Помоги проекту - поделись книгой:
— Глаза, — сказал он. — Руки. Друг.
Он был прав. Я был для него всем этим. Я устыдился, что сорвался на него, и извинился, а себе пообещал никогда не давать волю своим худшим порывам. Я сказал себе — это до добра не доведет. А теперь, когда я не дам себе больше воли, все опять будет в порядке. И какое-то время так оно и шло. Мы нарисовали еще несколько натюрмортов и пейзажей с цветами и деревьями на плато вокруг Студии. Иногда Генри прикладывал к ним руку, стараясь уловить текстуру и общие контуры, но в последнее время он часто давал мне одному компоновать картину, а сам лишь накладывал мазок-другой. Я не возражал. После того приема я почувствовал, что начал по-иному воспринимать все вокруг.
Через несколько дней Генри сказал, что мы засиделись и что нам пора прогуляться. Тогда мы выбрались полетать. Надвигалась зима, моросило, а иногда и здорово поддувало. Но Генри было все равно. Он брался за дугу-держалку, и мы выходили наружу.
К этому времени я уже привык летать и стал больше внимания обращать на то, куда мы направляемся и что происходит вокруг. Я гордился тем, что набрался опыта; и делаю свое дело машинально, не думая. На самом деле я перестал думать и о Генри. Он тоже это знал. Но ни разу не пожаловался. Он просто позволял мне идти своей дорогой и ждал, что будет дальше.
Один раз мы залетели глубоко в Дерево. Было темно, шел дождь, молнии, казалось, били отовсюду — зеленые, холодные, отбрасывающие длинные четкие тени. Мы направлялись в магазинчик, владелец которого просил Генри подписать кое-какие книги по искусству. Это был один из наших магазинчиков, и, думаю, Генри согласился на это, чтобы я чуть-чуть лучше себя почувствовал.
Мы не слишком-то разговаривали по дороге. Я притворился, что занят, потому что движение и в самом деле было большое. Я все еще злился на Генри. Я думал, что это чувство мое серьезно и продлится вечно. На самом-то деле, это один из циклов, через которые проходит дружба. Сначала нас захватывает эйфория и энтузиазм, а потом наступает реакция. И, пугаясь этого чувства, стараешься избавиться от него и переносишь на своего напарника. Однако если не обращать внимания, оно быстро проходит. Оно бы и с Генри прошло, если бы я дал тому хоть какую-то возможность.
Внутри Дерева было по-настоящему темно. Мы находились в самой старой части города, и повсюду стенки летных тоннелей были за века отполированы до блеска перьями на концах крыльев. Несколько огоньков, похожих скорее на искры, горели по верху тоннелей и там же были укреплены такие маленькие громкоговорители, которые жужжали, транслируя шум с поверхности, и помогали радарам найти направление. Мы немного потолкались, а потом вылетели к перекрестку. Там был широкий проспект, ведущий наружу, и еще три прохода, все непроглядно черные, падающие отвесно вниз. Я описал Генри, где мы находимся, и он сказал, что нам нужен средний проход, который проведет нас как раз в квартал, где располагался книжный магазинчик.
— Ох, Генри, я не знаю, — сказал я.
— Да что с тобой? Выше голову! Все хорошо. Ты справляешься.
Это ему было хорошо. Он чувствовал себя отлично. Да почему бы и нет? Он помнил весь путь наизусть. Его предки провели пару тысяч лет, вгрызаясь внутрь древесины.
— Тут слишком темно. А у меня нет фонаря. Ты должен предупредить меня.
— Мы пойдем медленно. Я знаю эти улицы как свой собственный дом.
Голос его звучал слегка нетерпеливо, и я почувствовал это и почувствовал, что хочу доставить ему удовольствие. Я в этот момент ненавидел его. А больше всего ненавидел себя. Я действительно пристрастился. Необходимо признаться себе в этом. Неважно, что я беру очень мало, я все же жил ради его одобрения.
— Ладно, Генри. Ты — босс. Попробуем. — Он взялся за держалку, сжал колени, поднял крылья, и мы полетели.
Мы падали все ниже и ниже. Я не мог ничего разглядеть. Я слышал, как Генри удивленно хмыкнул пару раз, когда мы ударились о стенку, и порадовался этому. Я стал для него неудобной ношей, как плохой всадник — неудобная ноша для лошадиной спины. Казалось, на то, чтобы добраться до конца тоннеля, у нас уйдет вечность, но, наконец, мы вынеслись на большую площадь — или то, что в нашем городе назвали бы площадью. Там безработные могли сидеть и убивать время, пока остальные торопились по делам. Только на этот раз люди, сидящие здесь, были отступниками. Их было шестеро, они сидели, прислонившись к стенам, вид у них был вялый и скучающий, пока мы не появились на площади. Тут словно кто-то врубил выключатель. Они повскакивали, усмехаясь и подталкивая друг друга локтями. Вид их не обещал ничего хорошего. Я тихонько чертыхнулся. Никогда не видел, чтобы в одном месте собралось столько мерзких типов.
— Что случилось? — спросил Генри.
— Отступники, — сказал я. — Земные собаки.
— Правда? — удивился он. — На что они похожи?
— Они похожи на подонков, Генри, ясно? — Те окружали нас. — Я думаю, если мы дадим задний ход, это будет хорошая мысль.
— К сожалению, не думаю, что это мне сейчас удастся. Мне нужно отдохнуть.
— А просто бежать ты сможешь?
— Думаю, да.
— Там отверстие, прямо напротив, на другом конце площади. Давай к нему!
Он поднял крылья, и мы рванули, но мы двигались медленно, а я был измотан. Все же мы могли бы пробиться сквозь них, потому что они долгое время сидели, а Генри с распахнутыми крыльями выглядел внушительно. Но тут один из них встретился со мной взглядом.
— Эй, ты, — окликнул он меня, — славный песик!
И я спустил ноги и притормозил.
— Что ты сказал?
— Я сказал — песик. Это как раз про тебя. Ты хуже собаки. У той хоть нет выбора.
Я не должен был обращать на него внимания. Кто он был такой, чтобы вообще разговаривать со мной? Он был просто опустившимся типом, который, может, когда-то сам был поводырем. Но он так смотрел на меня, и так держался, что я не мог спустить ему.
— Выбирайся из сбруи, Генри, — сказал я.
— Я думаю, не стоит.
— Если ты меня не отпустишь, значит, это правда, и я просто твоя собака, — сказал я. — Пусти!
И я дернулся. Никогда не думал, что его можно чем-то испугать. Но он же был старым. Он стоял там, слепой и одинокий. А меня беспокоила лишь собственная обида. Я ворвался в толпу этих дурней, добрался до того, который обозвал меня, и врезал ему. В тот же миг все они навалились на меня. Они были слабыми и двигались медленно, а я — быстрым и сильным, но их было слишком много, и долго бы я не продержался. Генри разобрался быстрей меня. Они могут как-то издавать своими крыльями сигнал тревоги и по звуку различать, кто попал в беду, — и все они знали, что это был Генри, и сотни их прилетели, вылетали из тоннелей, заполняя площадь. Это был целый рой. Как раз то, что нужно этому отребью. Они все отвалились, не успев забить меня до смерти, и легли на спины, раскинув руки и зажмурив глаза, впитывая все эмоции и широко, довольно улыбаясь.
На следующее утро Директор школы вызвал меня. Я чувствовал себя паршиво. Ребра ноют, один глаз заплыл. Директор не обратил на это внимания. Он хотел выложить мне все про то, как я завалил дело. Поначалу я почти не отвечал. Я подумал, пускай выпустит пар. Если бы я знал, что он задумал, я попытался бы сказать хоть что-нибудь в свою защиту.
— Поводырь не делает ничего, что могло бы угрожать безопасности клиента, — начал Директор. — Именно этому мы тебя учили. Это — суть всего, что мы тут делаем. А ты, именно ты! Разве не внушали мы тебе, день за днем, чувство огромной ответственности, которую ты на себя принимаешь? Он — самая важная персона в этом мире! И наша репутация укрепится либо рухнет в зависимости от того, как ты управишься с заданием.
Тут мне пришлось кое-что сказать.
— Может, как раз в этом и проблема, — сказал я. — Почему если мы и нанимаемся к ним, то слугами? Так они нас никогда не будут уважать.
— Потому что это — то, что мы есть. Мы можем преуспеть только в том, что мы есть. Потом у нас появится больше возможностей.
— Вы что, полагаете, что они устроят нам продвижение по службе? — Я расхохотался прямо ему в лицо. — Вроде, если мы получим хорошие оценки, нас переведут в другой класс?
Теперь он покраснел. Ему это здорово не понравилось.
— Они никогда не продвинут нас, — продолжал я. — Да и зачем бы? Я настолько близок к одной из самых важных их персон, как вы выражаетесь, как не удавалось до сих пор больше никому, — и что с этого толку? Генри не отказался от моих услуг. Он никогда не говорил, что мы равны. Ему известно, кем он является, но что такое мы, ему неведомо. Именно потому, что мы сами себе этого не представляем! Так откуда знать ему? К чему болтовня об ответственности? А кто несет ответственность за то, что мы так бездумно стремились сюда? Мы не имели ни малейшего представления, что будем делать в этом мире. Абсолютно никакого! Вот мы и живем тут как аутсайдеры и строим всякие планы, чтобы выглядеть полезными. Просто замечательно! А вы сидите тут и надеетесь, что нас повысят, и мы станем не просто полезными, но необходимыми!
— Я рассчитывал, что ты выкажешь признаки раскаяния, — сказал Директор. — Но теперь понимаю, что ожидал от тебя слишком многого.
— Это вы верно ухватили. Я могу идти?
На столе перед ним лежала открытая папка.
— Идти? И куда ты, по-твоему, пойдешь?
— Домой, — сказал я. — Я нужен Генри.
Директор слегка улыбнулся. Это он приберег напоследок.
— С чего ты взял, что ты туда вернешься?
Я выпрямился.
— Что вы имеете в виду?
— Ты оставил клиента одного, ввязавшись в драку. И послужил причиной беспорядков, — сказал он. — А все отношения между поводырем и клиентом строятся на доверии. А ты подорвал это доверие. Следовательно, твои взаимоотношения с клиентом окончены.
— Меня уволили?
— О, контракт на тебя все еще распространяется. И ты показал, что можешь быть отличным гидом — в определенных пределах. Поэтому мы даем тебе второй шанс. У нас есть соглашение с одним клиентом-инвалидом, на этот раз обычным гражданином. Одним из тех, чья жизнь не является объектом столь пристального внимания…
— Они никого не упускают из внимания!
— Тем не менее…
— А Генри вы спрашивали? Он сам этого хочет?
— Новый поводырь уже направлен к Генри, как ты его называешь.
— Кто?
— Это — конфиденциальная информация.
— Кто? — Я вскочил, и он отпрыгнул назад, весь в испарине. Легко принимать решения, сидя в конторе. Я схватил со стола папку.
— Скотт? Вы посылаете Скотта?
— Но он самый тренированный…
— Он — мерзавец. Они никогда не сработаются. Генри не потерпит его в своем доме.
— Я могу позвать охрану, — сказал Директор. — Я могу объявить твой контракт недействительным, и уже завтра твою семью отправят на работу на ферму. Ты именно этого хочешь?
Я так и стоял там с папкой в руке. Я за последнее время уже научился обуздывать свой характер. Может, именно поэтому я потихоньку овладел собой. Чуть постоял, потом закрыл папку и вернул ее Директору.
— Вы делаете большую ошибку, — сказал я.
— Не думаю.
— Мы с Генри понимаем друг друга. Мы сработались. Я помог ему начать рисовать… Это разобьет его сердце…
— Клиент осознаёт ситуацию, — сказал Директор.
— Вы хотите сказать, что он знает?
— Я сам с ним встречался, — самодовольно ответил Директор.
Это меня и добило. Если Генри все равно, то почему я должен беспокоиться? Я почувствовал, что остатки боевого запала покидают меня. Но осталась еще одна слабая надежда.
— Я должен забрать оттуда свои вещи.
— Их уже доставили, — сказал Директор.
Они выделили мне в школе комнату, и я жил там, а вещи мои так и стояли нераспакованные. На занятия я не ходил, но никто мной не интересовался. Я винил себя и жалел, что нельзя вернуть прошлого — я бы все переиграл. Но дела шли своим чередом, и в конце недели меня перевели в квартиру в пригородах Дерева, к моему новому клиенту. Этого я называл Лестер.
Лестер был химиком, который ослеп после несчастного случая на работе. Он только что закончил курс реабилитации, и страховая компания оплатила ему поводыря. К сожалению, Лестер абсолютно не нуждался в поводыре. Он переживал посттравматическую депрессию и настоял на том, чтобы жить отдельно от своего гнезда. Все, чего он хотел — никуда не выходить и оставаться слепым. А поскольку и я чувствовал себя примерно так же, мы составили отличную пару. Но Лестеру нужен был кто-нибудь, кто гонял бы его, помогая сбросить брюшко. А я был не в том состоянии, чтобы выступать в роли массовика-затейника. Так что, учитывая, что Лестер никакой помощи не хотел, а я и не пытался ему эту помощь предложить, сами понимаете, как у нас шли дела.
Это не значит, что я не пытался вытаскивать его наружу. На самом деле мы немного работали со сбруей, а один раз даже полетали по окрестностям. Однако выяснилось, что его депрессия только усиливалась после полетов. А это означало, что у меня полно свободного времени.
Квартира Лестера была маленькой и это тоже вгоняло в тоску. Ни воздуха, ни окон. Я не мог сидеть сам по себе в четырех стенах, а поскольку на меня ему было наплевать, я начал потихоньку выходить в Дерево. Нет, отступником я не стал. Носил свою сбрую и имел при себе удостоверение личности, и если меня останавливал кто-то из них, или из людей, я объяснял, что вышел по поручению клиента. Я просто бродил без всякой цели. Если лезешь к верхушке, приходится как следует потрудиться, потому что между насестами тут большое расстояние, и я начал приходить в отличную форму. И пристегивал фонарь к сбруе, и погружался в тоннели как можно службе. Я и в самом деле надеялся натолкнуться на тех подонков, которые разлучили меня с Генри. Пару раз я возвращался на ту площадь и однажды просидел там целый день, прячась и ожидая. Но они мне ни разу не попались. Может, оно и к лучшему. Должен признать, что я слабо представлял себе, что я буду делать, если натолкнусь на них.
Потом однажды я увидел Генри. Я не мог ошибиться, заметив эту большую голову и затуманенные молочно-белые глаза. Я был наверху, в кроне Дерева, и смотрел, как облака громоздятся друг на друга, как всегда в это время дня и пору года. И он прошел, с расправленными крыльями, медленно поводя головой из стороны в сторону, словно его радар все еще был в порядке. Но, разумеется, никакого радара у него не было. А был у него новый поводырь. Я присмотрелся, и, точно, в сбруе — Скотт, который дергался в полете, отчего казалось, что они вот-вот куда-нибудь врежутся. Жужжание стало громче, как всегда, когда мимо пролетал Генри. Где бы он не проходил, поднимался шум, точно вокруг оброненной в воду таблетки шипучки. Наконец, они подлетели настолько, что я смог различить лицо ублюдка Скотта.
Это Генри вел его. Он ощущал, что вызывает у Скотта затруднения, и направлял его туда, где тот меньше нервничал, — так они и передвигались. Они летели по широкой спирали, тренируясь вместе, я имел возможность понаблюдать за ними. Я был почти отмщен, глядя, как Скотт потеет и мучается. Но под конец горечь взяла верх. Я чувствовал себя одиноким и одураченным и в первый раз пожалел о том, что утратил. Я наблюдал за ними, пока они не скрылись из виду. А потом решил, что сегодня вечером пойду и повидаю Генри.
С Лестером не нужны были никакие хитрости. Я просто сказал ему, что хочу выйти. Ему было все равно. Я даже не уверен, что он меня слышал. А даже если и слышал, и ему было не все равно, я знал, что он не даст себе труда никому обо мне доложить. Он был рад, что я ухожу.
И я вышел. По Дереву были проложены маршруты воздушного транспорта, и я дожидался идущего в направлении Студии. Наконец, подошел грузовичок с трейлером, чей верх был затянут брезентом, я подпрыгнул и уцепился за него. Здорово ушиб руку, ударившись о борт грузовичка, и чуть не сорвался. Но я был исполнен решимости. Мысль, что я могу убиться, вообще не пришла мне в голову. Это и хорошо, потому что грузовик, как только оказался за пределами города, так погнал, что мне приходилось цепляться изо всех сил, чтобы не сдуло. Потом, как раз, когда я начал беспокоиться о том, как же я слезу, грузовик замедлил ход, попав в дорожную толчею. Повезло. Я просто соскочил с него и пошел себе. Отсюда я уже видел Студию, она расположилась на утесе и издали светилась в сумерках.
Это был ясный, свежий вечер и, как обычно бывает после дождя, веяло сыроватой прохладой. В кустах по бокам тропинки сидели светляки, а над моей головой медленно катился шум дорожного движения. Земля же вся принадлежала мне. Я был рад, что тренировался неделями перед тем, как отправиться сюда, к Генри. Несколько раз я оказывался под скальными выступами, взобраться на которые у меня не хватало сноровки, и приходилось возвращаться и начинать все сначала. Однако наконец я добрался до террасы и заглянул в большую комнату.
В комнате все было как всегда. Меня это тронуло, но потом я посмеялся над собой. Чего ради им делать тут перестановку? Я решил подождать. Хотел разбудить Генри, но так, чтобы Скотт не услышал этого. Я ждал и наблюдал, и спустя какое-то время понял, что в доме никого нет. Тогда вошел и направился в кухню, чтобы посмотреть, чем они тут кормят собаку-поводыря. И нашел немного апельсинового шербета на сухом льду. Это меня разозлило больше всего, из-за того, что Генри такой славный, а Скотт такая дрянь. Я отплатил за это мороженое тем, что попытался поесть то, что обычно ел Генри.
И поскольку я уже все равно разозлился на Скотта, то решил зайти в мою прежнюю комнату. Скотт там все вычистил. Все деревянные скульптуры были по размеру расставлены на полке под верстаком, а все инструменты стояли на козлах. Пол чисто выметен, похоже, Скотт даже стены вымыл. Это было отвратительно. Людям абсолютно незачем быть такими чистюлями. А уж если они такие чистюли, это просто значит, что они выдрючиваются перед остальными.
На столе Скотт тоже навел порядок. Он отполировал доску и выставил аккуратный рядок справочников, втиснутых между позолоченными перегородками. Ящики стола заперты. Это было так оскорбительно для Генри. Словно он пытался лазить Скотту в стол! Я, правда, попытался. Нашел длинную, узкую отвертку на стойке для инструментов, и когда мне удалось подцепить один ящик, остальные выдвинулись тоже. Внутри ящиков такой же порядок, как и повсюду. Я обнаружил стальную коробочку, в которой он прятал деньги, школьные папки с записями, книгу расходов, гроссбух, дневник, календарь и записную книжку с ручками и другими канцелярскими принадлежностями. Еще там валялся жеваный бейсбольный мяч, которому, казалось, была по меньшей мере тысяча лет. Ну что ж, каждый хранит хоть одну вещь, которая выпадает из общего ряда.
Я все это отложил и, пересмотрев, решил, что лучше всего начать с дневника. Я сел на постели и начал читать. Продирался я медленно. Скотт записывал, что он ел каждый день и сколько он потратил денег, и сколько он учил тот или иной предмет, и сколько он спал, и что видел во сне. Не было никакого проку прятать такой дневник — любой, кто взял бы его в руки, тотчас уснул бы. Я начал пролистывать страницы, торопясь добраться до конца, но вдруг наткнулся на нечто, заставившее меня вскрикнуть. «Он и Г. завтра отправляются в книжный магазин», прочел я, «я устроил им сюрприз по дороге. Посмотрим, что он сделает, когда повстречает ребят».
Все его расходы были датированы, и я торопливо открыл расходную книгу и посмотрел: и, точно, тут было шесть выплат в сотню долларов золотом и счет, приколотый к страничке «на личные услуги». И все подписи, каждый из них подписался дрожащей рукой. Чего же еще ожидать от наркоманов?
Ну вот, этого мне хватило. Говорят, если вы роетесь в чужих вещах без разрешения и при этом натыкаетесь на что-то, что вам не по нраву, вы не имеете права злиться на того, в чьих вещах вы роетесь, — но я-то имел на это право.
Скотт нанял это отребье, чтобы они дождались там нас с Генри! Он знал, что может достать меня больше всего, и он устроил это. Все сработало, а он получил, чего желал. Ох, как мне хотелось убить его!
Но поскольку его не было поблизости, и я какое-то время бродил вокруг, то постепенно остыл и начал думать о том, что мне делать дальше. Такие вещи лучше решать на холодную голову. Я так и оставил стол взломанным, разбросал его книги и перевернул стойку для инструментов. Все это я устроил ему в отместку. Затем я вышел и выбрал удобный насест в зарослях на обрыве над Студией, примостился там и стал ждать.
К тому времени, как они выбрались из машины Управляющего, уже стемнело. Скотт вышел первым. Волосы у него были растрепаны, а сбруя перекручена на спине. Он сразу вошел в дом и поднялся в свою комнату,
Чуть позже они оставили его одного, и Скотт отправился спать. Генри и Управляющий пили свой мед в большой комнате. Потом Управляющий расправил крылья и пожелал доброй ночи. Генри-то не слишком много спал, но остальным нужно примерно восемь часов сна, как и нам. Управляющий уехал, и я подождал еще немного. Теперь настала глубокая ночь, и звезды были рассыпаны по черному небу точно капельки сверкающей краски. Я еще немножко подождал. Потом зашел и увидел Генри, работающего над картиной.
Это зрелище могло разбить сердце. Он ощупывал все левой рукой и накладывал краску правой, а потом опять нащупывал влажную краску, но промахивался, и цвета были не те, потому что некому было помочь расположить их на палитре. Он, должно быть, понимал это, потому что вид у него был расстроенный, но он все равно, продолжал работать. Я думаю, он делал это потому, что ему нравилось, как кисточка, пропитанная краской, касается холста. Я долго наблюдал за ним, пока не сообразил, что он пишет, и не понял, что это портрет. Складывалось лицо. Мое лицо.
Я подошел сзади и дотронулся до его плеча. Он вздрогнул. Тогда я положил его руки на держалку и сказал:
— Выше голову, Генри!
Ну и получил же я! Никогда я не ощущал еще с такой силой и чистотой. Словно в меня сквозь макушку полилась горячая жидкость. Сердце колотилось, а колени подгибались. К счастью, Генри знал, что со мной происходит, и поддержал меня. Когда я пришел в себя, он гладил меня по голове и все повторял мое имя, не через сбрую, а на своем шепелявом английском.
Поделиться книгой: