Помоги проекту - поделись книгой:
Да и по части педагогических кадров институт был на высоте. Упор здесь делался не на зубрежку, а на понимание. В Уставе говорилось: «Главный предмет обучения должен состоять в раскрытии и образовании способностей юношей. Поэтому не довольно одних объяснений, нужно возбуждать собственное действие ума учащихся, заставлять самих учеников рассуждать, повторять сказанное, и потом продолжать лекции».
В те времена учебных заведений было не так много. Лазаревское выгодно выделялось на их фоне.
Выпускники ему даже стихи посвящали. В частности, Ваан Терян, знаменитый армянский поэт:
А в 1848 году институт получил «устав и штаты со всеми правами и преимуществами 1-го разряда учебных заведений в сравнении с другими лицеями и институтами».
То есть Лазаревский институт был признан элитарным образовательным учреждением. Граф А. Орлов на этот счет писал министру просвещения С. Уварову: «С преобразованием Лазаревского института в Москве откроется заведение, которого именно для Москвы, при настоящих ее отношениях с Востоком, ей недостает, заведение, где будут изучать восточные языки в обширном размере и которое, таким образом, будет заменять восточный факультет университета, не требуя никаких издержек со стороны казны».
Была здесь и собственная типография. Книги издавались на тринадцати языках – русском, армянском, латинском, греческом, французском, немецком, английском, итальянском, венгерском, сербском, грузинском, турецком и персидском. Разумеется, эти издания в первую очередь служили делу просвещения. Достаточно взглянуть на названия: «Краткое начертание российской истории», «История армянского народа», «Обозрение армянской истории».
Правда, однажды типография все-таки оконфузилась. Ее сдали в аренду, и временные владельцы выпустили здесь книгу «Похождения и приключения гостинодворских сидельцев, или Проваливай! Наши гуляют!». Сам Николай Первый ознакомился с этим изданием и заключил, что содержание его «нелепо и безнравственно». Больше того, царь нашел книгу зловредной – «по некоторым встречающимся в ней неуместным выходкам».
Весь тираж «Похождения и приключения» куплен был Московским цензурным комитетом (на что из бюджета было выделено 50 рублей) и уничтожен. Так что нам не суждено узнать, что это были за такие выходки.
Надо ли говорить, что такие истории не были традиционны для типографии элитарного учебного заведения.
И, конечно, попечители института Иван Екимович и Христофор Екимович Лазаревы были людьми популярными в обществе. О первом же из них в газетах как-то раз прошло такое сообщение: «Он даже за крестьян своих платил казенные подати, давал свободу крепостным людям. Он любил посещать учебные собрания, присутствовать при испытаниях юношей, в которых видел надежду будущего».
* * *
Поступить в Лазаревский институт мог каждый мальчик от 10 до 14 лет. Независимо от национальности. Ученики были приходящими, а также состоящими на полном или же частичном пансионе. Обучение было платным, и стоило немало – 200 рублей в год. Правда, в каждом наборе было 30 «бесплатных» сирот. Всем выдавалась красивая форма – зелененькая, с красными кантами и золотыми петлицами. Старшеклассники были при шпаге.
Обучение было нелегким. Подъем в шесть утра. Спустя два часа начинались занятия. Логика, психология, история религии, физика, математика, география, ботаника, гимнастика, танцы. И, главное, языки. Один восточный (можно было выбирать из арабского, персидского и турецкого) и один кавказский, опять же, на выбор (грузинский, армянский и закавказских татар). К преподаванию допускались, разумеется, только носители всех этих языков: «Назначаются учителя из природных азиатцев, а для изъяснения правил и лучших писателей, преподавания истории азиатских народов имеется ориенталист» (то есть востоковед – АМ.).
Среди учеников был и будущий писатель И. Тургенев. Впоследствии он вспоминал с теплотой: «Что касается до „Милославского“, то я знал его наизусть; помнится, я находился в пансионе в Москве, и там по вечерам надзиратель наш рассказывал содержание „Юрия Милославского“. Невозможно изобразить то поглощающее и поглощенное внимание, с каким мы все слушали; я однажды вскочил и бросился бить одного мальчика, который заговорил было посреди рассказа».
Можно понять, из-за чего здесь говорили не «отчислить» нерадивого ученика, а «отлучить его от Дома». Лазаревский институт действительно был Домом с большой буквы и во всех возможных смыслах.
Выпускником этого института был и известный археолог и искусствовед В. К. Трутовский. Юрий Алексеевич Бахрушин (сын Алексея Александровича, основателя театрального музея) вспоминал об этом деятеле: «Отлично воспитанный, прекрасно владевший кроме русского, французского и немецкого еще и арабским, персидским и турецким языками и свободно объяснявшийся на нескольких европейских и восточных наречиях, он, кроме того, легко владел пером и был насыщен какой-то неувядаемой и искренней молодостью, которая невольно заинтересовывала и привлекала к себе. Будучи далеко не красавцем, Владимир Константинович в возрасте шестидесяти лет без труда заставлял молодых девушек им увлекаться».
Словом, здесь умели готовить настоящих, многогранных личностей.
Учился тут и режиссер К. Станиславский. Судя по его воспоминаниям, жизнь в Лазаревском институте была все же далека от идеала: «За несколько недель до нашего поступления был такой случай. Дортуары воспитанников. Вдруг один из них, восточного происхождения, погнался за инспектором с поленом в руке и бросил его в своего начальника, желая переломить ему ногу. К счастью, дело ограничилось одним ушибом. Инспектор долго хворал, а ученик сидел в карцере. Но дело замяли, так как в него была замешана женщина.
В другой раз в одном из классов начался урок, в середине которого послышались звуки гармоники и глухое, точно отдаленное, пение. Сначала не обратили на него внимания и думали, что оно доносится с улицы; но потом разобрали, что звуки идут из чуланчика, который находился при входе в класс. Оттуда извлекли пьяного ученика, которого запрятали туда, чтобы он проспался.
Многие из учителей были чудаки. Так, например, один из них входил в класс каждый раз по-новому: дверь отворялась, и в класс летел и попадал на кафедру учительской журнал, который носят с собой преподаватели для отметок и замечаний; вслед за ним уже являлся сам учитель-комик. В другой раз тот же учитель неожиданно являлся в класс раньше звонка, когда мы все еще шалили, бегая по классу. Мы пугались, бросались к своим партам, а он тем временем скрывался и возвращался с опозданием.
Священник был тоже наивный чудак. Его уроки предназначались нами для подготовок к латинскому и греческому. Чтобы отвлечь старика и сорвать его урок, один из товарищей, очень умный и начитанный человек, заявлял священнику, что Бога нет.
«Что ты, что ты, перекрестись!» – пугался старик и начинал вразумлять заблудшего. Казалось, что ему это удается. Он даже был рад своей победе. Но тут выплывал новый, еще более кощунственный вопрос, и бедный пастырь вновь считал себя обязанным спасать заблудшую душу. За этой работой протекал весь урок. В награду за ловкость и усердие товарищу преподносили несколько пирогов с ливером во время ближайшего завтрака».
А перед выпускным экзаменом все выучили язык глухонемых – и выполняли экзаменационные задания с одинаковыми ошибками.
Что поделаешь – дети.
Некоторые же выпускники этого института делались знаменитостями опосредованно, лично не прославившись, зато войдя в мемуаристику. Иван Бунин, например, рассказывал: «Как я выучился читать, право, не помню, но правильно учиться я начал только тогда, когда ко мне пригласили гувернера, студента Московского университета, некоего Н. О. Ромашкова, человека странного, вспыльчивого, неуживчивого, но очень талантливого – и в живописи, и в музыке, и в литературе. Он владел многими языками – английским, французским, немецким и знал даже восточные, так как воспитывался в Лазаревском институте, много видел на своем веку, и, вероятно, его увлекательные рассказы в зимние вечера и то, что первыми моими книгами для чтения были „Английские поэты“ и „Одиссея“ Гомера, пробудили во мне страсть к стихотворству, плодом чего явились несколько младенческих виршей».
И получается, что если бы не Лазаревский институт, в котором воспитали «некоего Н. О. Ромашкова», то не было бы ни «Жизни Арсеньева», ни «Митиной любви», ни цикла «Темные аллеи» – ничего того, что написал за свою жизнь этот достойнейший лауреат Нобелевской премии.
И, конечно, многие армяне, даже не имевшие прямого отношения к институту, помогали ему чем могли. Айвазовский, например, подарил свою картину. Христофор Екимович делился своей радостью: «Санкт-Петербургской Императорской Академии художеств профессор Иван Константинович Айвазовский в знак благодарности написал превосходную картину „Вид города Феодосии“, которая ныне в раме отправляется в ящике. Этот похвальный дар поместить в фундаментальной библиотеке».
Этот подарок был с глубоким смыслом. Иван Константинович дарил не абы что, не очередной парусник посреди моря в шторм, а вид своего родного города. Подарок от большой души.
* * *
В революцию 1905 года институт стал одним из горячих мест Москвы. Южная молодая кровь играла, а тут вдруг – такие возможности продемонстрировать свой героизм. К сожалению, преподаватели были не в силах сдержать революционный пыл учащихся. И ученики вынесли резолюцию: «Лекции прекращаются впредь до действительного и окончательного проведения в жизнь свободы слова, печати, совести, собраний, союзов».
Трагичное существовало здесь рядом с комичным. Один из современников, Илья Шнейдер писал: «Мои друзья явились в Москву не с пустыми руками. Не знаю, на кого они собирались нападать в моей дорогой холодной Москве или от кого думали защищаться, но привезли они целый арсенал разнообразного оружия, которым менялись, вспыхивая в спорах каскадами горячей гортанной речи, поглаживали скрипевшие кожей кобуры и, сурово сдвинув густые брови, просматривали одним глазом на свет черные, холодные дула…
Все это богатство, во избежание конфискации институтским начальством, было решено закопать во дворе Лазаревского института в Армянском переулке. Это было сделано еще осенью, и никто из нас не подумал о замерзающей на зиму московской почве, и никому и в голову не приходило предположить, что мы будем бешено разрывать ножами заледенелую землю в дни Декабрьского восстания, когда треск выстрелов и запах пороха пробудит моих бандитов и струящаяся в них кавказская кровь вынесет их на московскую улицу, захватив и меня в этом потоке».
И вот, наконец, час настал: «Мы с бакинцами решили, что настала пора действовать. Добыв из ямы во дворе Лазаревского института в Армянском переулке драгоценный клад и вооружившись тяжелыми револьверами, мы растерянно смотрели друг на друга, не зная, что же делать дальше. Нам помог случай в лице взрослого студента-кавказца, обещавшего свести нас туда, где мы сможем, как он сказал, «пострелять».
Безумные мальчики, почти дети, не вдохновляемые какими-то убеждениями, не понимающие даже смутно всего происходящего, а только движимые романтикой слова «революция» и манящей ослепительной перспективой, где пылало другое слово «республика», мы, не ведая того, прошли дорогами смерти через московские улицы к оркестровой раковине Тверского бульвара, куда привел нас студент с парабеллумом под шинелью… Прямо против нее стоял фисташкового цвета дом градоначальника… Студент шепотом, выпуская пар яркими губами, учил нас одному и тому же:
– Не стреляй, потому что имеешь, наконец, револьвер в своей руке. Понимаешь? Не стреляй… Пуля возьмет, пойдет гулять на воздух… Понимаешь? Клади дуло вот так или так.
Он крепко клал дуло револьвера на свой вытянутый указательный палец другой руки, потом перекладывал дуло на рукав шинели, повыше запястья, и, щуря один глаз, целился…
– Понимаешь? Так стреляй…
Мы повторили движение, бледные от ожидания и бившей в нас внутренней дрожи, и время от времени посматривали на часового. Вдруг часовой нажал, по-видимому, кнопку электрического звонка на деревянных козлах, стоявших около него, потому что мы услышали дребезжащий звон… Студент положил дуло парабеллума на рукав и серьезно взглянул на нас:
– Мальчики! Понимаешь, если мы не убьем, нас сейчас убьют… Стреляй хорошо. Выстрели – отбегай назад, сюда прячься…
Он высунулся за раковину, прицелился и выстрелил. Мы, позабыв все инструкции, вырвались из-за дощатого укрытия и беспорядочно дали несколько выстрелов.
Взвод драгун был в раскрытых воротах… Одна лошадь, прянув, вынесла драгуна из ворот и поскакала к площади. Другая дыбилась впереди без седока. Один драгун лежал на снежном тротуаре. Студент крикнул нам:
– Мальчики, бегите! – и выстрелил.
Мы вбежали в проезд, находившийся сзади раковины и выходивший на мостовую бульвара. По бокам проезда стояли два каменных сооружения наподобие иконостасов – с большой иконой на каждом. В глубине проезда виднелась церковь. Мы бежали все дальше, сворачивая в переулки. Студент остался и стрелял… Мы его не знали и никогда больше не видели».
Вот в таком трагическом безумстве встретили события 1905 года слушатели Лазаревского института – ереванцы, бакинские армяне, русские, грузины – вне зависимости от национальности.
Вскоре революция закончилась – везде, только не в Лазаревском институте. В декабре 1906 года полицейские во время обыска обнаружили в книжных шкафах запалы, бикфордовы шнуры и нитроглицериновые шашки. Не говоря уже о «подрывной» литературе.
Были проведены аресты.
* * *
А потом пришла и революция, которую так ждали здешние ученики и которая как раз и положила конец существованию института. Правда, сначала была жалкая попытка как-то адаптировать это учебное учреждение к новым реалиям. Была выдана аттестация: «Армянский институт в Москве (бывший Лазаревский институт) состоит из единой трудовой школы первой и второй ступени с преподаванием на армянском языке, факультетов историко-филологического и социально-экономического с преподаванием как на армянском, так и на русском языке».
Но становился подозрительным сам факт существования института. Новая власть гребла всех под одну гребенку. Если есть в Москве Армянский институт, то следовало завести и Украинский, и Киргизский, и Молдавский, и Грузинский, и множество других. Или же упразднить Армянский.
Конечно, был выбран второй вариант.
В здании разместился Дом культуры Советской Армении с довольно сильной театральной студией. Один из современников писал: «В огромном доме бывшего Лазаревского института среди стружек и извести работает кучка энергичной молодежи и студийцев Армянской театральной мастерской. Ремонт продолжится до марта, а пока в нетопленой актовой зале идет большая работа студийцев, из которых самому старшему 30 лет. Руководитель требователен и заставляет помногу повторять одну и ту же сцену. Молодежь не ропщет, и до поздних сумерек затягивается репетиция в актовой зале».
С той студией с огромным удовольствием сотрудничал Арам Хачатурян – настолько профессиональным был актерский уровень студийцев.
А впоследствии здесь разместился Институт востоковедения Академии наук СССР.
* * *
Здесь же размещалось и представительство Армянской ССР. Оно вошло в литературу. Осип Мандельштам воспел его в своей «Четвертой прозе». Его воспел, себя воспел, Армению воспел: «Был у меня покровитель – нарком Мравьян-Муравьян – муравьиный нарком из страны армянской – этой младшей сестры земли иудейской.
Он прислал мне телеграмму.
Умер мой покровитель нарком Мравьян-Муравьян. В муравейнике эриванском не стало черного наркома.
Он уже не приедет в Москву в международном вагоне, наивный и любопытный, как священник из турецкой деревни.
Халды-балды! Поедем в Азербайджан.
У меня было письмо к наркому Мравьяну. Я понес его к секретарям в армянский особняк на самой чистой посольской улице Москвы.
Я чуть не поехал в Эривань, с командировкой от древнего Наркомпроса, читать круглоголовым и застенчивым юношам в бедном монастыре-университете страшный курс-семинарий.
Если б я поехал в Эривань, три дня и две ночи я бы сходил на станциях в большие буфеты и ел бутерброды с красной икрой.
Халды-балды!
Я бы читал в дороге самую лучшую книжку Зощенки, и я бы радовался, как татарин, укравший сто рублей.
Халды-балды! Поедем в Азербайджан!
Я бы взял с собой мужество в желтой соломенной корзине с целым ворохом пахнущего щелоком белья, а моя шуба висела бы на золотом гвозде. И я бы вышел на вокзале в Эривани с зимней шубой в одной руке и со стариковской палкой – моим еврейским посохом – в другой».
Одно только непонятно – причем здесь Азербайджан?
* * *
А ныне в старом лазаревском здании – армянское посольство. Что вполне логично.
Покрова на Покровке
Сразу за Армянским переулком улица меняет имя. Маросейка вдруг заканчивается, и начинается Покровка.
Что случилось? Совершенно непонятно. Такой уж у нас город. Некоторые магистральные улицы московского центра меняют название на пересечении с Бульварным кольцом, некоторые не меняют его вовсе, а вот Маросейка перешла в Покровку на обычном заурядном перекресточке.
Ничего, переживем.
Улица Покровка издревле считалась одной из самых суетливых магистралей города Москвы. Вот как выглядела эта улица в 1838 году: «Первый предмет, поражающий вас на этой улице, есть необыкновенное множество каретных и дрожечных лавок. Наблюдая далее за Покровкой, вы удивляетесь множеству пекарей, хлебных выставок и овощных лавок. Проезжая мимо, вы постоянно слышите, как бородатый мужик, хлопая по калачу, как паяц по тамбурину, кричит вам: «Ситны, ситны, калачи горячи!» Кроме того, перед вами мелькают замысловатые вывески, на которых написан чайный ящик и сахарная голова с надписью: «Овощная торговля иностранных и русских товаров». А потом вы видите пять или шесть белых кружков на синей вывеске, а наверху надпись бог знает какими буквами: «Колашня».
Портного ли вам нужно? Есть портной, и даже не один. Модистку ли вы хотите иметь? Вот вам несколько вывесок с чем-то очень похожим на шляпку. Нужна ли вам кондитерская? Добро пожаловать! Спрашиваете ли вы типографию? Извольте! Наконец вот вам декатиссер, который выводит всех возможных родов пятна, даже пятна на лице».
Пожар, естественно, пошел Покровке «много к украшению». Ее отстроили и замостили. Даже не верилось, что еще несколько десятков лет назад улица напоминала деревенскую дорогу, а не городскую магистраль. Е. П. Янькова вспоминала: «Мостовые были предурные, в особенности на Покровке – раствор грязи с камнями. Поехали мы, вот пытка-то! карету со стороны на сторону так и качает, а снизу подтряхивает: я и так сяду, и этак, думаю, лучше будет, просто возможности нет сидеть; как ни сажусь – все дурно. А бабушка сидит стрелкой и не прислонится даже.
– Что ты, Елизавета, все вертишься? или тебе неловко? А карета моя, кажется, преспокойная, видишь, как качает – точно люлька.
Думаю себе: хороша люлька, всю душу вытрясло».
А вот и первая достопримечательность, находящаяся на самой Покровке. Это летнее кафе рядышком с домом №5. Оно, конечно, ничего особенного из себя не представляет. Во всяком случае, в сравнении с тем, что было здесь до 1936 года. А именно – с церковью Успенья на Покровке.
Это была одна из любопытнейших церквей Москвы. Высокая (выше, к примеру, дома №7 по той же улице Покровке) и самая, пожалуй, красивая из всех московских храмов. Не без чертовщинки: куполов – тринадцать штук. Своим роскошным красным брюхом выпирающая на растрескавшийся тротуар.
Церковь была построена в самом конце семнадцатого века. Автор ее – архитектор Петрушка Потапов. Так, во всяком случае, считается. Хотя источник этого предположения весьма сомнительный – надпись между колоннами: «Лета 7204 года октября 25 дня, дело рук человеческих, делал именем Петрушка Потапов».
Могло быть, что Петрушка делал только колоннаду. Могли и надпись прочитать неправильно – ее, потраченную временем, исследователи восстановили по отдельным и немногим буквам. Но, тем не менее, гипотетический Петрушка был зачислен в наши гении, и путеводитель по столице, изданный три четверти столетия тому назад, расхваливал его, нисколько не стесняясь: «Петрушка Потапов сумел не только прекрасно выразить в архитектурных массах постройки ее стремление ввысь, но и показал себя подлинным живописцем в умелом сочетании красного с белым, в изяществе кружевной обработки окон».
Правда, жертвователь храма установлен почти что достоверно. Это некий Иван Матвеевич Сверчков, который проживал в палатах номер восемь по соседнему, Сверчкову переулку, и даже заказал на всякий неспокойный случай подземный ход из своего жилища в церковь.
* * *
Кстати, во мнении, что эта церковь – самая красивая
в Москве, сошлись многие весьма авторитетные персоны. Архитектор В. Баженов, безусловно, разбиравшийся в архитектуре, так говорил о ней (соотнеся Успенский храм с храмом Климента Папы Римского на Пятницкой): «Церковь Климента покрыта златом, но церковь Успения на Покровке больше обольстит имущего вкус, ибо созиждена по единому благоволению строителя».
Ему вторил и путеводитель первой половины позапрошлого столетия: «Остановитесь здесь, почтенный читатель, и полюбуйтесь на единственный вид сего храма… Это своего рода идеал… вы увидите, что все части сего храма имеют симметрию и непостижимую легкость».
Храмом восхищались Стефан Цвейг и Федор Достоевский. Супруга Федора Михайловича вспоминала: «Проезжая мимо церкви Успения Божией матери (что на Покровке), Федор Михайлович сказал, что в следующий раз мы выйдем из саней и отойдем на некоторое расстояние, чтобы рассмотреть церковь во всей ее красе. Федор Михайлович чрезвычайно ценил архитектуру этой церкви и, бывая в Москве, непременно ехал на нее взглянуть. Дня через два, проезжая мимо, мы осмотрели ее снаружи и побывали внутри».
Аполлинарий Васнецов по своему обыкновению подводил научную платформу: «В этом памятнике вы можете видеть и колонны с коринфскими капителями, и кронштейны, и даже люкарны – совершенно чуждые русскому стилю; это отдельные декоративные надставки по сторонам восьмигранных башенок (из сквозных орнаментов). Но все это в согласии уживается с чисто русским характером всего здания: с его полушатровой колокольней, ходовой круговой папертью (гульбищем), алтарными апсидами, т.е. выступами для алтарей».
Церковь восхвалял и путеводитель «По Москве» издания братьев Сабашниковых: «Двухэтажный, окруженный открытою террасой и усложненной оригинальной пятишатровой колокольней, Успенский храм дает величественную и изысканную группу, в которой удивительно сильно выражено стремление вверх прямо летящих масс, особенно выраженное вблизи».
Но настоящий гимн Покровской церкви написал Дмитрий Лихачев: «Я… нечаянно забрел на церковь Успенья на Покровке… Встреча с ней меня ошеломила. Передо мной вздымалось застывшее облако бело-красных кружев. Не было „архитектурных масс“. Ее легкость была такова, что вся она казалась воплощением неведомой идеи, мечтой о чем-то неслыханно прекрасном. Ее нельзя себе представить по сохранившимся фотографиям и рисункам, ее надо было видеть в окружении низких обыденных зданий».
Поделиться книгой: