Помоги проекту - поделись книгой:
Отец семейства понимал в торговле, но в науках и искусствах ничего не смыслил вообще. Правда, относился с уважением, и в праздник Воскресения обязательно заходил с поздравлениями к профессору Грановскому, жившему в том же домике, в одном из флигелечков. И снимал перед ним шляпу – хотя сам Грановский, даром что профессор, был значительно моложе Боткина-отца.
А Василий Боткин был любим литераторами. Виссарион Белинский так расхваливал своего приятеля: «Он всегда в гармонии и всегда в интересах духа, ко всем внимателен, со всеми ласков, всем интересуется; читает Шекспира, немецкие книги, хлопочет о судьбе и положении книжек „Наблюдателя“ часто больше меня, покупает очерки и драмы Шекспира, по субботам и воскресеньям задает квартеты, в которых участвует собственною персоною, со скрыпкою под подбородком, ездит в театр русский и французский, – словом, живет решительно вне своего конечного Я, в свободном элементе бытия, всегда веселый, ясный, светлый, доступный мысли, чувству, и ежели грустит временами, то все-таки без подавляющего дух страдания».
Конечно, одна из причин этого до невозможности лестного отзыва состояла в купеческом происхождении Василия Петровича. Современников слегка обескураживал тот факт, что представитель пошлого, презренного купечества может обладать высокими душевными и интеллектуальными задатками. На происхождение подчас делалась скидка – так же, например, цирковые зрители приходят в изумление, когда видят, что медведь может считать, при том, что человек считающий у тех же зрителей вовсе не вызвал бы эмоций.
Впрочем, у той же медали был реверс. Часто случалось, что какой-нибудь литературный сноб, увидев Боткина в салоне, спрашивал брезгливо у красавицы-хозяйки:
– Вы что, у него чай покупаете?
– Нет, я подаю ему чай, – отвечала хозяйка. И сноб утихал.
Но не у всех хозяек, разумеется, хватало мужества и ловкости ответить таким образом. В таком случае Боткину приходилось краснеть.
Один из современников писал: «Дом Боткиных принадлежал к самым образованным и интеллигентным купеческим домам в Москве. В нем сосредоточивались представители всех родов художеств, искусства и литературы, а по радушию и приветливости хозяев ему не было равных».
Панаев вспоминал: «Друзья сходились большей частию по вечерам у Боткина. Разговор был постоянно одушевленный, горячий. Предметом его были толки об искусстве с точки зрения Гегеля: с этой точки строго разбирали Пушкина и других современных поэтов. Лермонтов с своим демоническим и байроническим направлением никак не покорялся этому новому воззрению. Белинского это ужасно мучило… Он видел, что начинающий поэт обнаруживает громадные поэтические силы; каждое новое его стихотворение в «Отечественных записках» приводило Белинского в экстаз, – а между тем в этих стихотворениях примирения не было и тени! Лермонтова оправдывали, впрочем, тем, что он молод, что он только что начинает, несколько успокаивались тем, что он владеет всеми данными для того, чтобы сделаться со временем полным, великим художником и достигнуть венца творчества – художественного спокойствия и объективности… Клюшников, сам имевший в себе частичку демонизма, очень симпатизировал таланту Лермонтова и довольно остроумно подсмеивался над некоторыми толками о поэте; Катков и К. Аксаков прочитывали свои, переводы из Гейне, Фрейлихграта и из других новейших немецких поэтов. Катков обыкновенно декламировал с большим эффектом, принимая живописные позы, складывая руки накрест, подкатывая глаза под лоб… Я никогда не забуду этих вечеров…
Сколько молодости, свежести сил, усилий ума потрачено на разрешение вопросов, которые теперь, через 20 с лишком лет, кажутся смешными! Сколько кипения крови, сколько увлечений и заблуждений!.. Но все это не пропало даром. До истины люди добираются не вдруг… Этот кружок займет важное место в истории русского развития… Из него вышли и выработались самые горячие и благородные деятели на поприще науки и литературы».
Однако же самыми яркими событиями дома Боткиных были празднования Нового года. Воронежский поэт А. В. Кольцов описывал одно из них в послании Белинскому: «Накануне нового года Василий Петрович придумал дать вечер – встретить новый год и день его ангела. Людей собралось к нему довольно. Вот вам полный реестр: Грановский, Крылов, Крюков, Кетчер, Красов, Клюшников, Щепкин, Боткин, Сатин, Клыков, Лангер… и я грешный.
И как ударило двенадцать часов, так за стол, – и пошло писать… Пили ваше здоровье. До смерти жаль, что вас одних не было на этом дружеском тесном и теплом кружке. Уж встретили новый год по-русски, как лучше встретить уж нельзя».
У Боткина появлялись Лев Толстой, Иван Тургенев, Белинский, Фет, Некрасов, Огарев. Герцен с восторгом вспоминал о проходивших тут в сороковые годы спорах западников со славянофилами: «Какие побоища и ратования возбудили они в Москве между Маросейкой и Моховой… Вообще Москва входила тогда в ту эпоху возбужденности умственных интересов, когда литературные вопросы, за невозможностью политических, становятся вопросами жизни».
А, будучи за границей, автор «Былого и дум» предавался мечтаниям о покупке московской недвижимости: «Я помню, возле дома Боткина на Маросейке удивительные дома». Не удивительно – места здесь были потрясающие.
Тот же Панаев писал: «Дом Боткиных расположен на одном из самых живописных мест Москвы. Из флигеля, выходившего в сад, в котором жил тогда Боткин, из-за кустов зелени открывалась часть Замоскворечья. Сад был расположен на горе, в середине его беседка, вся окруженная фруктовыми деревьями».
Запросто заходил сюда печальный Гоголь. Один из завсегдатаев боткинского дома, А. Галахов вспоминал: «Краевский приехал на побывку в Москву и остановился у В. П. Боткина. Каждое утро я отправлялся к ним на чаепитие и веселую беседу. В один из таких визитов неожиданно является Гоголь, по возврате из чужих краев, – каких именно, тоже не помню… Гоголь, на мой взгляд, изменился: похудел, стал серьезнее, сдержаннее, не выказывая никаких причуд или капризов, как это им делалось нередко в других более знакомых домах. Боткин предложил где бы нибудь сообща пообедать. Гоголь охотно согласился: „Чего же лучше, – прибавил он, – как не в гостинице Яра, близ Петровского парка“. Таким образом мы провели время вчетвером очень приятно».
И, вероятно, в соответствии с известным правилом: утром выпил – весь день свободен. Ведь просто для того, чтоб супчику поесть, в «Яр» не ездили.
Кстати, тот же Галахов очень даже благосклонно отзывался и о боткинских обедах: «В его обедах, которыми он угощал своих приятелей, выказывался образованный эпикуреизм: они сопровождались интересными беседами, так как знакомые его принадлежали к передовым талантам в литературе и науке».
Но сравнения с цыганским хором «Яра» те беседы, вероятно, не выдерживали.
* * *
По одной из версий в доме на Маросейке появился на свет знаменитый русский терапевт, потрясающий диагност и клиницист, врач с мировым именем Сергей Петрович Боткин (другая версия гласит, что он родился в маленьком домике рядом с Курским вокзалом).
Казалось бы, судьба Сережи была предрешена. В семье его считали туповатым. Еще бы – к девяти годам он едва научился складывать слова из букв. Отец горевал: «Что с этим дураком делать? Остается одно – отдать его в солдаты».
Помогли старшие братья – они заметили, что Сережа не складывает, а постоянно пересчитывает свой алфавит. Предложили пригласить учителя математики, и у брата обнаружились весьма незаурядные задатки. Его определили в частный пансион. Стало понятно – ему суждено стать математиком. В пансионе Боткин был одним из лучших, и экзамены в Московский университет его нисколько не пугали.
Удар последовал оттуда, откуда его никто не ждал. Николай Первый издал новый указ. Теперь в университет могут поступать только дворянские дети. Исключение – медицинский факультет. Что поделать: сын чаеторговца держит экзамены и зачисляется на первый курс. И сразу влюбляется в новый предмет – медицину.
Но тогда уже Сергей Петрович понимал: в российской медицине что-то не так. Он вспоминал: «Учившись в Московском университете с 1850 по 1855 годы, я был свидетелем тогдашнего направления целой медицинской школы. Большая часть наших профессоров училась в Германии и более или менее талантливо преподавала нам приобретенные ими знания; мы прилежно их слушали и по окончании курса считали себя готовыми врачами с готовыми ответами на каждый вопрос, представляющийся в практической жизни… Будущность наша уничтожалась нашей школой, которая, преподавая нам знания в форме катехизисных истин, не возбуждала в нас той пытливости, которая обусловливает дальнейшее развитие».
Осмысливалось же все это в тихом домике в Петроверигском переулке.
«Хранилище народного рукоделия»
Бытует мнение, что просвещенное купечество, которое приобретало живопись, жертвовало на медицину и давало своим детям качественное образование, стало формироваться лишь в конце девятнадцатого столетия. Якобы до этого подобными делами занималось сплошь дворянство.
Это мнение ошибочно. Пример тому – так называемая Кокоревская галерея, созданная предпринимателем без титула В. Кокоревым полтора столетия тому назад. Она размещалась на месте серенького здания, стоящего по нынешнему адресу Петроверигский переулок, 10.
Василий Александрович купил этот участок (и, естественно, стоящую на нем недвижимость) в 1858 году. И сразу же пристроил специальный двухэтажный флигель-теремочек в русском стиле для своей коллекции картин (принято считать, что это – первое в городе здание, построенное специально для картинной галереи). А в 1862 году открыл здесь общедоступную «Кокоревскую галерею».
Это событие стало своего рода сенсацией. «Северная пчела» (столичное, санкт-петербургское издание) писала: «Сегодня открылась в первый раз для публики много лет собираемая и давно уже ожидаемая Москвою картинная галерея, составленная В. А. Кокоревым. Галерея устроена для Москвы, не имевшей до сего времени решительно никакого пособия для художественного образования публики… Вряд ли можно представить себе издержку более почтенную и в настоящее время более нравственно производительную, как осуществление мысли Московской публичной галереи».
Одновременно с восхвалениями почитателей прекрасного Кокорев получил нагоняй от губернатора А. А. Закревского. Арсению Андреевичу не понравилось название музея, крупно выведенное над входом: «Хранилище народного рукоделия». Он увидел в этом нечто безусловно либеральное и распорядился надпись уничтожить.
Публичной и общедоступной галерея была названа условно. Кокорев не ставил целью приобщить к изящному простого мужика, а потому, как истинный предприниматель, ввел «для всей образованной и жаждущей образования публики» плату за вход – 30 копеек (по тем временам не маленькие деньги). Правда, по праздникам билет стоил в три раза меньше, но, как правило, российский обыватель не планировал на праздник посещение музеев – у него в смысле отдыха были иные предпочтения.
Зато для тех, кто мог себе позволить наслаждаться живописью (а в галерее были вывешены работы Левицкого, Венецианова, Брюллова, Айвазовского, Ван Дейка, Брейгеля и прочих знаменитостей), тут действовал своеобразный клуб – с залом для публичных лекций и трактиром, выполненным в «русском вкусе». Тут на «литературных утрах» выступали Достоевский и Островский.
Особо поражало обустройство экспозиции. Один из посетителей писал: «Все восемь залов музея убраны богато и со вкусом. Мягкие диваны, красивая резная мебель в русском стиле, прекрасный паркет, столы с затейливой инкрустацией… бюсты мраморные и алебастровые, дорогие вазы… достаточный свет сверху». Кроме того, из-за границы были получены особые увеличительные стекла и так называемые «жестяные очки» для рассматривания подробностей художественных произведений.
Увы, первый российский картинный музей очень скоро закрылся. Он просуществовал всего лишь восемь лет. Причиной тому были не конфликты с властью, не обвинения в свободомыслии, а элементарные предпринимательские неудачи.
П. Бурышкин, самый знаменитый из исследователей московского купечества писал: «Как многие другие русские самородки, Кокорев не сумел удержаться на том высоком уровне, куда сумел себя вознести. Все его благополучие было связано теснейшим образом с откупами. Когда откупное дело стало сходить на нет, его дела пошатнулись, и он увидел их запутанными. Он расплатился с казной, отдав за полцены свое Московское подворье (гостиница, которая на самом деле называлась Кокоревским подворьем – АМ.), продал свою коллекцию картин, свой дом. Совсем он не разорился, но прежних возможностей у него уже не было».
Главным покупателем картин выступило Министерство императорского двора. А часть работ ушла к другому купцу и коллекционеру, Д. П. Боткину (он жил неподалеку, на Покровке). Само же здание купило так называемое Петропавловское училище, и, безусловно, в нем стали воспитывать юных москвичей в духе возвышенной романтики.
Иной раз даже с перебором. Однажды, в частности, в газетах появилась информация: «В мужском училище при лютеранской церкви св. Петра и Павла… во время классных занятий, ученик 3 класса, германский подданный Фридрих Франгольц, 14 лет, выстрелом из револьвера в грудь лишил себя жизни. Из оставленных покойным писем видно, что он решился на самоубийство «от безнадежной любви».
В обычных казенных гимназиях подобное не наблюдалось.
Табачная лавка в старинном дворце
Дом №17 на Маросейке, в котором ныне располагается Белорусское посольство, в общем-то, ничем особенным не выделяется. Синенький домик с беленькими, пусть и многочисленными украшениями. Москвичей таким не удивишь. Разве что надпись над воротами своеобразная: «Свободен от постоя». Эта надпись сохранилась со времен дореволюционных и обозначает, что владелец внес некую сумму на строительство казарм и, следовательно, военных квартирантов к нему подселять не следует.
А между тем в начале девятнадцатого века этот дом считался одним из самых примечательных дворцов первопрестольной. И, не в последнюю очередь, благодаря его росписям.
Он был построен архитектором Василием Баженовым для некого полковника М. Хлебникова. Впрочем, то, что дом – дело рук Баженова, всего-навсего предположение, как почти что во всех случаях, связанных с именем этого загадочного и таинственного архитектора-масона.
Спустя десятилетие Хлебников продал свою недвижимость более знаменитому военнослужащему, П. А. Румянцеву, прозванному за одну из своих многочисленных викторий Задунайским.
Скромностью Петр Александрович не отличался и распорядился расписать покои сценами собственных триумфов. Поэтому, когда в 1796 году этот военнослужащий почил в Бозе, его сын, граф Николай Петрович унаследовал весьма своеобразное жилище.
Один из современников, писатель М. Дмитриев сообщал: «Мы остановились на Маросейке, в доме канцлера, графа Николая Петровича Румянцева… В нем, кроме штофных обоев и других украшений, каких я еще не видывал, замечательна была зала в два света, то есть в два этажа окон. Она была расписана альфреско (то есть по сырой штукатурке – АМ.), и над всеми окнами были изображены победы отца хозяина, фельдмаршала графа Румянцева… Над дверьми же изобразил он: на одной себя, облокотившегося на балкон и смотрящего вниз, а над другой – себя же и своего зятя, живописца, расписывавшего эту комнату, с маленьким арабом, подающим ему шоколад… Мне отвели подле самой этой залы две китайские комнаты, то есть оклеенные китайскими бумажными обоями с изображением сцен из китайской жизни. Никогда еще я не был так помещен великолепно! Но главное: из моей комнаты был угловой балкон, с которого видна большая часть Москвы и все Замоскворечье. Такого вида я не встречал и в Петербурге! Мне объяснил архитектор Маслов, что дом Румянцева занимает самый высокий пункт Москвы, даже выше Кремля с его горою.
На другой же день утром ко мне вошел седенький старичок в сером нанковом сюртуке и спрашивал меня, доволен ли я своим помещением? Я благодарил и сказал, что доволен, не зная, кто меня спрашивает, и полагая, что это дворецкий хозяина. Но каково же было мое удивление, увидевши вечером этого старичка у дяди и заметивши на нем александровскую звезду. Дядя хотел меня представить, но он сказал: «Мы уже познакомились; я был у Михаила Александровича с визитом». – Это был брат хозяина, действительный тайный советник граф Сергей Петрович Румянцев, член Государственного Совета и бывший при Екатерине посланником в Пруссии».
Граф Николай Петрович, видимо, ценил доставшиеся ему росписи. Еще бы – ведь это был тот легендарный коллекционер Румянцев, который создал знаменитый Румянцевский музей, впоследствии разросшийся до самой главной государственной библиотеки. Но спустя некоторое время после смерти этого ценителя художеств дом получил нового владельца, который к росписям отнесся без особенного пиетета.
Тот же господин Дмитриев писал: «Этот дом был после продан какому-то купцу, который в нижнем этаже понаделал магазинов, и я видел на половинке одной двери уже другого араба, с трубкой табаку: тут продавался табак. Так исчезают у нас все памятники и все предания: вероятно, в изображении баталий Румянцева и поднесения ему ключей от города невежа новый владелец не разумел их значения и принимал за сказочных богатырей».
Занятно, что почти никто из современников не усмотрел в румянцевских «альфреско» столь очевидного с нынешней точки зрения нескромного бахвальства. Еще одна москвичка того времени, Е. П. Янькова также сокрушалась: «Румянцевский дом был на Покровке, и там во многих комнатах на потолках были рисованные и барельефные изображения баталий, где участвовал Задунайский. Потом этот дом купил какой-то купец и, конечно, соскоблил и счистил все эти славные воспоминания, а вместо них, пожалуй, велел намалевать разные цацы и по пряничному разукрасил стены».
На самом деле упрекать новых владельцев было не в чем. Они (а особняком в разное время и по разным сведениям владели Куманины, Каулины, Щегловы, Усачевы и Грачевы), в отличие от богачей Румянцевых, были поставлены перед необходимостью собственноручно зарабатывать себе на жизнь, и «араб с трубкой табаку» был, в общем-то, вполне естественным рекламным ходом.
Последний же владелец Митрофан Грачев и вовсе перестроил здание, снабдив его собственным вензелем – буковкой «Г». И это «Г» по сей день украшает белорусское посольство, как и извещение «Свободен от постоя».
* * *
А напротив дворца и по сей день высится церковь Косьмы и Дамиана. И сегодня и сто лет назад здесь каждый день проходит служба, и практически ничто не нарушает благости этого места. Разве что изредка в газете промелькнет такого рода сообщение: «В день Христова Воскресения, во время утрени, в церкви Косьмы и Дамиана на Маросейке оборвалось маленькое паникадило с четырьмя свечами, висевшими против иконостаса; при падении своем оно задело по плечу купца Шиканова, стоявшего как раз на этом месте. Ушиб был незначительный, но зато случай этот наделал большой переполох в храме между богомольцами. Старостою церковным при этом храме состоит известный богач С. И. Корзинкин, который, как водится, мало заботится о безопасности прихожан церкви, подвергающимся таким несчастьям, как падения паникадила».
И снова – тишь да гладь.
Московская армянская столица
Люди приезжие и даже коренные москвичи иной раз удивляются – дескать, надо же какое совпадение, Армянское посольство – и находится в Армянском переулке. Ведь не могли же переулку дать название по посольству, правильно? А значит – совпадение.
В действительности все не так. Да, переулок в честь посольства здесь никто не называл. Но и совпадения тут тоже никакого нет. Просто между Маросейкой и Мясницкой издавна сформировался небольшой армянский городок. Своего рода московская армянская столица.
Первое упоминание об армянском поселении в этих краях относится к 1390 году – летопись, как водится, рассказывает о крупном пожаре. А в пятнадцатом-шестнадцатом столетиях, когда Армения была полностью оккупирована Персией и Турцией, приток в Москву армян-мигрантов стал довольно ощутимым. Русское правительство этому не препятствовало, а наоборот, способствовало. Царь Петр, например, издал такой указ: «Мы, с особливой ко оному народу имеющейся нашей императорской милостью, через сие объявляем, дабы они внутрь нашего государства безо всякого опасения приезжали, и ежели пожелают, селились и жили, и торги свои свободно и безо всякого препятствия отправляли, обнадеживая, что мы не токмо их купечество защищать и к свободному отправлению оного всякое потребное вспоможение учинить повелели, но и еще для вящей прибыли и пользы некоторыми особливыи привилегиями снабдевать и всемилостивейше жаловать будем».
Незадолго же до этого опубликован был указ Сената: «Персидский торг умножить и Армян как возможно приласкать и облегчить в чем пристойно, дабы тем подать охоту для большого их приезда».
Это не удивительно – ведь мигранты из Армении выгодно отличались от других приезжих. Приветливые, работящие, предприимчивые (не только купцы – в Москве славились армянские врачи, ювелиры, строители), они довольно быстро уживались с коренным московским населением. Причин тому было немало – в первую очередь, конечно, общая религия и природная неконфликтность «новых москвичей».
Конечно, вновь приехавшие стремились поселиться там, где проживали их бывшие соотечественники. Армянская колония росла. И в скором времени на карте города возникло и официальное название – Армянский переулок.
* * *
Владение же №2 ведет свою историю с начала восемнадцатого века, когда Игнатий Францевич Шериманян, владелец штофной мастерской (на паях с графом Апраксиным и бароном Шафировым – армянский бизнес не был ограничен рамками национальности, а легко сливался с бизнесом российским) построил здесь дом.
В 1758 году здание приобрел предприниматель Лазарь Лазарян (для простоты общения отбросивший армянское окончание фамилии и переименовавший себя в Лазарева). Лазаревы сразу сделались людьми заметными в российской жизни. В частности, сын Лазаря Назаровича, Иван Лазаревич был крупным государственным чиновником, общественным деятелем и добился разрешения построить сразу две армянские церкви – в Санкт-Петербурге (ни много ни мало на Невском проспекте) и в Москве, между Маросейкой и Мясницкой улицей (последняя, увы, не сохранилась).
До этого московские армяне посещали храмы русские, подав перед этим челобитную. Например, вот такую: «О дозволении им бысть их для торговли в Российском государстве ходить в Российскую церковь исповедоваться у российских священников и приобщаться святых тайн как содержащим христианскую веру, чтобы в отдалении от церквей своих не умирать без покаяния».
Власти, разумеется, не бывали против.
Иван Лазаревич также озаботился и об образовании юных армян, желая, чтобы они, с одной стороны, получали качественные знания, в том числе и о своей культуре, а с другой стороны, сызмальства привыкали общаться с русскими сверстниками. Ведь жить в эмиграции и сохранять свои национальные традиции – искусство, которому следует обучать особенно.
А в 1785 году Лазарев записал: «По окончании обязательства моего с казною, если нечаянным неким приключением не будет расстроено состояние мое, желание имею начать откладывать погодно всего до двухсот тысяч рублей капитала для заведения и содержания училища в пользу нации своей».
С этой записи и началось рождение знаменитого Лазаревского института.
* * *
Наследником Ивана Лазаревича стал его брат Оваким. Деньги с капитала успешно откладывались, и в начале девятнадцатого века Оваким (Иоаким) Лазаревич решил приступить к строительству нового дома. Он говорил сыновьям: «Это важное дело, полезное и национальное… Весь мир глядит на нас. Может быть, начав дело, понеся затраты, мы не сможем завершить его и среди народов и наций, своих и чужих, опозоримся».
Насчет «всего мира» он, конечно же, преувеличивал. Но для Москвы, России и Армении подобный институт был очень важен.
Строительство пошло успешно. Война с Наполеоном было прервала его – но не надолго. Армянская колония сильна во всех странах Европы, в том числе во Франции. И, по преданию, один из охранников Наполеона, Рустам, армянин, уговорил французского императора отдать распоряжение выставить у армянского поселения охрану.
В результате здание почти не было разорено. И уже в 1815 году в новеньком институте, в свежевыстроенном правом флигеле начались занятия. В летописи института была сделана запись: «Было открыто преподавание разных наук для поступивших в оное воспитантов как из армянской, так и других наций, и начало оно действовать».
А в 1822 году во внутреннем дворе был открыт один из первых монументов города Москвы – памятник старшим Лазаревым, основателям учебного учреждения.
Это был чугунный обелиск, на каждой грани у которого – овальный мраморный портрет одного из Лазаревых и мраморные доски, на которых вырубили стихотворные посвящения, написанные профессором Московского университета А. Мерзляковым. На лицевой стороне постамента: «Действительному статскому советнику и командору Ивану Лазаревичу Лазареву, основателю института.
На другой стороне: «Иоакиму Лазаревичу Лазареву, исполнителю воли основателя, благотворителю и попечителю института.
На третьей: «Анне Сергеевне Лазаревой, супруге Иоакима Лазаревича, пожертвовавшей знатный капитал в пользу института.
и «Лейб-гвардии гусарского полка штабс ротмистру и кавалеру Артемию Иоакимовичу Лазареву, пожертвовавшему знатный капитал в пользу института.
На четвертой вырубили текст, повествующий об истории основания института.
В 1914 году памятник перенесли из внутреннего двора на нынешнее место, перед фасадом основного здания. С этого момента он стал виден каждому прохожему, бредущему Армянским переулком.
* * *
Институт был сразу же оценен по заслугам. «Северный архив» писал о нем в 1823 году: «Как наружность, так и внутренность огромного учебного заведения, состоящего в пяти отдельных смежных зданиях, заключает в себе красивую, правильную, причем в новейшем вкусе архитектуру с хозяйственным расположением. На главном корпусе находится фронтон, с одного фасада в колоннаде, а с другого в пилястрах; в приличных местах в барельефе изображены учебные символы с надписями. Внутри сего прекрасного строения находится великолепная зала для учебного собрания, классные покои… Библиотека, попечителем и сыновьями его подаренная, состоит из 3000 томов отборных из разных языков творений; в дар доставлены Минералогический кабинет, математические инструменты, географические карты».
Поделиться книгой: