Помоги проекту - поделись книгой:
его собственный или чей-то еще комментарий предвзят. Он также честно признает, что в своих
лекциях по экономической мысли Средневековья во многом опирался на вторичные источники.
Иногда он цитирует собственные труды, но и в этом случае предлагает слушателям варианты тол-
кования и не называет их истиной в последней инстанции. Роббинс также отмечает, что получает
небольшие авторские отчисления за написанное им предисловие к книге, но при этом не
рекомендует студентам покупать ее.
Курсы по истории экономической мысли призваны расширить кругозор студентов5. Роббинс
великолепно справляется с этой задачей. Можно отметить сразу несколько типичных черт,
позволяющих ему это делать: он всесторонне подходит к истории экономической мысли. Он
призывает слушателей быть внимательными к появлению в экономической теории слова, а значит,
и понятия «естественный», позволяя студентам распознать его проблематику, вместо того чтобы
позволить им приписать его авторство кому-либо. Он разделяет меркантилизм в его узком и
широком понимании. Он подчеркивает, что сказанное автором может быть исторически важным,
независимо от того, согласен ли с ним читатель. Он отделяет аргументы ситуативные
5- Возможно, это объясняет следующие слова Роббинса: «Мне рассказывали о заседании Американской экономической
ассоциации.. На этих заседаниях
читаются доклады, а экономисты постарше присматривают себе экономистов помоложе, чтобы забрать их на свои кафедры.
Это совсем не такая плохая система, не стоит смотреть на нее свысока. В этом веке она хорошо повлияла на систему
производства экономистов в Соединенных Штатах». Конечно, это весьма неполное описание рынков работников научного
труда.
2О
ВВЕДЕНИЕ
от доктринальных и абсолютных. Он настаивает на разделении количественной и
неколичественной версий утилитаризма и на разделении упрощенной и сложной интерпретации
понятия естественного права. Он предостерегает нас по поводу Локковой контрактной теории
денег, говоря, что ему такое объяснение «не кажется слишком убедительным, но оно постоянно
звучало в политическом дискурсе XVIII века, и вы должны о нем знать». Он критикует
моделирование: «Используя экономический жаргон, мы часто называем моделями совершенные
банальности». Он привлекает внимание к важности дефинитивных различий при сравнении
разных авторов. Он защищает Сэя: «Дурная слава держится крепко. Вероятно, закон Сэя так и
останется законом Сэя, хотя история экономической мысли показывает, что Сэй виноват не
больше остальных». Он отстаивает необходимость сочетать природную одаренность с образо-
ванием, говоря, что «не смог бы так долго работать преподавателем, если бы не верил, что
образование иногда тоже бывает небесполезно». Он сожалеет о некоторых интерпретациях,
говоря, что «иногда, для того чтобы узнать истину, нужно вернуться к исходному тексту». Он
показывает, что преемственность в истории экономической мысли зависит от того, как автор
формулирует фундаментальные понятия, а также показывает, что любой вопрос «остается
открытым и разумные люди вправе причислять Милля к своим сторонникам, если только они при
этом оговаривают все условия».
В лекциях встречаются некоторые странности. Например, Роббинс защищает Адама Смита от
обвинений Теренса Хат-чисона в том, что Смит не сослался в своей книге на труд Джеймса
Стюарта. Роббинс пишет, что «Смит имел полное право не рекламировать своего оппонента,
который в то время вернулся в Шотландию и вращался с ним в одних кругах».
Роббинс также утверждает, что одной из задач историка экономической мысли является
исправление ошибок, связанных с неверным толкованием и пониманием старых текстов. Эта
работа наиболее важна в случае классической экономической теории:
Время шло, и меня все больше стала беспокоить грубость и ошибочность многих современных концепций
относительно истоков сегодняшнего спора, особенно в отношении
21
ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ
знаменитой классической системы. Я помню, как Кэннан привлек мое внимание к высказыванию тогдашнего
декана Баллиольского колледжа о том, что классические экономисты «защищали» минимальные зарплаты —
предположение совершенно не научное и ошибочное. По мере развития современных дебатов о теориях
политики, я все сильнее чувствовал, что классическая система вообще, исковерканная до невероятного предела,
стала удобной мишенью для нападок любого автора, желающего создать негативный фон, на котором выигрышно
смотрелись бы его якобы просвещенные идеи. Мне это казалось крайне прискорбным. Я был далек от того, чтобы
считать классическую теорию непогрешимой, и не думал также, что она сказала последнее слово по поводу
поднятых ей вопросов. Но мне казалось, что современные концепции классической теории не только фальси-
фицировали историю, но и снижали качество того, что должно было быть серьезным и важным спором, делая его
менее интересным вследствие крайней неточности и поверхностности» (Robbins, 197!) Р- 226; см. прим. i).
Эти рассуждения привели его к написанию «Теории экономической политики в английской
классической политической экономии».
Если одной постоянной темой лекций Роббинса является мысль о том, что студенты и ученые
должны пытаться верно понять мысли авторов, а не искажать их, то другая постоянная тема — это
то, что конкретные экономические теории (например, теория процента, теория ценности и ко-
личественная теория) формулировались в разные времена по-разному, и задача курса истории
экономической мысли заключается в том, чтобы предупредить студентов о богатстве теории,
лежащей за пределами принятой сегодня формулировки. Более того, его подход к ценности,
капиталу, деньгам и проценту предполагает, что каждая конкретная теория каждого из этих
понятий освещает лишь какой-то один аспект, так что для полного их понимания необходимо
существование и понимание многих теорий. Экономический национализм был единственной
темой, к которой было применимо предостережение Роббинса о том, что все простые обобщения в
этой области обыкновенно бывают ошибочными.
Роббинс делает несколько интересных заявлений по поводу математизации экономической науки.
О «Теории по-
22
ВВЕДЕНИЕ
литической экономии» Джевонса он говорит, что «его математика хромает, так что Маршалл, я
думаю, был прав, когда сказал, что лучше бы Джевонсу было не использовать математику
вообще». Обсуждая Фишера, Роббинс отмечает, что «он не ограничивает себя геометрическим
представлением своих идей. Он продолжает осторожно использовать математику». (Великие
математические экономисты всегда используют математику довольно скромно. Они не делают вы-
водов, которые нельзя было бы изложить в экономических терминах.) По поводу же метода
кривых безразличия Роббинс замечает, что «Бог знает, какие понадобились бы наблюдения, чтобы
обнаружить хоть сколько-то обширный набор кривых безразличия». Из уст теоретика это звучит
несколько странно.
4 v В своей «Автобиографии» Роббинс вспоминает о том, как готовился и читал лекции, во всяком
случае в молодости: /i «Я полностью записывал текст своих лекций и проводил не-! мало времени
за заучиванием их наизусть. Спешу заметить, что я никогда не читал их по бумажке. В качестве
подспорья я пользовался только краткими конспектами, написанными на полях» (Robbins,
104)- Роббинс не только был образован и не просто владел материалом, он четко планировал свои
лекции заранее. В лекции о Локке он замечает, что, «верный своему правилу освежать в памяти
темы, о которых я собираюсь говорить, сам я прочел это эссе всего за полчаса». Кроме того,
Роббинс всегда приносил на занятие экземпляры тех книг, о которых рассказывал.
Среди слушателей Роббинса были студенты, докторанты и магистранты, англичане и иностранцы.
Роббинс ожи-1 дал от своих учеников значительного интереса к предмету, в том числе
существенной внеклассной работы, особенно от докторантов и магистрантов. Однако он готов был
признать, что в его аудитории присутствуют серьезные и несерьезные слушатели.
Роббинс заслуженно пользовался благоговейным уважением среди многих своих бывших
студентов. Однако он нравился не всем, хотя, возможно, в этом не было его вины. Так, Герберт
Поделиться книгой: