоб говорил, а едва поняла, просто спросила:
– Мой отец не осудил тебя?
– Нет, – покачал головой Якоб.
– Тогда выбрось это все из головы, – сказала Лотти, – и помоги мне с дочкой.
Грета пережила скарлатину, и Якобу впору было смириться с мыслью, что Всевышний не заинтересован взимать с него за былое… но он не смирился. Слишком уж много времени он потратил на тяжкие думы, чтобы просто так взять и сбросить камень с души. Литания упреков, нашептываемая Анжело, проясняла многое: требовалась жизнь не его ребенка, но его самого. Как и многие в ту пору, Якоб верил, что самоубийство – верный путь к вечному проклятию, но что еще оставалось? Он подступился к бурлящему потоку.
Но тут на пути у него встал Райнер, и они чуть не рухнули в воду вместе. Такой расклад Якобу вдруг не понравился, и он, отпрыгнув сам, оттянул отца своей жены от края. Он ждал, что Райнер накричит на него, скажет что-нибудь вроде «смотри, куда идешь!», но глаза пожилого ученого были полны слез. Утерев их рукавом, Райнер продолжил путь по уклону… и Якобу оставалось лишь следовать за ним.
Вскоре они достигли высшей точки – тут было пятьдесят ярдов, не меньше. Голос Анжело вновь возвратился, но не успел сказать многое – его заглушила речь Райнера.
– Мы не привыкли говорить много о днях на родине, правда? Порой кажется: все, что там было, – лишь какая-то театральная постановка. Да, это происходило с тобой, ты не можешь сказать, что просто видел сон… но это не имеет ничего общего с тем, чем стала твоя жизнь теперь. Может, конечно, не прямо-таки «ничего», но… – Не в силах подобрать нужное слово, Райнер пожал плечами. – Когда я работал в университете в Гейдельберге, у меня был коллега по имени Вильгельм Вандерворт. Он тоже был филологом. Не могу назвать его другом – несправедливо будет. Мы безмерно уважали друг друга, наш труд, всегда находили, о чем поговорить. Но слишком уж мы соперничали, чтобы быть настоящими друзьями. Мы делили с ним один интерес – языки, существовавшие еще до тех, что нам известны, самые древние и первобытные. Вильгельм любил говорить, что, как только его работа будет закончена, он сможет наверняка сказать, какие слова Адам и Ева произнесли в райском саду. Была у него такая привычка – сыпать заявлениями, впечатлявшими студентов, но коллеги от них только головой качали. И все же он был великолепен. В мгновение ока он мог дойти до самой сути, совершить скачок, самый поразительный прорыв. В чем он не был столь хорош? В медленной работе, скажу я тебе. В тщательном анализе, что воплотил бы его идеи в жизнь, на коем можно было бы впоследствии основываться. В этом хорош был я.
Возможно, наши отношения так бы и замерли в мертвой точке – «черепаха и заяц», так я нас называл, – не попади мне случайно в руки старинный том. Написан он был главным образом на старофранцузском, а старофранцузский меня не особо интересовал, но также включены в него были отрывки, написанные языком, которого я ранее попросту не встречал. Французский текст утверждал, что передо мной – пример того, что я так долго искал, языка, зародившегося до начала времен. Я отмел это предположение, счел его несерьезным, но все дальнейшие исследования не помогли мне отыскать корни мистификации. Само по себе это, конечно, ничего не доказывало – язык мог быть просто чьим-то приватным шифром. Но кое-что заставило меня усомниться в этом. Я показал отрывки Вильгельму и попросил помощи в переводе. Поначалу он решил, что я над ним подшучиваю. Чтобы переубедить его, мне пришлось показать саму книгу. Он, как и я, не поверил в древний возраст текста, но вызов, брошенный книгой, определенно его заинтриговал. В ней были представлены несколько образцов переводов текста – они якобы давали заинтересовавшимся достаточно материала, чтобы закончить работу. Да, у нас был ключ – правда, без зубцов, такой, каким и сам замок сломать немудрено. Но для полушутливой задачки, каковой нам виделся язык в книге, вполне сгодился бы. Мы даже решили посвятить ему статью, представив его забытым образцом средневекового шифра.
По обе стороны от Якоба и Райнера хребты, резко снисходившие к краю воды, вновь стали набирать высоту. Поток впереди резко забирал вправо.
– Все изменилось, – продолжил Райнер, – когда мне досталась другая книга, еще более редкая, чем та, с которой мы работали. Я пролистал ее и обнаружил еще больше выдержек на том самом древнем языке. Меня будто током ударило. Я сразу же побежал в университет, застал Вильгельма в кабинете и сунул ту книгу ему под нос. Наконец-то нам попалось что-то сенсационное, настоящее, значимое!
Всю важность находки мы оценили лишь тогда, когда предприняли попытку не только прочесть, но и проговорить то, что до поры существовало лишь на бумаге. Вторая книга дала нам чрезвычайно много подсказок насчет того, как именно можно достигнуть правильного произношения, наряду с туманными предупреждениями о неведомой опасности. Мы отвергли их, сочтя единственной их целью напуск флера тайны на потенциального читателя. Но мы ошиблись. Сначала мы попытались сказать слово «тьма» – оно встречалось чаще всего, и в его произношении мы были уверены больше всего. Хоть мы и относились к предостережениям второй книги наплевательски, мы дождались воскресенья, выбрали час, когда моя семья благополучно спала, и только тогда принялись за эксперимент. Мы закрыли дверь в мой кабинет, и я произнес слово.
Комната погрузилась во мрак. Я не понял, что произошло – сначала решил, что лампа внезапно погасла. Но свет не выбивался из-под двери кабинета, огни города за окном тоже пропали. Чернота вокруг была такая, будто мы спустились в самый глубокий грот в мире. Ища лампу, я споткнулся, врезался в свой стол и сбросил книги и записи на пол. Паника уже сдавливала цепкими лапами мое горло – в темноте было отчего-то трудно дышать.
И тогда Вильгельм Вандерворт огласил второе слово – и свет, прекрасный, богатый, сливочный свет вернулся в кабинет. Разумеется, именно «свет» он и сказал. Мы расходились в вопросе ударения, но оказалось, что интерпретация Вильгельма была верной. Едва кабинет потонул во тьме, он понял то, чего не понял я – что слово, сошедшее с моих уст, изменило реальность на миг. В этом языке слово не означало какой-либо объект или явление – оно его претворяло. Назвать что-то – Райнер сделал широкий жест рукой – значило создать что-то. Ты имел дело с Рыбаком, и вряд ли тебе это покажется слишком диким, ну а нам тогда… Можешь себе представить. Мы, пара университетских профессоров, наткнулись на нечто стократ превзошедшее самые смелые наши ожидания. Верхом наших мечтаний было снискать хотя бы малую славу в научном сообществе, стать фигурой грандиозной в глазах студентов, завидной и значимой в глазах коллег. Но с тем языком…
Они достигли места, где ручей свернул вправо. Райнер отклонился от линии берега и направился к шеренге деревьев. Они с Якобом прошли добрых пятнадцать – двадцать ярдов, пока не достигли невысокой стены из плоских камней, выкорчеванных из земли и сложенных вместе, – явление весьма распространенное в здешних краях. Райнер уселся на постройку, Якоб остался стоять.
– Через торговца, что предоставил мне книги, – продолжил рассказ Райнер, – я сделал кое-какие запросы. В конце концов мы с Вильгельмом связались с небольшой группой людей, что были знакомы и с тем языком, который мы взялись переводить, и с многими другими. Их впечатлило то, чего мы достигли сами по себе, – этого было достаточно, чтобы принять нас как… учеников, можно сказать. Нам с Вильгельмом предстояло многому научиться. Существовали и другие языки, более древние и более мощные, существовали и существуют до сих пор. Многими летописями исчислялась история народов, что говорили на этих языках, – их верования, обычаи, взлеты и падения. У тех людей были карты мест, что возлежат на самом дне облюбованного нами мира, и свидетельства, повествующие о жителях тех мест.
В нашем новом увлечении мы с Вильгельмом, как и раньше, стали соревноваться. Оба из кожи вон лезли, дабы чем-нибудь удивить оппонента. Мы подталкивали друг друга вперед, быстрее, всё быстрее, пока не очутились у большой двери, вырезанной в стене глубокого подвала в одном из новых зданий Гейдельберга. Ты бы узнал дверной молоток с железным кольцом – его подобие мы видели на двери особняка Дорта. Один из наших менторов взялся за кольцо и отворил дверь. Подвал был, по крайней мере, на двадцать футов ниже уровня земли, но когда мы заглянули в дверной проем, нашим глазам предстал переулок. Вильгельм как ни в чем не бывало шагнул туда, и я, делая вид, что мне тоже все нипочем, пошел следом.
Вдоль берегов черного океана есть города. То был один из них. Он не был ни самым большим, ни самым старым, но целям наших менторов отвечал как нельзя лучше. Они дали нам задание – своего рода экзамен, дабы определить, готовы ли мы с Вильгельмом перейти к следующему этапу обучения. Наша миссия была проста – мы должны были пробраться на другую сторону города и найти кладбище. Там нам нужно было отыскать одну могилу и сорвать цветок, что рос на ней. Не все так просто, как кажется, – тот цветок население города почитало как душу священнослужителя, погребенного под ним. Сорвать это растение было равноценно если не убийству, то страшному богохульству. По улицам ходило множество стражей – высоких, обряженных в черные плащи и маски, напоминавшие изогнутые клювы хищных птиц, вооруженных длинными ятаганами, готовых изрубить в куски любого еретика вроде нас. География города была странной, противоречивой. Улицы неожиданно заканчивались глухими стенами или поднимались по мостам, которые обрывались высоко в воздухе; они приходили в круглые дворы, из которых разветвлялись в дюжины переулков. Мы должны были ориентироваться по звездам, горящим над головой, и то были не знакомые нам с тобой звезды, а совсем другие. Созвездия там носили названия Всадник, Посох, Гроздь Винограда. Но у нас получилось. То было сложное путешествие, которое нас пугающе приблизило к стражам в птичьих масках, но мы нашли нужный участок земли и белый цветок, поднимающийся из него по стройной дуге. Я сорвал его, а Вильгельм спрятал под пиджаком, и мы отправились обратно в переулок, конец которого вернул нас в подвал в Гейдельберге. Мы были измучены, но торжествовали, и остаток той ночи провели, празднуя победу вместе с нашими наставниками. Один из них убыл с цветком, а остальные с удовольствием поделились с нами разнообразными и весьма изысканными ликерами. Когда рассвело, мы, раздутые от гордости, побрели по домам, горланя старые песни.
К середине следующего дня триумф наш обернулся катастрофой. Вильгельм явился вовремя на запланированную лекцию по древнегреческому языку, но с самого начала студенты заметили, что с ним что-то не так. Он говорил без обычного энтузиазма; его голос стал размеренным, даже болезненным. Он был хорошо известен тем, что, читая лекцию, не сидел на месте, расхаживал перед залом и оживленно жестикулировал, но в тот день он не покидал трибуны, будто бы даже держался на ногах лишь благодаря ей. Его лицо было бледным, глаза – запавшими, волосы – растрепанными. Конечно, все это можно было бы объяснить последствиями злоупотребления сильным алкоголем. Студенты частенько мнят, что их учителя застрахованы от ошибок, совершаемых ими самими, поэтому вполне могли бы спутать дрянное похмелье с болезнью… Но потом, когда по лбу и щекам Вильгельма заструились черные кривые, будто вырисовываемые невидимым художником, ни о какой путанице в речи идти уже не могло. У него потемнели зубы, язык – от внимания сидящих на первых партах это не ускользнуло. Посреди речи Вильгельм начал кашлять, а лицо его стало напоминать фарфоровую маску с растрескавшейся поверхностью. Он кашлял все сильнее и сильнее, уткнувшись в ладони, а когда поднял голову, всем в аудитории стало видно, что у него не хватало фрагментов щек, лба… как будто фарфоровая маска разваливалась. Там, где была кожа, не было ни мышц, ни костей, только чернота. На глазах у почти ста насмерть перепуганных студентов Вильгельм Вандерворт рассыпался черной трухой, не оставив после себя ничего, кроме одежды и обуви.
Именно этот случай и привел к моему увольнению из университета. Мне стали задавать неудобные вопросы… как-то само собой в полиции всплыло мое имя… пошли разговоры… ну и вскоре я уже собирал свою семью к отъезду в Америку. Я мог бы побороться за свое доброе имя – быть может, даже преуспел бы. Я был любим и не возмущал коллег так, как Вильгельм. Как бы то ни было, я не оспаривал свое исключение. Мне оно казалось пустяковой расплатой за то, чему я позволил случиться с Вильгельмом. – Райнер взглянул на Якоба исподлобья. – Я-то знал, что если цветок, за которым нас послали, не будет перенесен надлежащим образом, будучи трижды обернут куском ткани, оторванным от подножия плащаницы, то последствия для того, кто его унес, будут ужасными. Я был готов к заданию, но Вильгельм настоял на том, чтобы самому передать добычу нашим наставникам. Я спросил его, взял ли он все необходимое, но он лишь усмехнулся в ответ. «Не будь таким консерватором», сказал он. И я уже почти готов был силой втиснуть ему обрез ткани, лежавший свернутым в кармане плаща… но этот его короткий снисходительный смешок остановил меня. Что ж, ладно, подумал я, поступай по-своему, ежели хочешь, посмотрим, кто потом посмеется. Да, он поступил по-своему, и кара над ним свершилась, но задела она и меня. После скандала менторы оборвали со мной все связи, ясно дав понять, что общих дел у меня с ними больше не будет. Я смог убедить себя в том, что оно и к лучшему.
Райнер кивнул на ручей.
– А теперь я слышу, как Вильгельм обвиняет меня в своей смерти. Говорит, что я убил его, как если бы подсыпал яд в кофе. Хуже того, по его словам, у меня не хватило смелости довести свое преступление до конца. Под напором совести я поставил крест на всех наших совместных исследованиях – а наработали мы, скажу я тебе, много. И вот теперь он – лишь прах, сохранивший память о том, каково это, быть человеком, но ничего с этой памятью поделать не способный. Теперь он проклинает меня. Твердит, что я трус и посредственность.
Наперекор себе Якоб все же спросил:
– Где именно он сейчас находится?
– Думаешь, я знаю? – проворчал Райнер и встал на ноги. Переступив через стену, он прошел к ближайшему молодому дереву, положил левую руку на пояс, склонил голову и простоял так некоторое время. Затем, встрепенувшись, он извлек из переднего кармана брюк нож – серебряный кухонный нож, вроде того, что был использован против Хелен много лет назад, может даже, тот же самый. Серией быстрых взмахов Райнер вспорол дерево.
Прогулка в обратную сторону выдалась менее насыщенной событиями. Пока они шли вровень с потоком, голос Анжело не унимался в своих обвинениях, но вскоре затих – ослаб до такой степени, что Якоб почти поверил, что вообразил его себе в реве воды; точно так же порой можно представить себе лицо, чьи черты выступают из древесного среза. Ни Якоб, ни Райнер не проронили ни слова, пока не пересекли хребты и не дошли до машины на другой стороне поля. Ручей остался далеко позади, и тогда Якоб решился спросить Райнера, решена ли проблема.
– В рамках возможного – да, – ответил Райнер. – Знак на дереве отворотит большинство тех, кто приблизится к нему. Это лучшее, что мы можем сделать, не прибегая к принесению человеческой жертвы.
Якоб тогда сказал себе, что тесть пошутил, но на лице Райнера не было ни тени улыбки.
Где-то с тысяча девятьсот двадцатого, через год или два после визита к ручью Якоба и Райнера, жители повадились называть новичка Голландским ручьем. Кто первым дал ему такое имя и почему – история умалчивает; так или иначе, в начале тридцатых годов водоток перекочевал на карты местности. Узнав полную историю от Якоба, Лотти стала жаловаться на неточность; извечно дотошная до деталей, она заявляла, что «Рыбацкий ручей» будет куда как правильнее. Якоб не стал спорить с ней, лишь предложил принять название как своего рода дань ее отцу.
– Вот уж глупости! – фыркнула Лотти. – Тот, кто так окрестил его, не мог ничего знать о моем отце. – Однако от Якоба не укрылось, что выдвинутая им идея грела ее сердце, взывая в ее памяти к образу отца, еще не сраженного хворью разума. Не того хилого старика, что однажды проплутал почти неделю, уйдя с работы в трудовой лагерь в округе Оранж, а лихого каменотеса с повязанным на шее платком, чьи рубашку и брюки укрыла благородная пыль. Якоб тоже запомнил его таким, с одной маленькой поправкой: перед его внутренним взором лицо Райнера извечно было омыто белым свечением.
Годы шли – их дети вырастали, начальник Якоба сделал его полноправным партнером в деле, страна погружалась в Великую депрессию, назревала новая война с немцами. Порой Якоб и Лотти, вспоминая прошлое, осознавали, что с трудом соотносят все то, что произошло с ними в лагере, с реальностью, будто те события были прочитаны в книге или увидены в фильме. После смерти Якоба от рака легких в тысяча девятьсот пятьдесят первом это ощущение нереальности стало преследовать Лотти все чаще и чаще. Ей снились яркие сны, в которых она возвращалась в дом в Гейдельберге и садилась за тяжелый дубовый стол, что пробыл в семье ее матери четыре поколения, смотрела на шкаф, полный фарфора из Дрездена, смотрела на длинные кружевные шторы, которые тетушка Гретхен сшила родителям в качестве свадебного подарка. Когда она просыпалась в своей кровати с комковатым матрасом и изношенным одеялом и глядела на обычный комод, уставленный фотографиями ее семьи, и открытый шкаф, в котором все еще висела одежда Якоба, хоть она и поклялась отнести все мало-мальски прилично сохранившееся на благотворительность, ей казалось, будто это все лишь сновидение. Эта жизнь, в которой она покинула дом и прибыла в страну, где все разговаривали на чуждом ей языке, в которой ей пришлось столкнуться с восставшей из могилы женщиной, в которой она вышла замуж за застенчивого парня из Австрии, чья любовь к ней всегда лучше выражалась объятиями, нежели словами, и родила от него детей – все это просто привиделось ей; просто шутки воображения подростка, охочего до нового опыта. Ах, если бы только она могла вернуться в ту пограничную со сном пустоту и остаться там до тех пор, пока все не встанет на свои места! Тогда в следующий раз, когда она откроет глаза, мать позовет ее спуститься вниз и поцеловать отца перед уходом в университет.
Но ничто не могло повернуть время вспять; все, что оставалось Лотти, – подняться с кровати и прошествовать к комоду, выдвинуть верхний ящик и пошарить под бельем, в оном ящике утрамбованном. Когда ее пальцы находили краешек маленькой коробочки из плотного картона, – в такие в универмагах обычно пакуют елочные игрушки, – она доставала ее и ставила на комод. Там, под крышкой, завернутый в салфетку, покоился маленький кусочек металла – рыболовный крючок. Самый обычный, всего два дюйма в длину – навесил на леску и забрасывай. Металл потускнел, будучи покрыт темной субстанцией – кровью покойного мужа Лотти.
Крючок этот застрял в щеке Якоба, прямо под глазом, когда топор разрубил один из тросов, установленных Рыбаком, и странная сила, наполнявшая веревку, излилась наружу, разметав вплетенные в пеньку крючки по сторонам. Якоба так сильно ошеломило и измучило то похождение, что, едва дойдя до лачуги, он рухнул на кровать, не обратив внимания на металлическую занозу. На следующий день он проснулся с опухшей болящей щекой. Его сосед по лачуге извлек крючок и выдавил гной – у Якоба на всю жизнь остался еле заметный шрам. Спрятав трофей в платок, Якоб сохранил его. Когда Лотти узнала о его существовании, она попросила дать ей посмотреть. Якоб не стал упираться и отдал ей крючок, даже преподнес с шутливой торжественностью в маленькой резной шкатулочке.
Зажав крючок в пальцах, Лотти подносила его к свету. Точно так же она сделала, когда показывала его преподобному Мэпплу – ближе к концу ее долгой жизни, к финалу небывалой истории, которую она поведала ему. Она коснулась изогнутого кусочка стали – самый его кончик, темный от крови давным-давно умершего человека, сохранил свою опасную остроту.
Часть третья
На берегу у черных вод
4
«Увидел Еву»
Завершив свой рассказ, Говард будто камень с души сложил. Тяжесть бремени, мною увиденная в самом начале, исчезла.
Я ощущал себя несколько потерянным, отрешенным от хромово-стеклянного интерьера закусочной – так бывает, когда дочитываешь книгу или заканчиваешь смотреть фильм очень захватывающего толка.
– Вы можете мне не верить, – подытожил рассказ Говард. – Но лучше поверьте. И да, советую вам подняться прямо вверх по дороге и попробовать закинуть удочки в озеро Онтеора. – Сказав это, он удалился к себе на кухню.
За окнами закусочной дождь все так же лил стеной, насылая иллюзию пребывания ни много ни мало на дне морском. Я бы не особо удивился, заприметив тень какой-нибудь огромной рыбины, проскользнувшей мимо. Покачав головой, я полез в карман за кошельком. Только после того как мы с Дэном расплатились по счету, пробежали через дождь к моему грузовику и вырулили влево, с парковки на Двадцать восьмое шоссе, я спросил:
– Что, черт возьми, это было?
– Просто россказни сумасшедшего, – покачал головой Дэн.
Легко сказать «сумасшедший» – просто еще одно слово, за которым ничего, по сути, не стоит. Но как Говард мог быть кем-то еще, кроме безумца или выдумщика? Мертвецы, что встают и ходят, черная магия, монстры из других миров – материал для фильма ужасов, но никак не для хорошей рыбацкой байки. Похоже, нас с Дэном только что столь славно обули, что ходить нам в наших новеньких клоунских башмаках еще долго. Говард что-то упоминал о том, что хотел стать писателем, – и поэтому у меня было сильнейшее подозрение в том, что он только что рассказал нам сюжет своего первого романа.
Но… хоть я и не мог отдать должное странным событиям, которые он упомянул, не говоря уже о совершенно фантастических, ни разу за время рассказа мне не показалось, что Говард лжет. Это уже само по себе являлось отличительной чертой бывалого заливалы… Но было что-то в его словах, какое-то
Все равно – остаются детали. Если верна пословица о том, что именно в них сокрыт нечистый, тогда в эту историю набилась добрая половина ада. В смысле – магические руны, вырезанные кухонным ножом? Веревки с вплетенными в них рыболовными крючками? Топоры, смоченные в крови убитого? Не говоря уже о художнике, который перерезал себе горло опасной бритвой после того, как увидел женщину в черном.
Дождь ослаб, мир вокруг посветлел – солнце всеми силами пыталось пробиться сквозь завесу облаков. Я притормозил. С чего это вдруг мне вспомнился художник, разве Говард о нем говорил? Тогда с какой стати он пришел мне в голову? Я свернул в переулок направо от площадки для барбекю. Пытаясь сохранить в голосе беззаботность, я спросил Дэна:
– Ты уверен, что хочешь порыбачить в этом месте?
– Вот только не говори мне, что купился на ту чепуху.
Я не стал отвечать ему. Молча вырулив на ответвление «А» Двадцать восьмого шоссе, я направился на запад, к южному краю водохранилища. По этому маршруту я ездил много раз – сначала на воскресные пикники с Мэри, затем в поисках мест для рыбалки, ну и в конце концов – с Дэном, дабы показать ему эти самые места. Сегодня утром дорога казалась более узкой, в ее извивах почему-то стало труднее ориентироваться. То и дело попадались большие лужи, и из-под шин поднимались фонтаны брызг. Ветви растущих по сторонам дороги деревьев, отягощенные дождевой водой, свисали до самой нашей машины, одна из них даже прошлась по крыше с неприятным металлическим звуком.
Честно говоря, я долгое время верил в это, даже пересказывал байку другим людям, пока спустя годы она не вернулась ко мне через другого друга. Подобные истории, как я подметил, расхожи в местах, где люди живут близко к воде. Что-то есть чарующее в самом образе – дома, лавки, церкви, погруженные во тьму вод, отрешенные от света солнца, облюбованные стайками рыб; что-то в образе, заставляющее нас задумываться о неумолчной поступи времени или о чем-то в этом духе.
Дорога пошла вверх, взбираясь на откосы холмов, обращенных к южному берегу водохранилища. Справа от нас уровень земли, напротив, понизился – сначала деревья ушли вниз наполовину, потом целиком, и вот мы уже смотрели на зеленые кроны, пробивающиеся сквозь низкие облака, дрейфующие вверх по склону. Там, вдали, водохранилище возлежало серебряным зеркалом, обрамленным туманом и горами, чистым листом бумаги, открытым для всякого, кто еще сохранил способность писать. И почему бы не доверить этому листу историю о женщине, чье не до конца мертвое и не вполне живое тело шаталось по трудовому лагерю в поисках своих детей, о языке, чьи могущественные слова изменяли реальность, о морском чудовище, о котором написано еще в Библии…
– Итак. – Неожиданно громкий звук собственного голоса испугал меня. – Что ты думаешь об истории старины Говарда?
– Думаю, что, если бы в этой истории было чуть больше горячечного бреда, его бы точно заперли в вытрезвителе пожизненно.
– И все-таки…
– Все-таки что?
Я пожал плечами.
– Не знаю. Странно это все, вот что хочу сказать.
Вместо внятного ответа Дэн фыркнул.
Другая история, которую я слышал, касалась встречи со старым добрым привидением. Один друг – скорее даже знакомый, чем друг, – упомянул о том, что какой-то тип, которого он повстречал у Пита, рассказал ему «чокнутую» историю. По словам того незнакомца, на минувшей неделе он ехал домой вдоль восточной части водохранилища, когда заметил девушку, стоящую на обочине дороги впереди. Она была босая, в длинном белом платье. Незнакомец подъехал к ней и спросил, не подвезти ли ее куда. Не ответив, девушка открыла дверь и скользнула на сиденье пассажира. Она направила парня по незнакомой дороге, пока они не подъехали к воротам в стороне от асфальтированного участка. Запечатлев на щеке своего водителя поцелуй – столь холодный, что губы, казалось, оставили ожог, – девушка вышла из машины. На следующий день, когда любопытствующий мужчина вернулся на то место, где высадил попутчицу прошлой ночью, он обнаружил, что ворота, через которые она прошла, вели к кладбищу. Как сказал мой знакомый, в качестве подтверждения своих слов тот тип показал щеку. На ней и правда остался какой-то след, подозрительно напоминающий очертания губ. Кожа в том месте была красная и воспаленная.
Истории о призрачных попутчиках, готов поспорить, рассказываются по всему миру, и то, что одна из них оказалась косвенно связана с местным водохранилищем, было чистой случайностью – смените место действия, и вы ничего не потеряете. Большая часть здешних страшилок также состояла из вариаций на популярные темы. Наверное, если хорошенько вдуматься, можно было выцедить некую мораль – байка про призрак девушки, надо думать, воспитывает в потенциальном слушателе осторожное отношение к незнакомцам на дороге. А вот какая мораль у истории Говарда? На какие правильные мысли меня должен был натолкнуть тот случай с камнем, выкопанным рабочими на участке Дорта?
Я вдарил по газам.
По левую руку от меня боковая дорожная ветка уходила к большому дому, чьи высокие окна, облицованные стены и зубчатка на крыше наводили на мысль о сказочном замке, как и все окружавшие его массивные пристройки. За ухоженной лужайкой начинался двор, уставленный какими-то статуями в лучших традициях итальянских вилл.
Дэн на соседнем сиденье молчал, погруженный в свои мысли. Съезжая вниз по холму, мы миновали квадратную коробушку церкви, пару трейлеров, припаркованных на стоянке, явно организованной усилиями их хозяев, и претенциозных домов класса повыше среднего – потом же дорога выровнялась. Свернув налево, подальше от водохранилища и поближе к церкви, я поехал по прилегающей мощеной дороге – и на ней оставался до тех пор, пока Ашокан-Лэйн не забрала вправо. Я был вполне уверен, что Говард упомянул шерифа, засвидетельствовавшего упадок в доме Дорта, но вот говорил ли он хоть что-нибудь о том, что тот подумал, войдя внутрь?
В новооткрывшейся местности окруженные деревьями дома были куда скромнее тех, что приютились на вершине: тут были простецкого вида ранчо, коттеджи и кое-как поставленные лачуги. Автомобили на их подъездных дорожках не отличались новизной, бамперы чаще всего пестрели аляповатыми наклейками. Примерно в миле вверх по дороге, на краю густой чащи, дорожный указатель «Таштег-Лэйн» отмечал узкую левостороннюю колею. Я свернул как раз на нее.
Деревья росли вплотную к трассе. Их набрякшие ветви – а то и стволы, – клонились друг к другу, слагая тоннель из коры и листвы. Из опаски зацепиться за что-то такое я сбавил ход и вывел автомобиль точно на середину асфальтной полосы. Над головой дождь цеплялся за ветки и собирался на самых концах листьев в большие капли, которые болтались там немного, а затем падали, звонко разбиваясь о крышу машины. Голландский ручей должен был быть где-то в стороне от этой дороги, но пока я не заметил никаких потенциальных парковочных мест – одни только деревья, огораживающие нас с обеих сторон. Короче говоря, я задавался вопросом, действительно ли существует ручей, не является ли он сам по себе местной легендой, как вдруг чаща по правую руку резко поредела, открывая вид на участок болота, луг вдоль него и низкий хребет, попирающий и болото, и луг. Я затормозил и слегка повернул колеса, испытывая почву правыми шинами. Со своим полным приводом я, скорее всего, мог бы спокойно повести машину прямо в высокую траву без опаски застрять на обратном пути, но мне не хотелось калечить этот самой природой созданный газон. Да и потом, вдруг я ошибался? Просчет влетел бы в копеечку – уже хотя бы из-за того, что службе эвакуации придется попетлять, чтобы найти нас и вытащить из этой глуши. Впрочем, земля казалась достаточно твердой под колесом. Скрепя сердце я выкатил автомобиль на луг и остановил его в пяти футах от дороги, врубив стояночные тормоза и заглушив мотор.
Как будто вызванный поворотом ключа зажигания, с небес с новой силой хлынул дождь – и все за окнами сразу стало серым-серо. Вздохнув, Дэн потянулся за шляпой, но я схватил его за руку.
– Давай-ка обождем минутку, – сказал я. – Этот заряд вряд ли продлится долго.
– Ладно, – откликнулся он.
– У меня заодно будет время спросить тебя кое о чем.
– О чем? – Он поднял бровь.
– Как именно ты узнал об этом месте?
Он
– Я же говорил тебе, забыл? Из книги Альфа Эверса.
– Чушь собачья, – отрезал я беззлобно.
– С чего бы вдруг чу…
– Думаю, будь у нас эта книга, мы не нашли бы в ней ни одной ссылки на Голландский ручей. – Я поднял руку, дабы предотвратить его протест. – Так в чем весь секрет?
– Боже, Эйб. – Дэн схватил шляпу, нахлобучил ее на голову и распахнул дверь с такой силой, что вся машина заходила ходуном. Он выбежал в дождь и пошел доставать наше с ним снаряжение. Все то время, пока он брал удочку, коробку для снастей и рюкзак со снедью и питьем, я просидел в машине. Наконец, закинув рюкзак на плечо, он посмотрел на меня – его лицо почему-то раскраснелось – и окликнул:
– Ну так ты идешь, или как?
Поделиться книгой: