Тарих-и Салими [Источник по истории Бухарского эмирата]

Если смотреть на небо, то кажется, что небо исчезло, и небом является земля с того места. После долгих стараний мы взобрались наверх и увидели светлый день. Затем приехали в крепость Яккабаг и совершили поклон и благодарение [Аллаху].

Я правил Яккабагом пять лет. Время, когда я был возвышен на пост правителя, было началом года змеи 1311 г. х. [1893]. Тогда один ман 181[290] зерна стоил от 11 до 12 тенег. Я тогда по необходимости 200 манов зерна с трудом продал за 2300 тенег. Два килограмма баранины стоило от /102/ полтеньги до трех мири 182[291]. Каждый дунимсир 183[292] бараньего сала стоил от 8 до 9 тенег. Остальные продукты были в подобных ценах. С того времени прошло 25 лет. 1336 г. х. [1917]. Начало этого года тоже было годом змеи. По неисповедимой воле господа [цена] за одни ман зерна стоила 10000 тенег. В некоторых вилайатах, подчиняющихся благородной Бухаре, [цена] одного мана зерна достигала 13-14 тысяч тенег. Подобное ни в какую эпоху не наблюдалось, чтобы один ман риса стоил 14000-15000 тенег, два чайрака 184[293] бараньего мяса — 200 тенег, два чайрака говядины — 150 тенег, два чайрака бараньего сала — 300 тенег. Все /108б/ зерновые и продукты были столь же дороги. В вилайатах областей Ферганы и Туркестана один ман любого вида зерновых достигал до двадцати тысяч тенег. Перед месяцем Рамазаном 1336 г. х [1917 г.], года лошади, цены на зерновые начали снижаться. Около 200 манов хлебной пшеницы мне было преподнесено в знак благодарности. Вследствие падения стоимости [денег] я, оценив [эту пшеницу] в 1500000 тенег, отдал под долговой документ.

В 1311 г. х. я, бывало, продавал 200 манов зерна за 2300 тенег. А в 1336 г. х. [1917 г.], то есть через 25 лет, я 200 манов зерна продал за 1500000 тенег. На этом мы еще подробно остановимся.

Рассказ

Как мне помнится, в 1288 г. х. [1871], в году барана, зима пришла суровая и [озимую] пшеницу побило морозом. Поэтому в благородной Бухаре началась большая дороговизна: один ман зерна стоил 100 тенег, один ман муки — 120 тенег. Остальные все продукты были дешевле. Несмотря на это, жители впали в панику и [вместо хлеба] покупали чайрак [урюка] гулунг 185[294] за 12 фулусов 186[295] /103/ и кормили своих детей. Следующий год был годом обезьяны. В этом году в благородной Бухаре распространилась повальная болезнь. Синели ногти людей, большинство которых погибало. /109а/ Дело дошло до того, что для перенесения на кладбище трупов иногда не находилось людей. В те дни я вместе с Кари Джурабаем, сверстником моим, и Кари Банатом, человеком помешанным в уме, сели на коней и поехали на поклонение его светлости Ого-и Бузург, и к вечеру прибыли в местность Диха-йи Лукман и остановились в доме Мирзы Канд, мираба 187[296] Хайрабада, который был из одного квартала [со мной]. Привязали мы коней и стали отдыхать. Мать мираба была и для нас как мать. Она заклинала нас, чтобы мы, проходя по огороду, не ели дынь. Во время распространения болезни употребление дынь считалось вредным. Мы, услышав о дынях после вечернего намаза, пошли в огород. Скороспелые дыни уже поспели. С вечера до полуночи мы ели дыни. [На следующее утро], прочтя утреннюю молитву, мы пешком направились в сторону [гробницы] святого. Погода стояла такая жаркая и дул такой знойный ветер, что наши лица горели. До [гробницы] его светлости Великого господина оставалась еще четверть фарсанга. Посередине дороги стояла крепость Рамиш. Благодаря могуществу всевышнего бога, со стороны Великого господина двигалась, словно стрела, черная войлочная кибитка, внутри которой горел красный огонь величиною с дыню и стал кружиться. Мирза Банат, одержимый, сказал: «Эй ребята, видите, что идет к нам навстречу». Мы все чуть не заплакали. Двое упомянутых чтецов Корана, проливая слезы, стали нараспев читать Коран. /109б/ Я тоже, в свою очередь, стал читать запомнившиеся стихи Корана. Мы все начали рыдать. Черная кибитка и упомянутый огонь приблизился к нам на расстояние около 200 шагов. /104/ По воле и милости Аллаха одного человека ударило и подняло над упомянутой кибиткой и огнем, и все вместе они поднялись выше крепостной стены и оказались внутри разрушенной крепости. Время от времени черная кибитка поднималась выше и упомянутый огонь продолжал кружиться в ней. Иногда кибитка опускалась ниже стен, так что была видна половина кибитки, а иногда только верх той черной кибитки. Вознеся благодарность [Аллаху], мы прошли по земляной насыпи под крепостью до могилы его светлости Великого господина. Мы оглядывались назад, черная кибитка с упомянутым в ней огнем были все еще в крепости. Крепость была расположена на возвышенной местности и нам еще была видна.

Короче говоря, мы достигли [гробницы] его светлости Великого господина и увидели, что все худжры и гостиные комнаты мутаваллия были закрыты. Мы открыли переднюю гостиной комнаты, зашли туда. Там сидел служитель. Он сказал: «Заходите и закрывайте за собой дверь». Из гостиной послышался голос: «Кто там?» Слуга ответил: «Не знаю, пришли трое». Опять раздался голос: /110а/ «Разве снаружи есть еще живые люди? Скажи им пусть заходят». По знаку слуги мы вошли в гостиную. Она была темной. В углу комнаты кто-то сидел, закутавшись. Мы ждали, что он нам скажет, но он этого не сделал, а спросил: «Откуда вы?» Мы ответили: «Из Бухары». Он сказал: «В городе Бухаре остались ли еще живые люди?» Мы ответили: «Слава богу, все живы». Этот человек оказался мутаваллием благодатного мазара его светлости Великого господина, да помилует его Аллах. Его звали Абдалкарим, который уже сорок пять лет выполняет обязанности мутаваллия. Другие не смогли продержаться в должности более чем четыре-пять лет.

Короче говоря, мутавалли приказал своему слуге: «Принеси сладкого горячего чаю!» И еще мутавалли /105/ велел: «Приготовь им горячую пищу и подай с перцем, чтобы на них не подействовала повальная болезнь. Мы остались там, пили горячий чай, ели наперченную шурпу. Потом приказал [мутавалли слуге]: «Отведи их в ту худжру» и, обратившись к нам, сказал: «Вы закройтесь в худжре, там же читайте и пополуденную молитву, поспите и как только услышите призыв к предвечернему намазу, выходите из худжры для поклонения». Итак, мы там отдохнули и вышли во время предвечернего намаза, совершили омовение, читали молитву и так провели вечер. В среду рано утром мы выехали оттуда. Горячий ветер ударял в лицо словно пламя и /110б/ обжигал. Мы были одеты легко в свои белые одежды. С большими трудностями доехали мы до деревни Лукман, затем — до благородной Бухары. В те дни, среду, четверг и пятницу повальная болезнь достигла такой степени, что даже не хватало обмывающих покойников, некому было уносить на кладбище трупы. В субботу Мулла 'Абдалхамид Махдум Намангани [Бухарский] кази-калан скончался. Люди стали говорить, что умерла большая особа, поэтому повальная болезнь теперь прекратится. И верно, день ото дня [смертность] уменьшалась, а через месяц совсем прекратилась.

Итак, пять лет я правил вилайатом, в течение этого времени, по воле Аллаха, случилось со мной несколько несчастий. Во-первых, старшая жена моя, которая была дочерью моей тети по матери, скончалась. От покойной остались одна дочь и двое мальчиков. И дочь при разрешении от бремени умерла. Ее ребенок тоже умер. По им обеим читая похоронную молитву, я перевез их тела из вилайата Яккабаг в благородную Бухару. Похоронил их на кладбище святого Имама Абу Хафз Кабира, да помилует его Аллах. За тот период в [Яккабагском] вилайате мой сын от ташкентской жены Хайдаркул-бек в возрасте семи лет захворал и умер. Его [тело] я тоже /106/ перевез в благородную Бухару и похоронил на упомянутом кладбище. Так, к одному горю прибавлялось другое. Кроме того, /111а/ были у меня племянники, [дети сестры], по имени Аманулла-ходжа и Абдулла-ходжа. Первый заболел золотухой, другой водянкой и оба скончались. Несколько человек из моих слуг тоже пришлось проводить на тот свет.

Короче говоря, пробыв в Яккабаге более пяти лет, я вернулся [в Бухару]. В 1313 г. х. [1897 г.], в году свиньи, меня назначили правителем Нуратинского вилайата, вместе с тем произвели меня в чин амарат-панах бия. Вместе с членами семьи я поехал в упомянутый вилайат и занялся молением [богу], прося продлить жизнь и увеличить богатства моего государя. После того, как меня назначили [правителем] этой местности, в том же году родился свет моих очей Азимкул-бек, мирахур. Да дарует ему всевышний бог долгую жизнь, [счастливое] будущее и богатство.

Да не останется скрытым, что в упомянутом году зима была такой суровой, что в пустыне не осталось ни одного верблюда, ни овец, ни коз, ни лошадей, ни рогатых животных — все погибли [от мороза]. Погибли даже дикие животные, такие как волки, шакалы, барсы и газели. В горах и пустынях никого из птиц, хищных и домашних животных не осталось. По этому поводу было составлено пятистишье, которое приведено ниже. Два года подряд саранча съедала и уничтожала урожаи от посевов. Несмотря на то, что Нуратинский вилайат место святое благодаря благословенного [свыше] источника жители его все бедны. Большая часть их ремесленники и молельщики.

В городе Нур-Ата имеется двадцать четыре мечети. /111б/ Они всегда полны людей. В каждой мечети существует школа. [В Нуратинском вилайате] много грамотных людей, женщин и мужчин. А жаждущих знаний еще больше, но учителей [лишь] несколько [человек]. /107/

Нуратинский вилайат является [вилайатом], благоустроенным [Александром] Зулькарнайном, который прибыл туда ради того, чтобы воевать с неверными. Он простоял там два года и благоустроил упомянутый вилайат. У него были 360 знаменитых военачальников [Искандар] велел им построить 360 каризов 188[297] и по ним провел воду, потому что вилайат [Нур-Ата] не имеет ни рек, ни ручьев и был вилайатом богарным. С течением времени упомянутые каризы пришли в негодность или загрязнились и в настоящее время из этих каризов остались лишь сорок или пятьдесят. Водой этих [каризов] торгуют. Каризы увеличивают урожай пшеницы. Кроме зерновых, [население Нур-Аты] стало выращивать и другие виды растений. Особенно дыни и арбузы, выращенные на воде каризов Нур-Аты, бывают прекрасными, крупными и сладкими. По причине поразительно крупных размеров его дынь и арбузов их вывозят в разные места. Нур-Ата состоит из восьми-девяти амлаков. Большая часть их является богарной. Каждый амлак имеет свой родник. Его водой торгуют. В самом городе Нур-Ата тоже существует благословенный родник, для восхваления которого нет слов. В расположенный на стороне киблы вилайата вода входит в благословенный кариз в количестве около половины или четверти санга 189[298] и с другого конца выходит и течет, разделяясь на четыре большие ручья 190[299] /112а/, все они [текут] полноводные. Удивительно то, что вода, впадающая в кариз, не превышает полсанга, а вода, вытекающая из кариза течет четырьмя полноводными ручьями в количестве до двух сангов. Текущая на четыре стороны по четырем ручьям воду берут по другой цене на земли всех [мест] вилайата согласно справедливо составленной купчей. В вилайате Нур-Ата [сама] земля не имеет ценности. Упомянутую воду получают по составленному документу /108/ таким способом, что землю, орошаемую в течение часа, здесь называют одним кара 191[300].

Как только приходит очередь какого-нибудь человека, арбаб 192[301] возле орошаемой его земли устанавливает [специальный] кувшин, наполнив его водой. В дно кувшина вставлена тонкая трубочка. Пока вода вытекает через упомянутую трубочку проходит один час. Отсчитав один кара воды, доля того человека кончается независимо от того, прошло ли на участок земли достаточно воды или нет. «Один кувшин» такой воды стоил от 1000 до 1500 тенег.

Жители Нур-Ата все зажиточные, владельцы овец и ремесленники. Большинство их является ткачами алача 193[302] и крестьянами 194[303].

Величина благословенного бассейна от киблы до восточной стороны около двадцати пяти газов; от северной до южной [границы] 12 газов. Посредине благословенного [бассейна] родника находится священный камень размером с большой йахдан 195[304]. Вся тайна была в том камне.

Рассказывают, что в ночь вознесения на небо его святейшества Мухаммада, избранник божий, да благословит его Аллах и да пошлет ему мир, с этого камня сел на коня Бурак 196[305] /112б/. По велению всевышнего Аллаха архангел Гавриил принес этот камень и бросил в тот родник. Со всех сторон люди приходят ради поклонения этому камню и для этого заходят в родник. За водою родника смотрителя не было. Вода родника такая прозрачная, что видны даже мелкие камешки, находящиеся на дне родника. Рыб в роднике так много, как будто поверхность воды сплошь из рыбы. Как только люди заходят в родник, рыбы, давая им дорогу, устремляются в сторону киблы. Ежегодно в месяце Савр 197[306] на целых четыре недели это место становится местом прогулок и паломничества. Сюда приходят паломники со всех сторон, из дальних и близлежащих вилайатов. /109/ А в дни четверга и пятницы здесь собирается до 100000 человек, мужчин и женщин. На юго-восточной стороне [бассейна] покоится его светлость полюс полюсов, Шейх Абулхасан Нури 198[307], да помилует его Аллах. Там же находится его благословенная гробница. [Шейх] этот духовного происхождения скончался в 286 г. х. [899 г.]. Сейчас, в 1336 г. х. [1918 г.] со времени смерти шейха Абулхасана Нури, да будет ему милость Аллаха, прочили{3} 1050 лет. В то время, когда я был назначен правителем Нуратинского вилайата, край благословенной гробницы со стороны [бассейна] его светлости благородного [шейха] был разрушен. Для его ремонта я пригласил мастера-зодчего и выделил ему людей. Они развалившиеся кирпичи и камни /113а/ убрали и открыли [гробницу]. Благословенная гробница Шейха Абулхасана Нури, да будет ему милость Аллаха, находилась напротив бассейна на высокой дахме. Шейх, да помилует его Аллах, лежал как бы в спокойном сне. Сразу же назначил чтение Корана от начала до конца. Развалившееся место отремонтировали, гробница стала как бы выше [прежней]. По случаю этого знамения достали рукописный Коран большого размера, красиво переписанный, и положили в мечеть возле священного родника. Я купил две лавки, благоустроил помещения и их доход передал в вакф.

Кроме того, на северной стороне кургана Нур-Ата, примерно в четверти фарсанга, покоится Ахмед Вали Шейх Ахмад Кабир, да будет ему милость Аллаха, [один] из числа одиннадцати братьев. Множество людей приходит со всех сторон, чтобы поклониться благородному шейху и обращаются к нему за помощью. Между киблой и севером вилайата Нур-Ата, в двух фарсангах от него, в местности Газгам, между двумя горами находится священная гробница его величества повелителя всех /110/ правоверных, льва божьего, победителя, избранника [Аллаха] Алия 199[308], да помилует его Аллах. Там же имелась пятничная мечеть и множество других зданий. Тамошний мутавалли поставлен со стороны двора его величества [эмира]. [Селение Газгам] имеет своего сборщика налогов, чиновника, проповедника имама и чтецов наизусть Корана.

Ежегодно и это место в течение четырех недель является местом гуляний. Жители Газгама, все мужчины и женщины владеют искусством каменотесов. Там расположено месторождение камня — мраморная гора. Они, откалывая мрамор большими плитами, /113б/ выделывают из них большего и меньшего размера подножки для колонн, разного размера жернова, прекрасные чаши. С разных сторон люди приходят, покупают и увозят [эти изделия]. Благодаря его светлости, льву божьему да будет доволен им всевышний Аллах, для тех людей мраморная гора является казною.

Еще на стороне киблы Нур-Аты, в двух фарсангах от него по дороге в вилайат Кармине, расположено селение Типпа-и Боланд. Там священное место мученической кончины их светлости двух имамов, свет и зрачок очей, двух важных саййидов Имама Хасана и Имама Хусейна 200[309], да будет ими доволен всевышний Аллах, и стоят две гробницы с красными флажками.

На тысячу шагов дальше, на высоком холме, была большая мечеть и благословенная гробница его светлости имама Мухаммада Ханафы, да будет им доволен Аллах. У подошвы холма расположен город Зайн-ал-Араб, [по имени] супруги Имама Мухаммада Ханафы, да будет доволен им всевышний Аллах. Там мутаваллием является Лутфулла-ходжа Саййид-Атайи 201[310]. Это место является, местом паломничества, большого [значения]. Туда люди приходят со всех сторон ради поклонения и приносят по обету множество разных вещей. /111/

Весь вилайат Нур-Ата с конечной стороны киблы до восточной длиною 15 фарсахов. А с юга до конца благоустроенной северной стороны было два или три фарсаха. Кроме того северная сторона до Ургенча является пустыней. Южная часть вилайата Нур-Ата целиком гориста. Тут находится Кух-и Чубе, то есть гора Джуди и ковчега его светлости Ноя, да будет благословен он. Вместе с казием Муллой Абдулхалимом мы однажды поднялись на упомянутую гору и увидели тот ковчег. Большие ивы, /114а/ то есть многочисленные деревья так расположены, что образуют огромный круг, словно ковчег, все они зеленые и вселяют в душу радость. Каждое из этих деревьев еле вмещалось в объятие из вытянутых рук трех-четырех человек. В стволе некоторых деревьев устроены кельи, а в некоторых — школы, однако эти деревья продолжают как и прежде зеленеть. Если какая-нибудь ветвь, обломившись, падает на землю, то она продолжает расти и зеленеть. На вершине горы Джуди мы увидели проточные воды и другие удивительные явления [природы]. На востоке горы Джуди, рядом расположена гора Бахил. Она очень высокая. На этих горах имеются алкары 202[311], то есть горные козлы, которых называют кузан. Скупость упомянутых гор Бахил в том, что на них нет ни воды, ни растений. На востоке [этих гор] — гора Ахчаб 203[312]. В них много удивительного: помещения, сложенные из камня. Для вод весенних дождей Абдулла-хан Сахибкиран, да озарит [Аллах] ему могилу, построил между горами из горных камней и жженных кирпичей плотину 204[313]. На разных местах ниже плотины были установлены трубы В весенние дни между этими горами скоплялась вода и через оставленные железные трубы она долгое время стекала в сторону Нур-Аты. Плотина была протянута примерно на 500 /112/ шагов в длину. [Ныне] обрушилась [часть ее], около 50 шагов. Если могущественные падишахи по своему человеколюбию [взялись бы] исправить [эту часть плотины], то ремонт закончился бы в короткий срок, что принесло бы поданным большую пользу. Я ездил туда и осмотрел то разрушенное место и понял, что его можно исправить с незначительными усилиями. Об этом я собирался доложить его величеству, но в это время прибыл благословенный указ о возведении меня [на должность] правителя Байсунского вилайата. /114б/ Я уехал в тот вилайат. Так, четыре с лишним года я правил вилайатом Нур-Ата и не обидел даже муравья.

В 1320 г. х. [1902 г.], в году зайца, я был назначен [правителем] Байсунского вилайата, которым правил два года. За это время всевышний бог одарил меня добродетельным сыном от ташкентской жены. Его зовут Рахимкул-бек 205[314], по прозвищу Кари-бек. Питаю надежду на престол божий, что он дарует ему долгие годы жизни и бесконечное счастье. Слава Аллаху! Сейчас ему 16 лет, он научился грамоте и продолжает учебу.

Короче говоря, за этот двухлетний срок правления Байсунским вилайатом, мать моего любимого сына Азим-кули-бека скончалась при разрешении от бремени. [Там находилась гробница] почтенной, именуемой Биби Карасач 206[315], где похоронили и жену.

Азимкули-бек остался после матери пятилетним. Я женился на дочери Мулла Ахмеда, караул-беги, амлакдара Пашхурда 207[316], который был из моих слуг. Байсунский вилайат состоит из пяти амляков. Его территория тянется на четыре фарсанга. Кроме того, имелись амлаки, разделенные на десять селений, которые протягиваются до десяти фарсангов. Но все они считаются тремя амлаками. Еще три амлака в Кийик-тау. Их протяженность тоже десять фарсахов. Все эти [амлаки] подчиняются правителю Байсунского вилайата. /113/

Так, два года я был там правителем, после чего заболел тяжелой болезнью и из-за поклепов казия Сиражиддина /115а/ был смещен с должности. В расслабленном состоянии я приехал в Бухару. Спустя год с лишним я был назначен правителем Ширабадского 208[317] вилайата, которым правил четыре года. Длина упомянутого вилайата от киблы до восточной его оконечности шесть фарсахов, а с севера до южной [границы] — семь фарсахов расстояния. [Ширабадский вилайат] имеет пять амлаков. На стороне киблы, южней его, протекает река Аму, которую называют Джайхуном. Расстояние между Чучка-гузаром и Патта-Кисаром семь фарсахов. По берегу реки [живут] только племена туркменов. Они проживают вне упомянутых амлаков, однако ежегодно платят установленную поземельную подать правителю Ширабада. На берегу реки, близ Патта-Кисара, расположен город Термез, где Чингиз-хан устроил поголовную резню и разрушил этот [город]. Но остатки того [древнего] города еще сохранились. В этом городе имеется множество [гробниц] муджтахидов 209[318]  и великих святых. В их числе святые гробницы Ходжи Хаким Али Термези 210[319], Ходжи Абу-Бакра Варрака, Ходжи Захида Варрака и Ходжи Хасана, да помилует их всевышний Аллах. Ходжа Мухаммад Иса, знаток хадисов, да помилует его Аллах, похоронен на восточной стороне Ширабада в трех четвертях фарсанга от него. Мирза Абдуллатиф 211[320], сын Мирзы Улугбека, внука амира Тимура Сахибкирана, да озарит [Аллах] его могилу, построил там из жженного кирпича большую мечеть, высота которой была равна тридцати газам. На южной стороне этой мечети расположена гробница его светлости почтенного святого. Так как упомянутая мечеть была слишком высокой, то я, пишущий эти строки, насыпал /114/ внутри и снаружи мечети земли толщиной в рост человека. Здесь же соорудив /115б/ печь для обжига кирпичей 212[321] , изготовили сорок тысяч их и жженным кирпичом выложили площадку, а на ней из 200 купленных телеграфных столбов построили высокий двойной ширины айван высотою в тридцать газов. [Айван] построили на уровне потолка мечети. Его опорные столбы сложили из жженного кирпича и алебастра. В это время я от его величества эмира Абдулахад-хана получил указ приехать в Кермине вместе со своими нукерами и учениками для проведения торжества своих сыновей. Я с [благодарным] сердцем принял достойное восхваления приказание его величества, которым был возвеличен, и немедленно вместе со своими нукерами и слугами приехал в вилайат Кермине. Удостоившись целования руки [эмира], я занялся подготовкой к торжествам.

Для его величества [эмира] я постлал пайондаз из парчи и камки с вышивками. Осыпал его монетами червонного золота и множеством тенег 213[322]. Дорогого мулла-заде Мухаммада Алим-хана тура тоже осыпал золотыми монетами. Торжества длились двенадцать дней. По ночам зажигали освещение. Состоялись конные игры, то есть цирковые представления. Каждый вечер русские показывали цирк, где красивые девушки, луноликие христианки устраивали групповые танцы и пели песни. Во время свадьбы его величество султан султанов того времени удостоил меня, презренного слугу, высокочтимой должностью дадха и подарил /116а/ несколько богатых наборов верхней одежды, тканую золотом чалму и коня с дорогой сбруей. Двадцать человек из старших сыновей и слуг богомольца и двадцать нукеров возвысили в чины туксабы, мирахур, караулбеги, джибачи и мирзабаши 214[323]. По окончании торжеств мне [его величество] подарил еще благословенную шубу, /115/ черные брюки с золотым позументом и пояс. Затем меня отпустили. От радости и от высоких почестей я, бесконечно благословляя [амира], прибыл в Ширабад.

В местности Патта-Кисар, на берегу Аму-дарьи, напротив Балхского вилайата вот уже несколько лет [русские] осуществляли строительство. Здесь они построили город с одиннадцатью воротами.

Его стены были выложены все с амбразурами для стрельбы. Кроме того, они возвели особую [постройку] — земляную крепость Турпак-курган, где постоянно находились: один генерал [командующий] войсками и начальник гарнизона со множеством солдат и артиллерии с бесчисленными [орудиями]. Я тоже, в свою очередь, построил в том месте здание и поставил там своего человека-бекча 215[324], через которого следил за гостями. Каждый месяц я сам ездил в Патта-Кисар, находился в его доме два-три дня и встречался со старшими русскими чиновниками. Они тоже приходили в мое местопребывание. [Свои] беседы заканчивал словами: государственные деловые отношения будут протекать успешно. На берегу реки на восточной стороне Патта-Кисара имеется селение Салихабад, где живут два рода ходжей вместе с туркменами, /116б/ занимаясь земледелием. Они платят Ширабадскому беку поземельную подать. В древности здесь был расположен город Саман 216[325], который является истинной родиной падишахов Саманидов 217[326]. И сейчас еще заметны остатки медресе и бань [этого города], а его минареты стоят целыми. В особенности [нужно отметить, что] здесь находятся здания мечети, ханака и гробницы прежних падишахов, гробницы его светлости Султана Хусейна Саадата 218[327] и его сыновей, да помилует их всевышний Аллах. Я ездил туда для поклонения. Особенно, недалеко от него в полуфарсанге, расположен большой рабат 219[328] Кырк-кыз 220[329]. Его стены были /116/ выложены из необожженного кирпича; он настоящих ворот не имеет. На одной стороне имелась дверца, через которую мы вошли и увидели, что это огромный рабат, но никаких зданий незаметно. Все его помещения были под землею и мы по ведущей туда дорожке спустились в подземелье. Мы увидели, что все помещения построены из необожженного кирпича: большие залы и длинные коридоры. По этим коридорам можно было пройти в другие залы. Во все залы входы имели четырехугольные косяки, но дверей не было. Потолки и стены всех залов и коридоров были выложены из необожженного кирпича. Несмотря на то. что эти здания находились под землею, ни один кирпич не впитал в себя сырости. Еще удивительнее то, что в упомянутых помещениях, хотя и находившихся под землею, /117а/ не было темно. Во всех залах было светло. Сколько мы ни думали, ни спрашивали у разных людей мы не сумели разузнать тайну [источника] освещения этих залов. Откуда падает свет — источник не был известен. В одном из передних залов имелась большая могила. Но мы не узнали, чья эта могила. Во всяком случае постройка является мудрым творением прежних правителей.

Да не останется скрытым, что река Сурхан течет с восточной стороны Патта-Кисара и, протекая поблизости от русских построек, вливается в Амударью.

В то время, когда я согласно высочайшему повелению поехал в вилайат Кермине к высочайшему стремени для того, чтобы провести торжества по случаю обрезания [своих сыновей], инженер Патта-Кисара Ананьев 221[330] примерно в трехстах шагах выше [места впадения в Амударью] реки Сурхан, прорыл для нее новое русло 222[331] и по нему пустил воду [реки] Сурхан в Амударью. Часть оставшегося прежнего русла реки Сурхан, длиною в триста шагов, инженер присвоил себе. По завершении /117/ торжеств я приехал в Ширабад и узнал [об этом]. К этому времени наступил новый год. Стало обычаем приглашать на новогодние гуляния влиятельных людей из русских государственных чиновников Патта-Кисара. Русские пришли вместе с женами и детьми, а также с музыкой [своей]. Они оставались трое суток, гуляли, а затем, некоторые пораньше, другие попозже, ушли обратно. Упомянутый инженер явился с двумя подполковниками и /117б/ были гостями.

В Ширабаде у берега реки имеется прекрасное посольское здание и большой чарбаг, бассейн с прилегающими к нему аллеями. Я тоже прибыл в посольский дом и сидел, беседуя с гостями. Инженер Ананьев сказал: «Я для реки Сурхан буду рыть новое русло, а на освободившейся от реки местности посажу деревья. Когда деревья вырастут, мы с вами будем пить чай в их тени». Я в ответ сказал: «Поскольку ты являешься гостем, я не заговорил [об этом]. Но теперь, когда ты сам начал разговор, мне хотелось бы спросить тебя: земля, оставшаяся от русла реки, разве является твоей собственностью, что ты будешь сажать деревья и сделаешься хозяином? По нашему мусульманскому закону и по твоему закону сажать деревья на чужом поле — большой грех. Инженер сказал: «Я истратил большую сумму денег и от реки провел новое русло. Оставшаяся от реки земля поэтому принадлежит мне». На это я ответил: «Если ты потратил большую сумму денег и израсходовал 200-300 тысяч тенег, то этим ты обеспечил безопасность построек своего падишаха и от своего правительства ты получишь израсходованные деньги обратно. Если ты потратил свои [собственные] деньги, то покажи мне счета, я заплачу эти деньги». Инженер был уличен и сказал: «Я тоже считаюсь одним из ваших подданных. Дайте мне эту землю в аренду». Я спросил: «Какую /118/ сумму составит твоя ежегодная арендная плата?» Он ответил: «Ежегодно буду платить /118а/ 400 рублей». Я сказал: «Напиши расписку и дай мне». Он немедленно достал ручку и бумагу, написал, расписался и сказал: «Вы тоже дайте расписку!» Я, согласившись, взял расписку и, сунув за пазуху, ответил: «Я поеду в Патта-Кисар, проверю упомянутую землю и после этого дам тебе расписку». Инженер в испуге сказал: «Отдайте мою расписку. В любое время, когда вы дадите мне расписку от своего имени, я отдам вам свою». Я его расписку не отдал. Он испугался, что я отправлю его расписку в посольство и буду обвинять его. Я сказал: «Не бойся, я поеду в Патта-Кисар, спрошу местных подданных. Может быть им нужна та земля. Если они будут платить больше, то я отдам эту землю им и верну твою расписку обратно там, на месте». Сколько он ни умолял, я не отдал ему расписки. Через несколько дней я отправился в Патта-Кисар и спросил у местных. Они ответили: «Земля, оставшаяся от реки, песчанная и каменистая, и для земледелия не годится. Поэтому она нам не нужна». Инженер услышав о моем приезде прибыл [в Патта-Кисар]. Я сказал: «Теперь я отдам тебе эту землю под расписку». Он, радуясь, увел меня в свой дом и устроил банкет. Мне он отдал 400 рублей — арендную плату за один год; 50 рублей он дал моему мирзе, 30 рублей — переводчику. Я написал расписку и вручил ему. Инженер сказал: «Я тогда из-за своего поступка очень беспокоился, думал, что может быть вы отправите мою расписку в посольство и /118б/ будете обвинять меня. Теперь я доволен вами, как будто вы подарили мне весь Патта-Кисар». За время моего пребывания в Ширабаде, он ежегодно платил мне 400 рублей арендной платы.

Да не останется скрытым, что, когда я находился в Ширабадском вилайате, четыре русских чиновника, /119/ проживавших в Патта-Кисаре, явились ко мне и хотели взять в аренду 1000 танабов целинных земель по четыре рубля за каждый танаб. «Из реки Амударья мы [насосной] машиной подымем немного воды [для орошения земли] и каждый год будем платить вам 4000 рублей». Им в ответ я сказал: «Та целинная земля, которую вы просите, принадлежит подданным. Они вам не отдадут ее». Русские ответили: «На той земле, которую мы просим у вас, ничего не растет, земля — каменистая». Я сказал: «Какая бы она ни была, если вам отдам, подданные взбунтуются». Так я и не отдал им земли. Упомянутые русские поехали в Бухару и у вазарат-панаха Астанакул-бия кошбеги, сына амарат-панаха Мухаммад Шариф бия диванбеги, получили разрешение на аренду упомянутой земли сроком на 20 лет, с арендной платой по четыре рубля за каждый танаб, общей суммой восемьдесят тысяч рублей. Они принесли мне записку [от кошбеги] и составленный договор. Пишущий эти строки сказал [чиновникам] от имени подданных: Мы добились получения от его величества жалованной грамоты [на эту землю], мы сами от реки Сурхан проведем арык, приведем воду и будем обрабатывать [ее]».

Так упомянутую землю я и не отдал русским. Между тем земля не составляла владения какого-либо человека и была расположена на возвышенности. Вода туда не поднималась, земля была каменистой и растений не было. Но, несмотря на это, я русским эту землю не отдал, дабы подданные не скитались и не лишались работы, своих занятий /119а/.

Упомянутые русские однажды вечером пришли ко мне и по секрету, кроме установленной арендной платы, хотели дать мне взятку в сумме десяти тысяч рублей, сказав, что это вам уступка. Я сказал: «Его величество господин эмир этот вилайат поручил мне. Я буду /120/ кормиться, одеваться, делать подарки, а остаток отправлять [в казну]».

Сколько они не старались меня уговорить, я не согласился отдать землю и сказал: «Сами подданные приведут воду из реки Сурхан и эту землю будут обрабатывать». Те русские, одним из которых был инженер Ананьев, поехали в Бухару и сообщили мой отказ отдать землю упомянутому вазарат-панаху [Астанакул-бию]. Визарат-панах написал мне письмо, в котором, обидевшись на меня, писал: «Тысячу танабов никому не принадлежащих брошенных невозделанных земель я сдал тогда в аренду за восемьдесят тысяч рублей и послал их тебе. Ты упомянутые земли не отдал русским офицерам, а что ты отправляешь [в казну] из хараджа Ширабада?».

Визарат-панаху я написал ответ: «В книгах писали: если кто-либо из пророков или святых в какой-то степени приближается к всевышнему богу, то на столько же увеличивается его страх. Ныне происходит иначе, страх усиливается настолько, насколько [человек] сближается с русскими. Я далек от русских, поэтому их драгоценных слов я не приму. Сверх всего, они сейчас мне давали взятку — десять тысяч рублей. Тем не менее, я те целинные земли /119б/ им не намерен отдавать».

В письме [кошбеги] милостиво приказывал: «Я сдал в аренду пустошь за восемьдесят тысяч рублей и арендаторов посылал к тебе. Что ты особенного посылаешь из хараджа Ширабада высочайшему двору?». «О, вазарат-панах! Лучше было бы говорить обдуманно. Подумайте, если вы сдали в аренду за восемьдесят тысяч рублей, то эту сумму, восемьдесят тысяч рублей, вы получите в течение двадцати лет, при ежегодном взносе по четыре тысячи рублей. Я же ежегодно из хараджа Ширабада высочайшему двору посылаю несколько сот тысяч, как и вам известно. До этого вы писали, чтобы /121/ [русский] инженер сделался хозяином образовавшейся от реки Сурхан площади земли, в результате прорытия нового ее русла. Теперь вы не вмешивайтесь. Я расположил к себе сердце упомянутого инженера и отдал ему в аренду землю оставленной части русла реки с ежегодной платой четыреста рублей; я был у него на банкете, людям моим он любезно давал деньги». Прибежище министерской власти, поняв суть дела, больше по этому поводу не писал.

Короче говоря, упомянутую целинную землю я не отдал русским. Из реки Сурхан [подданные] провели воду и стали обрабатывать пустошь. Я получил от его величества ласковое послание и, собрав всех старшин Ширабадского вилайата, стал обсуждать вопросы проведения воды из реки Сурхан. Все чиновники, амины 223[332] /120а/ и старшины говорили: «Нет возможности провести воду из реки Сурхан, потому что между упомянутыми землями и рекою Сурхан имеется множество песчаных холмов. До этого многие крупные благоустроители приложили огромные старания для того, чтобы провести воду, но никак нельзя было провести [арык] через пески. Поэтому они так и оставили. Вы тоже не старайтесь, нет выхода». Я их словами был весьма изумлен и смущен потому, что принес высочайшую жалованную грамоту и чувствовал себя неудобно. Ночью я видел сон: я ходил на поклонение одному святому. Вижу, стоят три почтенных человека. Один из них среднего роста, красивый, с черной бородой. В середине стоял старик. Один имел нездоровый вид, а другой был плотный, высокого роста. Я подошел к ним, приветствовал их и хотел поклониться им по порядку. Но один из них, старший по возрасту, сделал мне знак в сторону почтенного человека с черной бородой. Я подошел к нему и поклонился, затем отдал поклон остальным двум крайним. /122/ Все почтенные особы, подняв руку, благословили меня. Оттуда я пошел обратно [домой]. Навстречу быстро шагал бедный человек высокого роста с зеленой чалмой на голове, с подогнутыми полами [халата]. Увидев меня, он сказал: «Мы шли к тебе, чтобы тебя благословить. Преждевременно мы покинули тебя». /120б/ Благословив меня, он повернул обратно. Проснувшись, я ходил с надеждой, говоря, что святые и благородные особы Ширабада благословили [наше намерение] провести воду и стал готовиться к этому. В ту пору прибежище саййидов, ишан Абдулла-ходжа, садр муфти-аскар 224[333], был казием в Ширабадском вилайате. Мы все время с ним были вместе. Он также знал о моем сне.

Да будет известно, что вода в вилайат Ширабад шла со стороны плотины Байсунского вилайата, и ее не хватало четырем амлакам: Калимбаф, Талл-и Ашикан, Саййидабад, Майда-арык. Как говорят, они часто между собой ссорились. По стороне киблы и юга Ширабада протекала Амударья, а по восточной стороне — река Сурхан. Но, несмотря на это, от них никакой пользы [для Ширабадского вилайата] не было. Поэтому благоустройство Ширабадского вилайата зависело только от этих четырех амлаков. Протяжение этой благоустроенной части [Ширабадского вилайата] достигала до половины дороги на Патта-Кисар, то есть была равна трем с половиной фарсангам. Кроме того, земля длиною в три с половиной фарсанга до Патта-Кисара — местность пустынная, необработанная, песчаная и безводная. В древние времена, когда Термез был благоустроенным, весь вилайат Ширабада пил воду из реки Сурхан. Так что и сейчас были заметны /121а/ следы множества русел больших и малых каналов. Но вследствие того, что восточную сторону Ширабада покрыли пески, и река Сурхан высохла, приток воды прекратился. Один амлак /123/ Ширабада называется Джаркурганом; он расположен на берегу реки Сурхан, на юго-востоке Ширабада на протяжении шести фарсангов и ближе к Патта-Кисару. [Люди] этого амлака пользуются для своих нужд арыком от реки Сурхан. Но их было много, а земель было мало и их обществу не хватало.

Поэтому мы решили расширить арык Джаркурганского амлака, и за счет этого увеличить количество текущей в сторону Ширабада воды Сурхана. За то, что они пропустят воду через свои арыки, семь тысяч пятьсот танабов пустопорожних земель ширабадцы отдадут нуждающимся в них подданным Джаркурганского амлака. От этого на пустопорожние земли Ширабада пришла бы вода, а земли населения Джаркурганского амлака тоже расширились бы. Обе стороны пришли к соглашению. Прибежище шариата, казий Мулла Абдулла-ходжа, который в настоящее время является садром и муфти-аскаром благородной Бухары, и Мулла Нусратулла-ходжа, раис, Мир Сулеймани, составили договор, скрепили печатями и вручили мне. Подданные четырех амлаков Ширабада и Джаркурганского амлака с радостью начали хашар 225[334]. Прежде всего, начиная от реки Сурхан с обоих берегов Джаркурганского арыка убрали по одному газу [земли] и расширили его до селения Занг, которое в прошлом было большим городом, имевшим минарет, мечеть и медресе /121б/. Остатки этих построек известны. Его минарет стоит [и ныне]. От берега реки и Джаркургана до [селения Занг] три фарсаха расстояния. За недолгое время упомянутый арык проложили до той местности. Благодаря милости и щедрости Аллаха и помощи благородных людей, вслед за каждым их ударом кетменя поступала вода и на той пустопорожней земле, [прежде] безводной, нуждающихся в воде не осталось. /124/

Короче говоря, до местности Занг образовалась большая речка. Здесь речка разветвлялась на двенадцать арыков. Каждой общине велели копать свой арык. Я в свою очередь из тех арыков выбрал один и назвал его Бек-арыком. В том году пошли в дело хлопок и кунжут. От земледелия я получил доход в сумме 50000 тенег, которые израсходовал на праздник по случаю обрезания сыновей, света моих очей. В Ширабаде мало амлаков и доходов мало. Но источником [его благоустройства и достатка] является наличие [гробниц] угодников Аллаха, муджтахидов, благословенной гробницы его светлости Са'да Ваккаса и его светлости Ахтама, да будет доволен ими всевышний Аллах и да помилует их. Особенно же наличие следа стопы его святейшества избранника [божия] Алия, да помилует его Аллах.

Рассказывают, что гяур Макатил за благословенную голову его святейшества льва, господина [Алия], да будет им доволен всевышний Аллах, отправил Джанабила, обещав выдать за него свою дочь в случае, если он доставит голову [Алия]. Джанабил принес благословенную голову его светлости Ахтама. Его святейшество Алий, да помилует его Аллах, преследовал его, соорудил дор 226[335] и завладел арком Ширабада. И ныне имеется место мачты дора. Сам Макатил для того, чтобы сразиться с его святейшеством львом, господином [Алием], да будет им доволен Аллах, спустился с Арка и, переправясь через реку Ширабад, встретился [с Алием]. /122а/ Его святейшество, отважный покоритель Хайбара, избранник [Аллаха] Алий, да будет им доволен Аллах, на том месте одним ударом «Зулфикар-и Хайдари» разрубил пополам Макатила. Его поганое тело, распалось и лежало неподвижно. И сейчас, несмотря на то, что прошло больше тысячи трехсот лет, заметно его тело. Словно отлитое масло все его тело с ног до головы /125/ торчит на поверхности земли. Особенно в весенние дни в дождь, не видевший [его] раньше человек, если заметит его издали, то ему покажется, будто огромное чудовище лежит на земле и спит. В настоящее время посольский дом в Ширабаде расположен с южной стороны Макатила. Ширабадский Арк имеет три подступа, на каждом из которых поставлены ворота. Вода в Ширабаде соленая. Прибывший со стороны человек почти неделю не может привыкнуть [к ней]. А те, кто пил и привык к пресной воде Амударьи, эту воду пить не могут. Всякий раз, когда мы вместе с кази-раисом едем в Патта-Кисар и выходим на берег Амударьи, то в случае, если нам хочется пить чай, мы в самовар бросаем немного соли и пьем чай.

Между вилайатами Байсун и Ширабад со стороны селения Хамкан, [расположенного] на стороне Хузарского [вилайата], из соляных копей в ручейках текла соленая вода, вливаясь в реку Ширабада, и делала ее воду соленой, а прежде вода не была соленой. Ширабад был местом самым жарким и с плохим климатом. Поэтому государи, если кого-либо хотели сослать, то отправляли в Ширабад. Им приходилось пользоаться соленой водой. Теперь Ширабад сделался местностью с приятным климатом, а его вода — пригодной для людей и животных. /122б/ Плодовых [деревьев] в Ширабаде немного. Плодов тутового дерева не бывает. Но здесь имеется превосходный сорт дыни кукча, подобных [дынь] ни в каком другом вилайате нет. [Этот сорт дынь] сохраняется до наступления нового года.

Короче говоря, я правил Ширабадским вилайатом четыре года. С живущими в Термезе русскими и с населением Ширабадского вилайата я обращался в приятной манере, за что получил высочайшее благоволение. Его величество оказывал милость моему сыну /126/ мирахуру Мухаммад-кул-беку и назначил его [в Ширабаде] правителем. Бог дал мне еще другого сына по имени Аулия-кул-бек. Но он прожил несколько дней и умер; и за него я приношу благодарность [Аллахау].

В это время я от его величества, повелителя всех правоверных, эмира Сайида Абдулахад-хана получил благословенное письмо, [в котором он писал]: «Приезжайте в вилайат Кермине и благословите нас. У нас имеется для вас любезное [поручение]. Я довольный, благословляя [эмира], прибыл в вилайат Кермине.

В чарбаге Алчин 227[336] я встретился с его величеством, удостоился чести целовании руки и благословил его. Он меня пригласил на личную беседу с ним. Справившись о моем здоровье, он сказал: «Мы к вам имеем любезное [поручение] — услышите [его] от Абдулкадыра дадхо». Я, кланяясь и благословляя, вышел. Амарат-панах Абдулкадир-бий дадхо, вышедший от его величества, отвел меня в угол и сказал: «Милость к вам его величества такова: он хочет назначить вас закотчи в нижнем дворе. При этом он перечислил все вещи, начиная от мануфактурных товаров и кончая прочим имуществом нижнего двора. Я в ответ сказал: «Вот уже двадцать два два года, как я несу службу его величества за пределами столицы и поэтому я не осведомлен о порядках службы при дворе /123б/ и не справлюсь с этой [должностью]». Сколько ни старался [Абдалкадир-бий дадхо], но воля всевышнего не сочла подходящим для меня [эту работу]. Так я и не согласился. Он явился к его величеству и известил [о моем отказе]. Его величество в течение недели не обращал на меня никакого внимания и во время [ежегодных приемов] не смотрел [на меня]. Однако я ежедневно бывал у принца мира сего, наследника престола, падишаха всего света Саййид Мир Мухаммад Алим-хана, и вел с ним беседы.

Через неделю мне пожаловали три комплекта /127/ полной верхней одежды, чалму, шитую золотом, верховую лошадь с полным убором и вышитым чепраком и указ о назначении правителем вилайата Шахрисабз с правом взимания там заката 228[337]. Так, оказывая милость, меня назначили правителем упомянутого вилайата. Я, одевшись в [жалованную] благословенную одежду, сделав венцом головы высочайший указ 229[338], пошел [к эмиру], благословляя его. Букча-бардар 230[339] Яукашти туксаба вышел и ввел меня к его величеству. Его величество обратился ко мне [со следующими] словами: «Вот теперь вы, ставши правителем Шахрисабза, достигли своего желания, а за ту службу, что мы предлагали вам, вы не согласились приняться». Я ответил: «Меня смущало то, что может быть я не справлюсь [с ней], о чем было доложено. Будьте ко мне снисходительны». Его величество, согласно обычаю при приходе на поклон, протянул руку. Я, приблизившись, хотел было поцеловать благословенную руку, но [эмир], взяв меня за руку, сказал: «Вот вы поседели, я тоже состарился. Из слуг наших тоже остались лишь два-три старика. /123б/ Кто будет служить при высочайшем дворе?» Я ответил: «Хотя я и стар, но состарился, служа [высочайшему] двору. Ваше величество, государь мой, вы еще находитесь в расцвете жизни и я надеюсь, что всевышний господь бог дарует вам долгие годы жизни». Его величество после этих моих слов выпустил мою руку и, дотронувшись до своей бороды, сказал: «Ведь я крашу бороду [в черный цвет] а, от подбородка до ног я весь увяз в седине». С этими словами он залился слезами. Заплакал с ним и я. Через короткий промежуток времени он протянул [мне] руку. Я откланялся. Он сказал: «Поезжайте [в Шахрисабз] по Самаркандской дороге, для встречи [с нами]. Необходимо, чтобы вы чаще приезжали». С этими словами он благословил меня. Я, помолившись, направился в Шахрисабз. /128/

Короче говоря, в 1328 г. х., [1910 г.] в начале года свиньи, я был назначен правителем Шахрисабза, который назывался вилайатом Кеш-и Дилкеш [т. е. привлекательный Кеш] и который являлся столицей эмира Тимура Сахибкирана. [Шахрисабз] состоял из тринадцати амлакдарств и населен племенем кенегас. По внешности они хотя и казались несчастными, но имели грубый нрав и дерзкий характер; к бухарцам питают лютую ненависть. В случае, если находят выход, то не желают оставаться подчиненными и подданными бухарскому падишаху. Однако, несмотря на это, в течение четырех лет я правил вилайатом Шахрисабз и поддерживал с тамошними людьми отношения.

Северная и восточная стороны Шахрисабза гористы: там живут таджики, которые называют себя чагатаями. Из всех упомянутых амлаков четыре амлака [расположены] в горной местности. Из их числа /124а/ в селениях Гилан, Кызыл-Имчак и Чунгарак 231[340] имеется множество редкостных по красоте девушек, о которых говорят, что они ведут свой род от гурий. Кто захочет, может жениться с небольшим расходом. Я за время пребывания там за двадцать двух красивых девушек из тех мест заплатил от трехсот до тысячи тенег [за каждую] и женил на них своих слуг. Сам я из Шахрисабза выбрал в жены двух. От бухарской жены всевышний господь бог дал мне сына по имени Килич-бек 232[341].

Через год, в год мыши, как только при нижнем дворе был поставлен [закатчием] правитель Чарджуя Низамиддин ходжа 233[342] парваначи, в нижнем дворе возник пожар. Тогда сгорели драгоценные мануфактурные изделия, две тысячи ружей, заряжаемых с дула и другие вещи, перечень которых находился в Дафтар-и султани 234[343]. Сгорели деньги в сумме двух-трех миллионов тенег. Весть об этом дошла до его величества и крайне опечалила [его]. Спустя /129/ несколько дней после этого его величество, чье место в раю, Саййид эмир Абдулахад-хан скончался естественной смертью в возрасте пятидесяти двух лет в чарбаге Хайрабад, относящемся к амлаку Султан-рабат Зияуддинского вилайата, да помилует его Аллах! «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся».

Его величество Саййид Мир Алимхан-тура, наследник престола, находился в вилайате Кермине. Узнав о событии, он немедля прибыл [в Бухару] и, подвергнув благословенное тело своего почтенного отца омовению, облачил [в саван]. В торжественной обстановке [играя] на уде 235[344], рассыпая благовония, тело эмира Абдулахада перевезли в вилайат Кермине и похоронили рядом с его светлостью почтенным Шейх Касимом, да будет ему милость всевышнего Аллаха, в его [подготовленной заранее] гробнице. Устроили чтение от начала до конца Корана и посвятили [покойному].

Из вилайата Кермине наследник престола поспешно /124б/ соизволил приехать в благородную Бухару в счастливый час. Все улемы, военачальники и подданные государства вышли ему навстречу, сопровождали его до унаследованного престола царства великих его отцов и дедов, посадили на него и благословили. /130/

ПОВЕСТВОВАНИЕ О ЦАРСТВОВАНИИ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, ПОВЕЛИТЕЛЯ ВЕРУЮЩИХ И ИМАМА ВСЕХ МУСУЛЬМАН, СЧАСТЛИВОГО ГОСУДАРЯ САЙЙИДА ЭМИРА МУХАММАДА АЛИМ-ХАНА, БОРЦА ЗА ВЕРУ, ДА ПРОДЛИТ АЛЛАХ ЕГО ЦАРСТВО НАВЕКИ

В 1329 г. х., [1910 г.]. в год мыши, его величество Саййид эмир М'ухаммад Алим-хан, борец за веру, воссел на престол царства благородной Бухары. Открыв двери восполняемой богом казны, он устроил приём всем столпам государства. Всем улемам, военачальникам, доставляя удовольствие своими милостями, он подарил: сарпо, коней с драгоценными уборами, танхо 236[345], мельницы — каждому по достоинству. Жалованье предводителей нукеров увеличили в два раза. Танабане 237[346], получаемый ими ежегодно, определили в следующем размере: танабане чухра агаси 238[347] было девяносто тенег, стало двести двадцать тенег; танабане мирзы-баши было [в размере] ста тридцати тенег, теперь стали давать по триста тенег; танабане джибачия было сто восемьдесят тенег — сделали четыреста тенег; танабане караул-беги было двести двадцать тенег, [теперь] определили [в сумме] шестьсот тенег; танабане мирахура было триста тенег, сделали восемьсот тенег; танабане токсабы было триста пятьдесят тенег, сделали тысячу тенег; танабане ишик-ага башия 239[348] было четыреста тенег, сделали тысячу двести тенег; танабане амарат-панах-биев было пятьсот тенег, теперь определили сумму в две тысячи тенег. /125а/ Эти все танабане и комплекты одежды нукерам [раньше] давали один раз в год. Счастливый молодой падишах размер ежегодных танабане и число /131/ комплектов одежды постановил [давать] два раза в год. Кроме того, от слуг амарат-панахов [биев] до начальника дворцовой охраны установили обычай дарить ежегодно по одному коню. Месячное жалованье воинов регулярных войск со времени его величества милосердного Саййид-эмира Музаффар-хана до эпохи его величества Саййид-эмира Абдулахад-хана, чье место в раю, было двадцать тенег. Месячное жалованье воинов регулярной армии увеличили сразу в три раза — назначив сумму в шестьдесят тенег. Простили поземельный налог размером в десять тенег с каждого мана урожая по тогдашним ценам взимаемой с подданных, [живущих] на территории [Бухарского] государства, а поземельный налог будущего года сократили наполовину. С каждого танаба сада, в зависимости от урожая, брали от двухсот до четырехсот тенег поземельного налога, теперь стали брать по тридцать тенег. Раньше с каждого танаба клевера брали от ста до трехсот тенег поземельного налога, теперь его определили в двадцать тенег. Этими своими благодеяниями [эмир] всем подданным доставил удовольствие;

Мирзу Насруллу парваначи, временно стоявшего у ворот высочайшего Арка 240[349], возвысили сразу на пост кошбеги и поручили ему всю государственную власть в благородной Бухаре. Сам его величество [эмир], как это делал его благородный отец, каждый год ездил в Россию, в чарбаг Бахчасарай, а большую часть времени проводил в вилайате Кермине, в чарбаге Ситара-и Махаса, который создал его высокочтимый отец. Кроме того, он там же построил просторные, высокие царские дворцы и сделал это место высочайшей столицей и своей резиденцией, /125б/ где он занимался справедливым разбором жалоб, потому что все [государственные дела] передал в полное ведение Мирзы Насруллы. У этого явно /132/ бесчестного человека, родом из Балха, был отец по имени Насир-махдум, который был проклят своим отцом, казием Рахимча, за свою дерзость и злонравие. Позднее [Насир-махдум бежал от отца и] занялся земледелием. Он, в свою очередь, проклял своего сына Мирзу Насруллу. Последний бежал от своего отца в Самарканд и стал служить у Мирзы Умара, начальника ночной стражи Самарканда. После увольнения, он оттуда переехал в Зияуддин и стал служить у правителя Зияуддинского вилайата амарат-панаха Астанакул-бия парваначи. Еще при Саййид эмире Музаффар-хане он оттуда пролез в высочайший двор. Во время нынешнего высокочтимого падишаха он занял столь важный пост вазира. День ото дня деяния этого неблагодарного достигли все большего успеха. Его величество без его совета никаких вопросов самостоятельно не решал. Этот негодяй сделал покорным себе всех правителей, судей, военачальников и улемов, и притом в такой степени, что увольнение и утверждение всех слуг высочайшего двора было поручено ему. И постепенно его положение дошло до того, что падишах был падишахом только на словах. Всех он сделал себе послушным до того, что каждый из улемов, военачальников и рядовых подданных не обращался к его величеству, владыке правоверных. Все, подхалимничая перед этим безбожником, получали свой кусок хлеба от высочайшего правительства. Даже русских государственных чиновников он склонил к себе, торговцев сделал себе послушными и, действуя как безбожник и негодяй, осуществлял свои замыслы, /126а/ которые противоречили мусульманским обычаям. Следовал он по пути джадидов 241[350]. [Мирза Насрулла] назначал на должности казия и правителей [вилайатов] только таких лиц, которые были единодушны с ним в его поступках и воззрениях, а несогласных с ним он смещал с /133/ должностей. Так, например, пишущий эти строки в 1332 г. х., [1914] без каких-либо совершенных им преступлений был снят с управления Шахрисабзом.

Причиной этому послужило следующее: [Мирза Насрулла кошбеги] всем правителям рассылал свои поручения, которые без всяких оговорок следовало выполнять, и вмешивался [в дела правителей]. Я его письмам, в которых он, подчеркивая важность вопроса, просил исполнить, не следовал. Сообразив настоящее положение дела, я нигде не писал ему соответствующий ответ, а иногда некоторые его письма возвращал обратно. Сдача в аренду базаров Шахрисабза всецело зависела от правителя этого [вилайата]. Один арендатор [нарушил договор и] был пойман с поличным. На его место стал арендатором Салих-джибачи. Прежний арендатор отправился в Бухару и принес от кошбеги хатт-и васита 242[351], но я отказался принять. Тот опять поехал в Бухару и стал там просить [кошбеги] оказать ему помощь. Мирза Насрулла, рассердившись, написал [резкое] письмо: «Ты, не оказывая должного уважения моей печати, сделал арендатором проклятого Салиха-арбакеша». Я в ответ написал: «Я никакого проклятого и арбакеша Салиха не знаю. Раз ты знал, что [Салих] проклятый арбакеш, то почему ты его произвел в чин джибачи и благословенный указ его величества об этом воткнул в его чалму, ввел его в ряды чиновников над нукерами и посадил у скатерти его величества, и назвал его Салих-джибачием. Во-вторых, твоя печать не является печатью какого-нибудь святого старца, чтобы ее особо почитать». Так, несколько его письменных распоряжений я отказался [исполнить] и дал на них /126б/ резкие ответы.

В 1331 г. х. [1913 г] его величество эмир Саййид Мухаммад Алим-хан ради путешествия и утешения /134/ подданных пожаловал в Шахрисабз. Этому [предшествовало] письмо Мирзы Насруллы «Никаких особых приготовлений не следует делать. Его величество пробудет в Шахрисабзе шесть дней и четыре дня — в Китабе. Затем, сразу вернется обратно. В день приезда его величества при поднесении подарков надлежит ограничиться подведением коня и одним свертком [одежды], а при выезде его пятью свертками и пятью конями с драгоценными чепраками». Я пренебрег его указаниями и его величество в первую ночь поместил в чарбаге Кара-кузи, расположенном в четверти [фар]санга от города [Шахрисабза]. Поутру я поднес дары, состоявшие из одного свертка особой одежды и коня с дорогим убором, сто головок сахара, сто коробок сахара-леденца, сто кусков чая люнка 243[352], пятьдесят манов риса, пятьдесят манов ячменя. Три тысячи снопов люцерны, сто подносов с лепешками, халвою, кандалатом, миндалем, фисташками и кишмишом. Приготовил завтрак из многочисленных блюд. Все пронесли перед лучезарнейшим взором [эмира]. Я был удостоен присутствовать на частной беседе с [его величеством] и благословил его. Его величество эмир там [в Кара-Кузи] провел ночь. На следующий день, приняв утренний салам, он позавтракал и покинул тот чарбаг. Он приехал в Шахрисабз и посетил Ак-Сарай, резиденцию счастливого эмира Тимур Гургена, да озарит [Аллах] его могилу, и почтил его. Я, нижащий среди слуг [эмира], от шорного ряда до ворот высочайшего Арка [цитадели Ак-Сарай], разбросал пять тысяч бухарских тенег под счастливые стопы высокодостойного и досточтимого падишаха, /127а/ а от того места до высочайшего престола [во дворце Тимура] разбросал под благословенные стопы двести бухарских золотых. Все подданные и жители подобрали [деньги], остались довольными и бесконечно благословляли /135/ высокого благородного [эмира]. В течение целого месяца я был занят уходом за его величеством, прибежищем царства. [За все это] я, по милосердию его величества шахиншаха, был возведен в высокочтимый чин верховного инака и, кроме того, награжден кашмирском поясом, кинжалом с золотым [эфесом] и орденом, осыпанным алмазами, истинно царскими халатами и конем с богатым убранством. Его величество, прибежище халифата, помимо этих милостыней произвел трех сыновей богомольца в чины туксабы, мирахура и караул-беги. Из лиц, окружавших меня, и из больших людей регулярного войска и Шахрисабзского вилайата он пятьдесят два человека произвел в достойный чин с вручением по этому случаю благословенной царской грамоты и пожаловал каждому дорогое верхнее платье и коня со всем конским убором. Всему духовенству, улемам, купцам, аминам и старшинам оседлого и кочевого населения [Шахрисабзского вилайата] были выданы по полному набору верхнего платья, этим была оказана огромная и несравненная ласка. Все остались довольными, возвеличенными. Точно так же было проявлено множество [эмирских] милостей населению вилайатов Китаб и Яккабаг. Нукеры тех [вилайатов] также были пожалованы высокими должностями и множеством наборов верхней одежды, за что [эмиру] были возданы бесконечные благословения. [Затем эмир] направился в Каршинский вилайат, снял с поста местного управителя Тура Ходжи садра, а на его место поставил правителем Карши бывшего правителя вилайата Денау Усман-бек бия, возведя его в высокий чин дадхо.

В 1329 г. х. [1910 г] /127б/ был первым годом правления его величества, прибежища царства. [В этом году] правитель Каратегина амарат-панах Аулиякул-бек 244[353] бий парваначи, сын амарат-панаха Аллаяр-бек бия диванбеги, /136/ мангыта, был возведен в чин высокочтимого диванбеги и назначен правителем вилайата Хисар-и Шадман, Правитель Кулябского вилайата амарат-панах Мулла Ниматулла бий дадхо был назначен правителем вилайата Каратегин, амарат-панаха Исхак-бек бия, бывшего правителя вилайата Сари-Джуй, сына иранца Абдулмумин-бека назначил правителем вилайата Куляб, амарат-панаха Мирзу Раби ходжабия — правителем вилайата Ширабад.

В 1330 г. х. амарат-панаха афганца Мухаммад-Юнус бия дадхо возвели на должность правителя вилайата Чарджуй, амарат-панаха Абдал-Хафиз бия Инака Бухари — назначили правителем вилайта Байсун.

В 1331 г. х. его величество эмир Саййид Мухаммад Алимхан в вилайате Кермине справлял несколько торжеств, [на которых] амарат-панаха Мирзу Низамиддин Ходжа-бия парваначи возвели в высокочтимый чин диванбеги, а сына настоящего диванбеги амарат-панаха Нусратулла Ходжа-бия, правителя вилайата Нахрипай — на должность высокочтимого дадхо; амарат-панаха Ахрар Кулбек-бия удайчи, калмыка, сына амарат-панаха Ходжа-Кулбек-бия диванбеги — на должность дадхо; казначея мубаризат-панаха Имамкул-бека токсабу калмыка, возвел в чин амарат-панаха бия.

В 1332 г. х. Мирза Насрулла кошбеги, который все время враждовал со мной и из ненависти искал случая причинить мне вред, приложив большие старания, уговорил моего господина его величества [эмира Алим-хана] прислать Мирзу Сахба-бия 245[354], джадида, который казалось состоял в числе войск самих дьяволов, и добился снятия меня, богомольца с поста правителя Шахрисабзского вилайата. Я со всем своим имуществом и семьей переселился в Бухару и целый год ходил без дела_? благословляя и молясь за продление жизни его величества государя. /137/

Спустя год, его величество помиловал меня [и подарил] полный набор дорогого верхнего платья /128а/ и пожаловал в танхо мельницу с повышением в должности, [назначив] начальником отряда гвардии. Теперь я стал жить в своем доме в Бухаре, в квартале Джуйбар.

В 1335 г. х., (1917 г. ) в году змеи, после [месяца] рамазана меня возвели на высокочтимую должность парваначи и вместе с тем закатчи, [которая равносильна] должности вазира благородной Бухары, [живущего] в нижнем дворе. [Кроме того], мне подарили полный набор царственного верхнего платья и коня со всем конским убором с пышным чепраком. [После чего] я благословляя его величество шахиншаха, приступил к исполнению своих служебных обязанностей.

ТЕПЕРЬ Я КОЕ-ЧТО РАССКАЖУ О ЖИЗНИ ПОДЛОГО ПСА, ВЕРОЛОМНОГО ВРАГА, ЗЛОДЕЯ МИРЗЫ НАСРУЛЛЫ, НЕБЛАГОДАРНОГО К ДЕРЖАВЕ ВЛАДЫКИ И ДАЖЕ ВРАГА РЕЛИГИИ, РАЗЪЯСНЕННОЙ ИХ СВЕТЛОСТИ БОГОБОЯЗНЕННЫМИ САЙИДАМИ, ДА БЛАГОСЛОВИТ ИХ АЛЛАХ И ДА ПРИВЕТСТВУЕТ

Я описал выше происхождение этого проклятого [человека] с характером тирана.

Этого подлеца низкого происхождения его величество [эмир] опекал, довел до чина туксабы, а затем возвел в чин амарат-панах бия. В течение нескольких лет он держал его в составе группы людей, с которой вел особые беседы, а затем возводил в чин дадхо. Кроме того, он назначил его правителем вилайата Китаб, потом — возвел на пост правителя вилайата Шахрисабз. [Мирза Насрулла] завоевал полное доверие [эмира]. После /138/ кровавых событий между улемами и иранцами Бухары, он был смещен [с поста правителя Шахрисабзского вилайата]. Вазарат-панах Астанакул бий кошбеги назначил этого несчастного замещающим служащего у ворот высочайшего Арка при наследнике престола, принца Саййид Алим-хана тура. После того, как был установлен порядок в Бухаре и усмирен мятеж улемы и иранцев, принц, наследник престола, уехал к благородному и славному отцу в вилайат Кермине. А Мирза Насрулла устроился на службу [в Арке].

После смерти его величества Саййида-эмира Абдулахад-хана, чье место в раю, наследник престола принц [эмир Алим-хан тура] прибыл к унаследованному престолу царства. Тот несчастный Мирза Насрулла /128б/ в чине парваначи возвысился сразу же до должности высокочтимого везирства — [стал] кошбеги. Решение и рассмотрение всех дел по всей территории страны Бухары перешли в его руки. Его величество, прибежище халифата, большей частью находился в вилайате Кермине или в Бахчисарае. Местопребыванием [эмира] был чарбаг Ситара-и Махаса. Несчастный изменник Мирза Насрулла кошбеги все блага жизни и богатства территории Бухарского государства захватил в свои руки. Все правители, казии, приказчики, торговцы и крестьяне государства благородной Бухары постепенно стали слушаться его велений. Даже жаждущий [человек] без его согласия не имел права самостоятельно утолить свою жажду.

Прежде был такой порядок, если государь снимал какого-нибудь правителя, или возводил в должность правителя, или же хотел подарить кому-нибудь почетное одеяние, или дать им важные поручения по какому-нибудь вилайату, то все это делалось по велению государя, и для исполнения уполномочивался один из слуг высочайшего двора: чиновников или махрамов. /139/ Теперь же подобные мероприятия государя осуществлялись по усмотрению и приказу [Мирзы Насруллы кошбеги]. Если иногда кому-нибудь из слуг высочайшего двора государя жаловали должность и он не следовал кому-нибудь из людей Мирзы Насруллы, то настоящее дело до конца не доводилось. Слуги высочайшего двора, в свою очередь, без его согласия не осмеливались что-либо предпринять. Даже без позволения его людей они ни к чему не приступали. Кто не проявлял уважение и почет к людям [Мирзы Насруллы], тот тут же лишался чести быть слугой высочайшего двора. Раскаяния этого беспомощного не принимались государем до тех пор, пока Мирза Насрулла не прощал его вину. Государь без одобрения [Мирзы Насруллы] никому не оказывал любезность. Государь был таковым только на словах. Тот неблагодарный безбожник и негодяй, не довольствуясь всем этим богатством, даруемым богом, как тиран претендовал на свое превосходство /129а/ перед всевышним богом; он отступил от мусульманской религии и стал вероотступником. По своему скудоумию [Мирза Насрулла] учредил веру джадидов; скрытно и постепенно он принуждал некоторых из улемов, военачальников и купцов принять полную религию джадидов. Даже русские, которые были консулами в Бухаре, были подкуплены им. Они поддерживали его при осуществлении своих намерений, на что тратились миллионы [денег] Бухарского государства. На каждой улице, на базарах Бухары и в вилайатах территории [Бухарского вилайата] он устраивал скопища джадидов и продвигал свои дела. [Мирза Насрулла кошбеги] даже государя хитростью вводил в заблуждение. Под предлогом, что в Российском государстве свершилась революция не для того, чтобы отозваться на это каким-нибудь новшеством, добился получения [от эмира скрепленной его] печатью /140/ особой грамоты. Этим подкрепил он свои дела. В целях установления своей непрочной религии и проведения своих неприемлемых новшеств, он снял с должности прибежища шариата главного казия [Бухары] Мулла Мир Бурханаддин садра 246[355], сына казия Мулла Мир Бадриддина, а на его место назначил главным казием казия мулла Мухаммад Шарифа садра, сына покойного главного казия домуллы Абдашшукура. Снял с должности раиса Муллу Изамаддина 247[356] садра, сына известного муфтия, домуллы Арифкула, и направил в Гиждуван, назначив его казием тумана Харканруд. На его место назначили раисом [Бухары] Мудлу{4} Абдассамада ходжу, сына казия Муллы Абдалхайя-ходжи судура; сняв с должности муфти-аскара Муллу Абдуллу-ходжу судура, его отправили в Чарджуйский вилайат, назначив казием [того вилайата]. На его место сделали муфти-аскаром казия тумана Вабкент Муллу Мухаммад Ариф-ходжу судура, сына главного казия, шейхал-ислама 248[357] Муллы Бака-ходжи. Так он подготовил почву для своих дальнейших действий. Для распространения /129б/ джадидских учений и порядков он подготовил специальную грамоту 249[358], добившись скрепления ее печатью его величества. Подготовив [грамоту], ее напечатали в нескольких экземплярах. Кроме сторонников [кошбеги], никто больше не был осведомлен о всем этом разврате.

В 1335 г. х. [1917 г.] его величество [эмир] был в Арке. На свое непутевое предприятие [Мирза Насрулла] добился согласия его величества, прибежища халифата. В пятничный день было послано извещение всем улемам и военачальникам собраться в десять часов наверху [в Арке]. Слуги-офицеры, богомольцы, главный казий, ахунд и муфтии, полагая, что это приглашение по высочайшему приказу, прибыли [в Арк]. Всех завели в пятничную мечеть Арка. Еще до прибытия всех слуг и /141/ богомольцев тот негодяй, безбожник [кошбеги] пригласил консула с тремя чиновниками и несколько человек джадидов-вероотступников. Он посадил их перед троном его величества в приемной гостиной Рахим-хана 250[359]. Никто не знал о неблаговидном предприятии [кошбеги]. Этот несчастный вошел в пятничную мечеть с тремя большими [листами] бумаги в руках. Он присел и одну из бумаг подал главному казию, Мулле Мухаммаду Шарифу 251[360] со словами: «Внимательно просмотрите, а потом громко прочитайте его величеству и всем собравшимся. Затем я дам вам две другие грамоты, чтобы вы их также зачитали». Главный казий занялся чтением [про себя]. Муфтии попросили читать погромче,чтобы они могли слышать. Главный казий читал неразборчиво; о том, что его величество [эмир] ради пользы подданных высокого государства назначает при каждом правителе и амлякдаре по одному надзирателю. Всем судьям назначается помесячное жалование, все арестованные и [заключенные] в тюрьме освобождаются. [Но едва это было выслушано], как все улемы и военачальники закричали, что основою их действий является шариат его святейшества пророка, /130а/ да благословит его Аллах и да приветствует. Мы уполномочили четверых из улемов: Мулла Кутбаддина, Мулла Шавкатулла ходжу, Мулла Музаффар ходжу, Мулла Ибадуллу чтобы они, руководствуясь велениями [Корана] и шариата, поговорили относительно религии. Мирза Насрулла, услышав эти громкие протесты, вскочил со своего места и сказал: «Пойдемте в гостиную Рахим-хана, потому что все собравшиеся ожидают нас. Его величество тоже прибудет, и все что он милостиво укажет, то и надлежит исполнить. После этих слов, он вышел [из мечети], все мы последовали за ним в Рахим-ханскую приемную-гостиную. В передней гостиной Рахим-хана /142/ стояли консул христиан с [тремя] своими помощниками и несколько человек из негодяев джадидов. Масса людей, улемов, военачальники и чиновников, собравшись, ожидали появления его величества.

Немного спустя показался его величество. Упомянутый главный казий, стоя начал читать большой и печатный лист того манифеста. Его величество стоял и все упомянутые люди тоже слушали читающего стоя. Все как будто были низкими и слабоумными, и не подумали о том, что даже слово Аллаха и священные хадисы читают сидя. А эти, не имеющие смысла слова, состряпанные несколькими вероотступниками джадидами, читают с такой церемонией, с таким безмерным произношением и уважением, заставляя при этом стоять мусульманского государя /130б/. Я испытывал большое душевное страдание, [когда думал], что благороднейший посланник [Аллаха], да благословит его Аллах и да приветствует, сидя выслушал через архангела Гавриила, да приветствует его [Аллах], божественное небесное откровение, так почему же эти слова, не имеющие смысла, все слушают стоя? Содержание упомянутого манифеста не стоило такой степени уважения, потому что оно является изобретением нескольких христиан и джадидов. В нем не было ни стихов Корана, ни слов из хадисов, а был просто набор слов о свободах. Во всяком случае, будь он Кораном, то все равно его читали бы сидя.

Короче говоря, после окончания чтения его величество вышел оттуда и направился к своему трону. Христиане и джадиды, довольные, горячо поздравили друг друга. Одну отпечатанную пачку, — тысячу или больше из тех прочитанных, но не имеющих значения листов [манифеста], они раздали каждому в руки. Люди, бывшие в упомянутом собрании, начиная с высших чинов и кончая малыми, не понимая сути дела, стали как можно скорее хватать из /143/ рук христиан [листы], их они считали своим благополучием. Среди собравшихся возникла суматоха.

Так прошла ночь. В субботу [с утра] джадиды с несколькими красными знаменами и флагами [вышли на демонстрацию]. Одна толпа шла со стороны перекрестка, подняв красные флаги, и устроила митинг на площади медресе Кукалдаш. Другая толпа тех [джадидов] шла со стороны /131а/ [улицы Хиабан], поднимая колеблющиеся красные знамена, бессмысленным шумом и криками вызывая сумятицу. Некоторые из них под знаменами танцевали. Несколько вожаков слабоумных джадидов осыпали [танцующих] розами и сахаром. [Все это] происходило в Бухаре. По милости и великодушию Аллаха и молений распорядителя законами освященного шариата мусульмане и богословы отвернулись от этой гадости. Они, собравшись со всех сторон по пятьдесят человек, стали окружать [демонстрантов]: некоторых задержали, большинство разбежалось. Знамена и флаги были поломаны и разорваны в клочья. Улемы и подданные, узнавшие о происшедшем, собрались на Регистане у подножья высочайшего Арка и били тревогу. Его величество заперся в царской цитадели. Узнав о сборище улемов и шуме подданных, [эмир] вышел наверх высочайшего Арка. От этого движения джадидов шум в городе еще больше увеличился. Перед этим мулла и поэт джадидов Айни 252[361], джадид Мир Баба 253[362] и джадид-торговец ситцем Назири 254[363], поднявшись на высочайший Арк, просили у Мирзы Насруллы достать им музыку ради увеселения. [Нукеры] их задержали и для успокоения [взволнованных] подданных в день воскресенья всех троих вывели на Тахта-пул 255[364], дали в наказание каждому по семидесяти пяти палок и бросили в тюрьму. Иранцев Ходжи дадхо и Мирзу Сахба, которые /131б/ были украшением трона джадидов, тоже /144/ арестовали и посадили в тюрьму. Благодаря этим мероприятиям его величества волнение среди людей утихло и они разошлись. Но прошло еще два-три дня, пока наступило полное спокойствие.

В следующую пятницу к 10 часам утра индакчи 256[365] опять пригласили всех улемов и военачальников в высочайший Арк. Мы пришли. В пятничной мечети Арка были постланы ковры, всюду было убрано. Как только мы собрались спросить удайчиев [о причине вызова], Мирза Насрулла кошбеги вышел из своего двора и обратился к удайчиям: «В гостиную Рахим-хана пригласите сегодня и махрамов, сановников, так как прибудут многие». Я спросил Мирзу Насруллу: «Что за причина этого собрания?» Он ответил: «Сегодня сюда опять прибудет русский консул со своими помощниками, и в их присутствии все собравшиеся скажут, что манифест, зачитанный в прошлую пятницу, ими принимается». Я сказал: «В прошлую пятницу люди, не зная в чем дело, выслушали упомянутый манифест, но вчерашние волнения открыли нам глаза. [Я полагаю], что вы совершили ошибку. Теперь думайте о выходе из этого положения. Никогда народ не будет склонен принять возвещенного. Не знаю до чего доведет вред от него?» Мирза Насрулла, рассердившись на эти слова, молча вышел. Словом, мы зашли в гостиную Рахим-хана. Она была переполнена улемами и военачальниками. На веранде упомянутый гостиной стояли: консул с тремя своими помощниками и несколько человек коварных /132а/ джадидов, их глава, заместитель упомянутого кошбеги Мирза Мухиддин 257[366], из видных торговцев Бухары, опустошитель султанской казны Хаджи Абдусаттар со всклоченной бородой и дети влиятельных представителей духовенства, достойные преждевременной смерти. В этот момент явился Мирза Насрулла. Его сейчас же окружило несколько человек из военачальников. Мулла /145/ Имамаддин алам 258[367] и четыре улема, уполномоченные [нами], спросили: «Что за цель заставить волноваться весь этот люд?». Он ответил: «В России настала свобода и здесь также для спокойствия подданных будет установлена свобода и все дела будут оканчиваться благополучно». Уполномоченные сказали: «Все эти ваши деяния кроме разврата народа никакой другой цели не имеют и мы ради этого дела готовы ехать в Петербург, ибо нет возможной свободы». Мирза Насрулла, видя, что хитрость и обманы не пройдут и все тщетно, вышел и, не отставая от его величества, прибежища царства, провел его [в гостиную]. Его величество эмир зашел в гостиную, сел на свое место и, оказывая милость, сказал: «Примите свободу ради меня. Я тоже человек и все эти мои начинания ради вашего блага и спокойствия». Но все закричали: «Пока мы живы, такого рода свободы мы никогда не примем. /132б/ В сущности, свобода — это наш шарргат! И мы никогда не преступим законы шариата». Мирза Насрулла был за дверью [гостиной]. Его величество понял, что все единодушны в мнении. Обращаясь к Мирзе Насрулле, он сказал: «Кошбеги, зайдите и поговорите с ними». Мирза Насрулла зашел и смущенно сказал: «Примите слова его величества» и опять все закричали: «Насчет [свободы] мы со словами [его величества] никогда не согласимся». Его величество, видя, что [люди] никак не хотят исполнить его воли, встал со своего места. Мы, опять — шесть человек из военачальников, окружили его величество и, плача, сказали ему: «Да станем мы вашей жертвой, государь! Мы ваши самоотверженные слуги никогда не согласимся с такими идеями». Мирза Насрулла стоял позади его величества. Прибежище саййидов офицер Тура-ходжа 259[368] судур обратился к Мирзе Насрулле [с резким упреком]: «Ты испортил [государственные] дела». Я тоже возмущенно /146/ сказал ему: «Его величество ты отдалил от его собственных слуг. Никто из слуг не узнает его величества. Ты забрал всю власть в высочайшем государстве в свои руки и в конце-концов совершаешь еще такие дела [как введение свободы]!». Все заплакали и поднялись такие вопли, будто наступил день страшного суда в гостиной Рахим-хана. Началась сутолока. Его величество тоже горько заплакал. Я и прибежище военачальников Аулия-кул диванбеги, открыв дверь в покои его величества, взяли его под руки и /133а/ вывели за дверь. Тут я сказал [эмиру]: «Да буду я вашей жертвой, вы не слушайтесь этого неблагодарного!». С этими словами мы закрыли за ним дверь. Все мы, присутствовавшие, покинули [гостиную эмира] и увидели [необычайную картину]: весь Регистан и Арк были полны студентами и подданными жителями высочайшего государства. Все кричали раздирающими душу громкими голосами, плач и стон повисли в воздухе. Одни взывали: «Увольте Мирзу Насруллу от должности вазира!» Другие кричали «Мирзу Мухиддина, негодника, сбросьте вниз с накара-хана!» 260[369]. Жители окрестных селений города [Бухары], узнав о том, что происходит с джадидами, стали собираться в большие толпы и спешить [в город], жаждя крови джадидов. В туманы Бухары были посланы люди 261[370].

Короче говоря, весь день до полуночи [возбужденный] народ не расходился с Регистана, от ворот высочайшего Арка, ожидая выхода оттуда консула и джадидов, чтобы при выходе их всех арестовать. И лишь после полуночи, перед рассветом, консул со своими помощниками и джадидами тайно были вывезены [из города] через Самаркандские ворота в сторону станции Каган.

В воскресенье для исправления всего совершившегося и ликвидации этой смуты студенты, улемы и подданные собрались [возле Арка]. Его величество /147/ поднялся в высочайший Арк. Скопление людей все более увеличивалось. Главный казий, раис и муфтий тоже поднимались [в Арк] и все собрались во дворе кошбеги. Со всех сторон прямо в лицо Мирзе Насрулле /133б/ сыпались грубые оскорбительные слова: «Все эти беспорядки возникли от тебя, всю эту смуту в народе заварил ты, даже давал ход джадидам!» С ответом на эти [упреки] людей выступал раис Бухары, Абдуссамад ходжа судур, и сказал: «Джадид — не богоотступник». Едва он успел сказать эти слова, как его схватили за шиворот, стащили с суфы вниз и стали избивать и скрутили ему руки. Но подоспевшие люди вазарат-панаха [Мирзы Насруллы] вырвали [раиса] из рук и доставили на балахану [двора кошбеги] и спрятали. Хотели побить и главного казия, но его удалось втолкнуть в гостиную кошбеги и там запереть. [Собравшихся] людей стали просить потихоньку и по-хорошему разойтись. А народ ничуть не подчинялся. В конце-концов главный казий и кошбеги выдали от своего имени бумагу, скрепив ее своими печатями. Но народ и этим не успокоился: «Пока эта бумага не будет скреплена еще и печатью его величества, мы не уйдем». Кошбеги удалился и принес скрепленную печатью его величества [бумагу] и отдал. Народ успокоился и спустился [из Арка].

В понедельник учащиеся медресе под влиянием некоторых порицаний и подстрекательств собрались на Регистане. Узнав об их сборище, кошбеги послал людей за главным казием, ахундом, учеными и муфтиями. Они прибыли. Мулла Мухаммад Шариф, главный казий, в пышный одежде прибыл на Регистан с большим числом своих слуг. И только он хотел подняться наверх [в Арк], как учащиеся из горных мест 262[371] стащили главного казия /134а/ с лошади и сильно избили 263[372], изорвав на нем чалму и одежду, сорвали с пальца бриллиантовый /148/ перстень, сняли пояс и хотели было его задушить. Но сбежавшиеся сверху [из Арка] удайчи его спасли — посадили главного казия в фаэтон и отправили домой. Подобную дерзость со стороны учащихся горцев сочли следствием подстрекательства со стороны отставленного с должности главного казия Муллы Бурханаддина. Ради спокойствия главного казия [его] отправили из города [Бухары] в сторону [станции] Каган, в имевшийся там чарбаг. Люди стали было успокаиваться. Однако джадиды, снова как и в понедельник, не отказались от своих идей и несправедливых поступков: их разговоры и пропаганда их идей на улицах и базарах стали еще больше. Все, слыша открыто такие речи, послали во все туманы извещения через [особых] людей. Все улемы, военачальники и студенты медресе собрались в Арке и единогласно стали кричать: «Пока Мирзу Насруллу кошбеги не снимут с поста вазира, мы отсюда не уйдем!» Его величество [эмир], любящий своих подданных, оказывая ласку своему народу, немедленно [Мирзу Насруллу] отстранил с поста вазира. Его имущество отобрали в пользу высочайшей казны, а его самого с семейством выслали в Каршинский вилайат, [поселив] в чарбаге Курганча 264[373]. На его место /134б/ на высокочтимую должность кошбеги был назначен амарат-панах Мирза Низамиддин-ходжа бий диванбеги бывший до этого закотчи, [проживающим] в нижнем дворе. Все вазирские дела в высочайшем Арке поручили ему. Его сына амарат-панаха Нусратулла-ходжу бия дадхо назначили правителем вилайата Китаб. [Точно также] в 1335 г. х., 9 шавваля. [31. 07. 1917 г] уволили главного казия Муллу Мухаммада Шарифа судура; на его место был назначен прежний главный казий Мулла Мир Бурханаддин садр. Муфтий-аскара Муллу Низомиддина бия садра назначили раисом [города] Бухары. А меня возвели /149/ на высокочтимую должность парваначи вместе с правом сбора занята [с товаров, следующих] по путям, [ведущим] в Кабул, Мешхед, Урганч, Коканд, Ташкент и закята Бухары. Все были пожалованы и обласканы [пожалованием] комплекта верхнего великолепного платья и коня в богатом уборе с бархатным, шитым золотом чепраком, чем голову мою, слуги, возвысили до вершины созвездия Плеяд. Оставшись довольным, я занялся молением [богу] за продление жизни государя и торжества его величества, прибежища государства. Затем я отдался своим служебным обязанностям, Я завоевал благословение людей от малого до взрослого. Раньше Абдулла-ходжа судур был назначен казием Чарджуя. Его отозвали обратно и сделали муфти-аскаром вместо Ариф-ходжи судура, сына Шайхал-ислама. Кроме того, его удостоили чином садра /135а/. Так установился порядок, как прежде.

Как было сказано выше, джадидов уговорили и задобрили. Собравшихся из-за мятежа джадидов жителей кишлаков по-хорошему уговорили разойтись. Так, все люди успокоились и занялись своей работой. Но джадиды, хотя внешне казалось, что они вернулись к своим занятиям, на самом деле вели подготовку к тому, чтобы осуществить свои дела. Их вожаки Мухиддин и Файзулла Ходжа 265[374] съездили в Москву и Петербург, встречались там с руководителями сторонников свободы Новой России, государства большевиков, дали им множество обещаний, чем склонили их на свою сторону. В Бухаре они развернули пропаганду и подстрекательство, чем продемонстрировали перед глазами [большевиков] свою [деятельность] в области заговора и смуты. Они на станции Каган наняли двор и превратили его в место заговоров. На крыше дома, окружив его, водрузили красные знамена, полки в комнате заполнили джадидскими книгами. Они собирались один-два раза в /150/ неделю и вели разговоры относительно организации беспорядков и смуты. [Кое-кто] из доброжелателей высокого превосходного государства старались уничтожить это общество, но не приложили должного старания и ничего по этому поводу не было предпринято, они полагали, что ничего особенного пять-шесть джадидов совершить не смогут. Несколько человек из общества джадидов, /135б/ удостоенных доверия государя и вазиря, [на службе] были известны, но как пособники джадидов в глазах государя они казались жалкими. [Эмир] не понимал, что нельзя недооценивать мелкого врага, считая его ничтожным.

Фард [строфа]:

Если [на пути] ты не остановишь ручеек, то его не переехать даже на слоне.

Как пишут в исторических книгах, такие враги веры, которые вначале кажутся подобными муравьям, спустя немного времени становятся змеями и драконами. Они разрушают имения и опустошают дома. К примеру, Абдассалам, будучи немусульманином из корысти стал мусульманином. Среди мусульман [существует правило], что все правоверные друг другу братья, [это] упомянуто и всевышним Аллахом в его достославном Коране. Слово всевышнего: «О верующие! Верующие ведь братья. Примиряйте же обоих ваших братьев...». 266[375] Этот несчастный безбожник, [Абдассалам], какие еще смуты не творил. Он принял абсурдный толк шиитов и его разделил на семьдесят две секты. Правоверных братьев отделил друг от друга, между ними посеял вражду.

Или же, был некий Хасан Саббах, от творимых им беспорядков и смут страна сбилась с пути. Все растерялись и начался грабеж. До эмира Тимура Сахибкирана, /151/ да осветит [Аллах] его могилу, Ибн Муканна 267[376] Самарканди, который, сбив с пути толпище людей, назвал их «людьми в белых одеждах», какие только не творил он проступки бесстрашия и несправедливости, а это общество джадидов превзошло и его.

В «Мушкот-и Шариф» 268[377] и «Сахих-и Бухори» 269[378] включены священные хадисы о его светлости Пророке, да благословит его Аллах и да пошлет ему мир, что доказывает Мухаммал ибн Касир, и сообщает Суфийан-и Саури 270[379], Аъмаш 271[380], Сувайд 272[381] и Али, да будет доволен им Аллах, Пророк, да благословит его Аллах и да ниспошлет ему мир. 273[382]

В день светопреставления появится группа молодых и глупых людей. Еще несовершеннолетние они произнесут слова великого Имама или какого-то благородного, проявят много стараний, распространяя разные разговоры и убегут от ислама, словно стрела из лука. Вера их не перешагнет дальше их глотки. Где бы вы их не видели, убивайте. Достаточно их как следует убивать, чтобы сделать доброе дело и в день светопреставления получить награду [от бога]. Они такое общество, про которое его святейшество, благородный посланник божий, да благословит его Аллах и да приветствует /136б/ лучами пророчества, возвещает, что большинство их является молодыми людьми.

СЛОВО О РАДОСТИ БЛАГОРОДНОЙ БУХАРЫ ПОСЛЕ ОЖЕСТОЧЕНИЯ

В 1335 г. х., [1917 г.] в конце года змеи и начала года лошади произошли [страшные] события для населения благородной Бухары и Маверауннахра и даже вилайатов Туркестана и Ферганы. И все из-за поднятой войны русскими людьми, называемыми большевиками, то есть /152/ мужиков, которые являлись рабочими и ремесленниками из разных областей России. Они вели тяжелую, трудную работу, полную страданий, бедную жизнь. В русском государстве живущих хуже них не было. Подобных бедных не было даже ни в одном государстве Европы и Китае.

Был 1332 г. х, [1914 г.], год зайца. Государство великой славы Россия, начиная с эпохи царствования Александра Николаевича, стало завоевывать области Туркестана и Ферганы. Это продолжалось и в эпоху его сына Александра Александровича и сына последнего Николая Александровича. При последнем [упомянутые области] полностью были подчинены [России]. По воле и желанию Аллаха, из областей Маверауннахра [она] захватила вилайаты Ура-типпа, Джиззах и вилайат Самарканда, который был самым лучшим, с приятною водою и воздухом, и считался даже блеском лица земли /137а/ вместе с подчиненной ему [территорией] до вилайата Катта-Курган и сделала их зависимым от государства России.

В то время благородная Бухара и Маверауннахр подчинялись повелителю верующих его величеству благородному могущественному правителю, прибежищу халифата, эмиру всех мусульман, эмиру Саййиду Музаффар-хану, сыну Саййида эмира Насруллы, от силы могучего меча которого лев и барс разбегались по углам. Благодаря шахиншахской доблести зимою 1280 г. х. [1863-64] он с помощью многочисленного войска и громящих [вражеские] войска, губящих души пушек вырвал из рук мятежников и с гневом захватил вилайаты Дехнау, Хисар, Куляб, Бальджуан, Дарваз — вплоть до Шугнана. На местах он оставил [отряды] борцов за веру в ислам, самоотверженных слуг, и с триумфом прибыл в царскую резиденцию. Дважды он захватил вилайаты Ферганы и, из любезности и славы, те края передал государю тех мест Худайар-хану и вернулся [в Бухару]. /153/ К этому времени христианские войска стали приезжать в вилайаты Туркестана. Считая долгом правоверных борьбу против иноверии, улемы дали заключение согласно законам шариата. Покровитель религии, государь, /137б/ посоветовавшись с видными военачальниками, изъявил свое желание пойти на соглашение с сильным врагом, что соответствовало стиху Корана «Ведь согласие — лучше» 274[383]. Он отправил посла и заключил перемирие. Но по божественному предопределению верх одержала борьба за веру, и улемы, собравшись, усилили невиданные агитации и пропаганду. Покровитель веры волей-неволей с многочисленным войском и бесчисленными сторонниками борьбы за веру, по желанию последних, выступил в поход и дошел до берега реки Сайхун, которую обычно называют Сырдарьей. В местности Сассиг-куль 275[384] он разбил шатры и палатки. Простояв несколько дней и не достигнув цели, он повернул оттуда обратно и прибыл в Самарканд. Командующий войсками христиан, генерал Черняев, набравшись смелости, переправился через реку Сырдарью и появился у города Джиззах. В крепости этого вилайата находились несколько тысяч бухарских нукеров как авангард. Из военачальников государя царства Маверауннахра здесь были Мухаммад Йакуб-бий 276[385] кошбеги, который был слугой и воспитанником [эмира], Искандар 277[386], афганский генерал, и несколько других лиц. Правителем того вилайата был тогда прибежите власти Аллайар-бек диванбеги, мангыт. Он предпринял несколько мужественных атак против христианских войск. Но сколько они ни старались, судьба предопределила победу христиан. /138а/ Аллайар-бек бий [диванбеги, генерал Искандар] и несколько военачальников вместе с авангардом войск были убиты в бою. Лишь немногим вместе с Йакуб-бием кошбеги удалось бежать и прибыть к своему государю в /154/ Самарканд. Христианский генерал Черняев, не довольствуясь захватом вилайата Джиззах, вместе со своим войском выступил из Джиззаха и, пройдя через Илан-отти 278[387], встретился с бухарским войском возле [селения] Сайбуйи, Янги-курганского [вилайата] и завязал сильное сражение. Бухарское войско потерпело поражение. В местности Хишт-кофрук между Самаркандом и Сайбуйи произошло второе сражение, и [бухарское войско], не достигнув цели, ушло обратно в Самарканд. Его величество, повелитель верующих эмир Саййид Музаффар, чувствуя, что все старания напрасны, и что это предопределено [богом], назначил правителем Самарканда прибежище власти Шир-Али инака, который был из числа его купленных за золото слуг, а сам вернулся в благородную Бухару. Уповая на всевышнего Аллаха, он стал размышлять о том, как быть с христианами. Христианское войско напало на Самарканд и осадило его. Иранцы Самарканда, сардаром которых был Мухаммад Юсуф-бий дадхо, вступил в союз с таджиками Самарканда, и они открыли ворота Самарканда. Христианство без боя и усилий вошло в город. Все старания Шир-Али инака оказать сопротивление никакой пользы не дали. Он сам был убит. /138б/ Из учащихся медресе Бухары и борцов за веру многие были перебиты. Лишь небольшое количество их бежало и прибыло в Бухару. Генерал христиан Черняев, пробыв в Самарканде несколько дней, привел свое военное снаряжение в порядок и с войском подошел к Катта-Кургану. Захватив последний, он захотел двинуться на Бухару. Его величество эмир Бухары собрал войско и под предводительством Усмана туксабы, Хаджи Туксабы — командира и нескольких других военачальников Бухары, они отправились навстречу русским. В местности Зирабулак, в двух фарсахах от Катта-Кургана, они /155/ встретились с христианским войском и мужественно завязали бой. С обеих сторон был много убитых, а раненых нельзя было сосчитать. Русское войско оставило поле боя и повернуло в Катта-Курган, не думая больше наступать против [бухарцев]. Бухарское войско в Зирабулаке задержалось на несколько дней. Доложили его величеству о возможном продвижении в Катта-Курган. Но его величество прибежище халифата, согласно содержанию священного хадиса: «Государственные деятели должны работать с вдохновением» 279[388], проявил заботу о населении, о вдовах и несчастных жителях высочайшей столицы, и следуя стиху Корана: «Ведь согласие лучше», ибо «Аллах благословляет сторонников перемирия», он исходя из этого, отправил для /139а/ заключения мира нескольких слуг своих и военачальников в Катта-Курган к генералу Кауфману, который вместо генерала Черняева стал командующим армией христиан. [Генерал Черняев] был снят с поста за то, что осмелился двинуться на Бухару. Он был смещен с занимаемой должности еще и по той причине, что, когда Александр Николаевич для наказания [восставших] казахов Туркестана направил войско с генералом Черняевым, последнему было приказано, чтобы он не переходил Сырдарью и не наступал на земли благородной Бухары. И еще причина: при императоре Николае Павловиче 280[389], отце Александра Николаевича, его величество Саййид-эмир Насрулла, государь Бухары, отправил деда пишущего эти строки, Балтакул-бека чигатай-беги 281[390], послом в Петербург к императору Николаю Павловичу, и тогда было заключено дружественное соглашение. А генерал Черняев после того, как захватил Ташкент, заставил отступить от берега реки Сырдарьи многочисленные войска, прибывшие во главе с его величеством эмиром Саййид Музаффаром. Он же распускал немало клеветы /156/ по адресу Бухарского государя и допускал [другие], подобного рода, дерзости.

[Руководствуясь] велениями всевышнего Аллаха, эмир подготовил текст договора и после отхода христиан в Каттакурган послал его к генералу Кауфману. Этот генерал, прочитав /139б/ текст договора, высказался за установление дружественных отношений и поощрял послать посла в Петербург. Его величество Саййид-эмир Музаффар, посовещавшись с генералом Кауфманом, отправил в Петербург к императору России Александру Николаевичу амарат-панаха Абулкасым-бия 282[391] дадхо, сына Мухаммад Хаким-бия кулл кошбеги вместе с зеницей ока всех мирян Саййид Мир Абдалфаттах ханом турой. Император одобрил первый заключенный договор и выразил уверенность, что он укрепит все условия дружественного соглашения. Саййид Мир Абдалфаттах туру он принял ласково и затем отпустил. Тот благополучно прибыл к отцу.

Начиная с 1. 286 г. х., [1869-70 г.], с императора Александра Николаевича и при его сыне, Александре Александровиче, и сыне последнего Николае Александровиче, продолжались прочные дружественные отношения, и вот уже пятьдесят лет, как между Российским государством и благородной Бухарой от его величества милосердного Саййид-эмира Музаффар-хана и [во время правления] его величества Саййид-эмира Абдулахад-хана, место которых в раю, и в течение времени нынешнего государя, милостивого и справедливого Абдулгазия Саййид-эмира Мухаммада 'Алим Бахадур-хана [дружественные] связи остались крепкими и устойчивыми. Никаких разногласий между двумя государствами не происходило. Он старался все больше укреплять дружбу и /140а/ обеспечить спокойствие людям Аллаха... 283[392]

Свою столицу [большевики] перенесли в Москву. /157/ Тысяча большевиков в 1335 г. х., в месяце тирмах, в году змеи, за десять дней прибыли в Ташкентскую область. В Ташкенте, присоединившихся [к большевикам] солдат-пехотинцев 284[393] было мало. Местные конные казаки 285[394], несмотря на свою малочисленность, несколько дней сражались с большевиками и затем волей-неволей сдались. Оставив свою артиллерию, винтовки и другое военное снаряжение [большевикам], они сами ушли в сторону Оренбургской области. [После этого] дела большевиков продвинулись. [В Ташкенте] утвердили губернатором Колесова 286[395], затем они перешли в Коканд. Явившись в Самарканд, они у местных солдат отобрали пушки, винтовки и другое военное снаряжение и этом успокоились. Состоятельных жителей Ташкента, Коканда и Самарканда с их последователями [большевики] обложили насильно и принудительно [контрибуцией] в сумме нескольких миллионов рублей. При этом они применяли все виды жестокости и насилия. Затем они согласно договоренности, вместе с артиллерией и солдатами через [территорию государства] благородной Бухары направились в сторону Мерва и Красноводска, где приняли предосторожности 287[396] и подчинили себе [упомянутые области]. Здесь, отобрав [у местных туркмен] оружие, они успокоились.

На станции Каган, расположенной в одном фарсахе от благородной Бухары, в упомянутом году в месяце сафаре, [соответствующем] началу [солнечного] месяца каус 288[397], /140б/ то есть зимой [большевики] 289[398], введенные в соблазн джадидами, ждали [удобного] случая, тщетно надеясь на исполнение их лживых обещаний. Его величество Саййид-эмир Мухаммад Алимхан, заметив признаки неприязни среди большевиков, велел прибежищу власти Рахматулла ходже 290[399] бию, казначею, устроить торжество. Под предлогом торжества были призваны на /158/ копкари-таз 291[400] [мужское население] туманов Бухары и Мийанкаля 292[401], вилайатов Кермине, Зийауддин, Хатырчи и Нур-Ата. Собралось большое количество людей. Им были отведены жилища близких от царского дворца Ситара-и Махаса. [Эмир] ежедневно выдавал им от тридцати до сорока козлов. А сам, поднявшись на крышу дарваза-хане 293[402] чарбага, ставил царский шатер и оттуда любовался. Собрались тысячи зрителей. Таким образом прошло пятнадцать дней. Большевики не ушли из Кагана и продолжали находиться там. По окончании торжества, [устроенного] упомянутым казначеем, его отец, вазарат-панах Низамаддин Ходжа-бий кошбеги с высочайшего соизволения также начал празднества. Как и в предшествующие торжества от высочайшего дворца его светлости покойного эмира [Саййид Абдулахад-хана], чье место в раю, до вновь построенного высочайшего дворца того царственного государя на протяжении около пятисот шагов [кошбеги], расстилая под ноги [эмира] пайандаз из камки с тканными на нем благословенными текстами, под ноги государя, опоры справедливости, бросал множество монет из золота. И слуги высокого дворца и присутствующие подбирали столько, сколько каждому выпадало на долю, за что оставались довольным и молились за долгую жизнь и высочайшее царство [эмира]. /147а/ Ежедневно он поочередно приглашал всех слуг-благожелателей далеких и близких и угощал их различными явствами. Каждый день [эмир] выдавал на козлодрание от сорока до ста козлов. Но в эти дни дороговизны и голода цены были столь [высоки], что за исключением шахского двора у других людей ничего не имелось. Каждого козла покупали за четыреста-пятьсот тенег. Дороговизну и страшный голод того времени я описываю еще и потому, что подобное в летописях никем не упоминается и язык не в силах рассказать это /159/. Короче говоря, подобного рода расходы кошбеги делал на протяжении целого месяца празднования. В течении празднеств тремстам человекам из слуг высочайшего двора, слуг нукеров [разных] отрядов, людей упомянутого кошбеги и джигитов туманов Мийанкала были пожалованы различные султанские [отличия]. Пишущий эти строки с самого начала этих празднеств находился при высочайшем стремени. Тогда я представил список двадцати двух человек своих людей для производства в благословенные чины высочайшего двора. Моего главного мирзу, иранца Мирзу Мухаммад Шарифа, мирахура [эмир] удостоил чином токсабы; четырех моих джибачиев — чином караул-беги, пятерых мирза-башиев — чином джибачи; остальных [повысил] в чин мирза-баши с вручением им султанского указа и по полному комплекту благословенной верхней почетной одежды, за что все они молились за незыбленность государства. Я тоже удостоился подарка трех наборов верхней одежды из цветастой парчи высшего сорта, куска европейского бархата и куска марли.

С начала празднеств казначея /147б/ и вазарат-панаха прошло уже сорок восемь дней 294[403], но празднества все еще продолжались. [В день] пятницы губернатор большевиков Колесов прислал его величеству со станции Каган письмо, которое содержало в себе требования из восьми пунктов. Там подчеркивалось, что «если вы эти требования примите, то мы, как прежде, останемся в дружественных отношениях. В противном случае, мы предпримем наступление на Бухару со своим войском и артиллерией. До завтрашнего дня, субботы, пришлите свой ответ, мы ждем вашего ответа» 295[404]. Его величество, прочитав его письмо, послали за всеми сановниками, улемами, военачальниками высокого государства и велели собраться всем в чарбаге Ситара-и Махаса, /160/ который был высочайшим пристанищем [эмира]. Здесь [эмир] просил совета как ответить на письмо [Ф. Колесова]. Все слуги и богомольцы благословили высочайшее государство и, прочитав требования, убедились в том, что все требования большевиков были требованиями и желаниями вышеупомянутых джадидов. В случае принятия [этих условий], не осталось бы и следа от шариата и правительства, управление Бухарой и вся богоспасаемая страна, все довольствия и веселья достались бы джадидам. В случае непринятия [требований], большевики [поверили] бы ложным заверениям джадидов, согласно которым тридцать тысяч джадидов находятся в Бухаре в полной боевой готовности и поднимутся против эмирской власти, откроют ворота и сдадут им [город]. И Колесов, действуя по наущению джадидов, с войском /148а/ и артиллерией движется на город Бухару. Необходимо было на его письмо для первого раза отправить наставительный ответ. И самим [нужно] было сегодня же составить высочайшее благословенное [послание] и отправить ко всем амлакдарам и казиям, чтобы подданные туманов немедленно явились сюда [в Бухару]. Также распространить по всей богоспасаемой стране высочайший указ, чтобы все слуги [предводители] нукеров и борцы за веру прибыли [в Бухару]. Согласно высочайшему милосердному [указу] слуги и чиновники, махрамы и ясаулы разъехались по всем направлениям, чтобы объявить [высочайший указ]. Затем несколько человек слуг-богомольцев, купцов и я зашли в особый двор и составили черновик ответного письма [Ф. Колесову]. [Письмо] представили перед лучезарными очами [эмира] и согласно высочайшего позволения поехали в город.

В это время совершилось и другое: вазарат-панах Низамаддин-ходжа, кошбеги, устраивая упомянутого /161/ масштаба торжества, истратил много казенных денег. [Кроме того], по его ходатайству, триста человек стали виновниками и теперь разрешение всех важных дел находилось в его руках. Его уволили в отставку с поста вазира. На его место был назначен бывший правитель Каршинского вилайата прибежище власти Усман-бий инак, который был человеком преклонного возраста, семидесяти двух лет от роду. Со времени поездки его величества Бухарского эмира в Петербург для изучения русского языка он был самым близким человеком его величества. /148б/ Тогда он сопутствовал [эмиру] и находился при нем. Его возвысили на высокочтимую должность парваначи и пожаловали ему должность вазира всего Бухарского [эмирата]. В тот же день находившийся на службе на станции Каган Мирза Махди-ходжа 296[405] телеграфировал его величеству: «Согласно требованию главы большевиков Колесова немедленно пошлите ответ на его письмо». Его величество [эмир] написанное вчерне [ответное письмо], представленное пред лучезарными очами слугами-богомольцами отправил в [арк] с прибежищем власти Барат-бекбием дадхо удайчи, чтобы там посовещавшись, написали ответ [Колесову] и послали [в Каган]. Главный казий, раис, я и вазарат-панах Усман-бек-бий парваначи зашли во дворик кошбеги и присели возле телеграфного аппарата. Позвали к телефону Махди-ходжу бия, переговорили и передали ему в ответ: <Восемь требований [Колесова], согласующихся со священным шариатом, мы принимаем». Затем, окончив письмо, мы отослали его с упомянутым [Барат-беком] удайчи к его величеству. Было около полуночи, когда мы разошлись по домам.

Итак, тот черновой экземпляр письма его величество отправил [в Каган] в качестве ответа Колесову. Колесов и большевики в результате агитации и /162/ подстрекательства безбожных лгунов-джадидов сразу же со всеми своими солдатами и артиллерией /149а/ двинулись на Бухару. Его величество, услышав эту страшную весть, послал за всеми слугами — предводителями войск, слугами-предводителями нукеров и отрядов гвардии мангытов и групп калмыков-огуз. Абдасаттар-бек-бий дадхо, топчи-баши 297[406], высочайшую артиллерию вывел наружу. Командующим всеми этими слугами [предводителями] регулярных войск и отрядами нукеров эмир назначил вазарат-панах Низамаддина-ходжу бия кош-беги. Затем последовал высочайший приказ о выступлении против внезапно появившегося врага. Множество учащихся медресе и муллы и бесчисленные подданные, все вооруженные ружьями и чем попало, газии — каракалтаки 298[407] сразу пошли в поход. Они встретились с врагом, не доходя до кишлака Абришим, откуда до Бухары около трех четвертей фарсаха расстояния. Между сторонами поднялось пламя огня войны. Они друг друга открыли ураганный, словно дождь, огонь из пушек и винтовок. Бой длился около двух часов. В это время вражеская пуля настигла амарат-панаха Шамсиддин-бия, офицера регулярных войск, и он умер мученической смертью. За последние пятьдесят-шестьдесят лет бухарское население не видело войны и поэтому, услышав выстрелы из пушек и винтовок, перепугалось. Хотя от пуль газиев ислама погибло множество вражеских [солдат], /149б/ но по воле и желанию Аллаха и сами газии приняли мученическую смерть. [Отряд] Шамсаддин-бия, видя смерть нескольких воинов и артиллеристов, стал отступать. Так все бухарское войско, потерпев поражение, разбежалось по сторонам. Об этом сообщили в Бухару. Все пришли в смятение.

Пишущий эти строки, вместе с прибежищем /163/ саййидского достоинства Тура-ходжа судуром поспешно сели на коней и выехали через ворота Кавала, куда направлялись бежавшие [с поля боя] нукеры. Проехали дальше. Навстречу скакал вазарат-панах Низамаддин-ходжа бий, кошбеги. Мы остановили его, стараясь вернуть обратно, но он в сильном испуге сказал, что враг преследует их. Волей-неволей мы проводили его до станции у ворот [Кавала], сняли с лошади и задержали, насильно уговорив подождать до прихода артиллерии. Прошло около часа. Оставив в руках врага две бухарские пушки, начальник артиллерии с третьей пушкой и орудийной прислугой с оставшимися воинами подошел к воротам Кавала. Словно пьяные, никто не соображал, что делать. По милости Аллаха, враг, собравший трофейные пушки, вдруг прекратил наступление. Он повернул обратно и прибыл на станцию Каган. В случае продолжения их действий, случилось бы безобразие. Вдов и несчастных-бедняков настигла бы участь ограбления. Этот огорчительный случай /150а/ заставил бы всех плакать и стонать. Улемы, военачальники и подданные обратились с горячей мольбой к милостивому творцу предотвратить злосчастье и отразить беду.

Ужасное сообщение дошло до его величества, который велел всем предводителям [нукеров] и предводителям регулярных войск укрепить ворота. Кроме упования и надежды [на бога] другого выхода не было. [Эмир] для себя назначил охрану в составе отряда сарбазов и отряда передовых солдат. Слуги высочайшего правительства просили и уговаривали его величество, чтобы он вошел в Бухару и расположился в высочайшем Арке. Но возле его величества днем и ночью находился главный правитель канцелярии джадидов Хаджи Зикрия 299[408], которого [эмир] возвел в чин туксабы, оказывая ему /164/ внимание и подарил кошелек с золотом. Он был другом и собеседником [его величества] и знал все тайны государя. Все до мелочей он доносил джадидам и осведомлял их. Слуги высочайшего двора, опасаясь этого поганого пса, не имели возможности сообщить о нем [и о своих планах] высочайшему господину. И сегодня, когда самоотверженные слуги просили его величество войти в Бухару, развратный и распутный Хаджи Зикрия, узнав об этом, известил его величество о том, что якобы «те, которые обратились к нам, намерены загнать вас в клетку Бухары и выдать в руки большевиков. /150б/ Мой добрый вам совет таков: когда все заснут, после полуночи садитесь в автомобиль и под видом, что едете в Бухару, прямо поезжайте в Каршинский вилайат. Оттуда, переправившись через реку, поезжайте в Афганистан и приведите от афганского эмира войско на помощь, и мы большевиков не допустим к Бухаре. Этим же бухарским солдатам и нукерам мы не доверяем», Так он стал лукавить. Его величество, поверив словам этого неблагодарного предателя, втайне приготовил путевые запасы: деньги и съестные припасы и стал ожидать удобного момента. Когда время было за полночь, подали [эмиру] машину и приготовились в путь. Но один из благодарных служащих, узнав суть дела, сразу же пошел и заявил об этом удайчиям. Те в смущении проснулись и, явившись [к эмиру], узнали о происшедшем. После долгих уговоров его величество заставили отказаться от своего окончательного решения. В четыре часа до призыва к утренней молитве [эмира] ввели в город [Бухару] и разместили в высочайшем Арке. Хитрости и обману предателя Хаджи Зикрии не удалось осуществиться. Целью этого несчастного, неблагодарного человека был верное служение своим джадидам, увезти и /165/ предать его величество в их руки. Всевышний бог сохранил государя, защитника веры, от злобы того негодяя /151а/. Проявилось искреннее милосердие благородных людей к положению дехкан и населению благородной Бухары. Благодаря милосердию Аллаха и помощи благородных людей, принятию и услышанию [богом] молений правоверных, его величество повелитель всех мусульман, прибыв в высочайший Арк, вооружил около пятисот человек из находившихся у стремени чиновников, махрамов 300[409] и есаулов 301[410] пятизарядными заряжающимися с дула винтовками. Затем он пригласил к себе главного казия, а из слуг — Тура-ходжу садра и меня. Присутствовавшие [у эмира], до всего этого шума и триумфа большевиков, готовились заключить перемирие. Слуги и молельщики, придя к решению, отправили на станцию Каган к колесовцам кошбеги Усман бек парваначи, амарат-панаха Барат-бек дадхо удайчи и, из жалости, упомянутого Хаджи Зикрия токсабу. Они с белым флажком мирных намерений прибыли на станцию [Каган], встретились с главою большевиков и предложили заключить мир. Файзулла ходжа, сын бухарского торговца Убайдулла-ходжи 302[411], которому было восемнадцать лет, сделался деятелем общества джадидов и даже большевиков и распоряжался их расходами. Он был застрельщиком всех интриг. Со стороны большевиков он был единственным оратором и проявил много грубости и жестокости. Ни страха перед всемогущим [Аллахом], ни стыда перед слугами высочайшего двора [у него не было]. /151б/ Он говорил речи, которые нельзя повторить, потому что они были полны бесстыдства.

Короче говоря, [наши представители] остолбенели от изумления. Большевики вместе с тем бесстыдником удалились в другую комнату и совещались. Через час /166/ они вышли к слугам высочайшего [двора] и открыто заявили: у нас отрядов множество, поэтому мы выделим по два человека от каждого отряда и вместе с вами направим к его величеству. Перемирие вы завершите там и они возвратятся. Слуги высочайшего двора, преданные и верные [эмиру], уповая на бога, приняли их слова за чистосердечные, и по телефону из Кагана сообщили [в Бухару]: «С нами приедут посланцы-реформисты. Вдоль дороги [торгового] ряда назначьте людей, чтобы на [них] не посягнули». Его величество немедля определил несколько человек из военачальников и чиновников по [торговому] ряду для встречи и сопровождения гостей. Для принятия гостей приготовили двор кошбеги. Все слуги высочайшего двора построились тесной шеренгой и стали ожидать. Трое из слуг правительства [Бухары] прибыли с двадцатью двумя большевиками. Главой их был коварный безбожник Уткин 303[412]. Все они были полностью вооружены пятизарядными винтовками, некоторые из них револьверами. Они сразу /152а/ с великим торжеством поднялись в высочайший Арк и намеревались прямо войти к его величеству. Слуги высочайшего двора переградили им путь, предложили угощение и отвели во двор кошбеги. Упомянутый Уткин один, вооруженный, вошел к его величеству, где пробыл около четверти часа, и вышел. Его тоже провели во двор кошбеги к его товарищам. Было приготовлено угощение для гостей. Неблагодарный Хаджи Зикрия находился при них, готовый к услугам. [Уткин] в сопровождении Хаджи Зикрии зашел в комнату с телефоном, сказав, что сообщит в Каган о своем [благополучном] прибытии. Что он мог передать? Через час со стороны Регистана снизу под высочайшим Арком послышались винтовочные выстрелы. Тут нам сообщили, что со всех /167/ сторон бухарской крепости появилось множество русских. Услышав эту страшную весть, все слуги справедливого двора бросились во все стороны. Возникла суматоха. Сразу же заперли ворота двора кошбеги. Снаружи вокруг [дворца] цепью стали наготове полностью вооруженные солдаты гвардии [эмира], которых называют Терскими 304[413]. У ворот города [за русскими] наблюдали солдаты и нукеры с пушками. К воротам Кавала по общеизвестной дороге на Каган на двух-трех автомобилях приближались многочисленные..., полностью вооруженные большевики. /152б/ По железной дороге прибыл состав с множеством вагонов полных большевиков, пушек и с несколькими пулеметами, все они ожидали [сигнальный] выстрел Уткина и его друзей. На совещании большевиков с джадидами в Кагане упомянутый Уткин был посредником и он прибыл вместе со слугами высочайшего правительства. Он решил: с пятьюдесятью большевиками мы захватим Бухару и станем хозяевами Арка. Поэтому он двадцать два человека привел с собой, а двадцать восемь подготовил заранее. Они были из босяков [Бухары]. По двое, по трое, они, пройдя по глухим улицам, стали в ожидании вокруг Регистана на заранее определенных им местах, дожидаясь винтовочного выстрела [Уткина]. Командой [к открытию огня и действию] была первая пущенная в воздух ракета. Увидя ее и услышав винтовочный выстрел, они должны были начать свое злодейское движение. Однако благодаря истинного защитника правоверных и всемогущего милостивого воля [Аллаха] сводилась к тому, что славный шариат его святейшества пророка, [да будет] на нем мир, не будет растоптан гордыми гяурами. Некий Шамахмуд, сын домуллы, лечащего больных молитвами 305[414], стоял на Тахта-пуле у ворот высочайшего Арка. Заметив на Регистане одного русского /168/ большевика, он винтовку, которую держал в руках, невольно направил на него. Произошел выстрел, пуля /153а/ настигла того большевика и он упал. Ожидавшие за каждым углом большевики открыли стрельбу. Как только раздались винтовочные выстрелы, все [нукеры] бросились в стороны и начали стрелять по показавшимся большевикам и убивать их. Оставшиеся двадцать восемь большевиков, которые со всех сторон вошли в город, собирались бежать. Но их обнаружили на улицах и в торговых рядах и убили. Перестрелка распространилась и за город. Солдаты и нукеры, стоявшие у ворот Кавала, открыли огонь по находившимся за городом русским. Начали стрелять и в большевиков, прибывших на автомобилях. Оставшиеся в живых из них, не оглядываясь, бежали в сторону станции Каган. Большевики, прибывшие с железнодорожным составом с пушкой и пулеметами, увидев это чрезвычайное происшествие, стали защищаться и открыли огонь из пушки и пулеметов. Предав смерти нескольких мусульман, они отошли назад. На южной стороне чарбага Ширбудун имелась высокая возвышенность. [Большевики] расположились там. На упомянутый холм затащили пушку и пулемет, вырыли окоп 306[415] и начали стрельбу из пушки. Его величество, прибежище халифата, своих слуг [предводителей] солдат и нукеров, учащихся медресе и подданных, прибывших толпами из туменей, /153б/ расставил группами у ворот города и приказал убивать всех попадавшихся русских подданных и разобрать железнодорожные линии на Самарканд, Чарджуй и дорогу на Бухару. [Эмир] перед всеми прочитал фатиху. За воротами Кавала возник военный лагерь. Начали убивать всех большевиков, где бы их ни встретили: в вагонах, /169/ на вокзале, на площади у ворот, а также русских и армян, с давних времен ставших постоянными жителями города и вне его. Улицы в торговых рядах наполнились огромными кучами их трупов.

Погромы и аресты продолжались два дня. Затем военный лагерь довели до чарбага Ширбудун. Большевики с южной стороны Ширбудуна, с вершины упомянутого холма, а бахадуры, газии и их сторонники с [чарбага] Ширбудун занялись перестрелкой. Словно весенний дождь лились пули из пушек и винтовок. Слава богу, благодаря милости и доброте Аллаха ни одна вражеская пуля не дала результата и никого не поразил. Стих: «Хранитель его [Аллах] защитил прекрасно».

Враг был стеснен и оказался в трудном положении и ночью, сняв с холма свою пушку, он отошел в сторону [станции] Каган. Я во время сражения стоял во главе всех предводителей. На третий день я заметил, что от неприятеля на холме не осталось и следа. /154а/ Послал разведку 307[416] и выяснил отход врага. Принеся благодарность [Аллаху], мы подняли на холм четыре пушки, вырыли окопы лицом к неприятелю и стали ждать необходимого приказа [эмира].