E-LIT (Э-Лит) Читать Разум и революция [Гегель и становление социальной теории]

Читать: Разум и революция [Гегель и становление социальной теории] - Герберт Маркузе на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит

Помоги проекту - поделись книгой:

Огромный рост производительности труда в рамках господствующих социальных институтов сделал неизбежным массовое производство, но вместе с ним — и манипулирование массами. В результате начал расти уровень жизни, а также началась концентрация экономической мощи до монополистических пропорций. Вместе с этим технологический прогресс принципиально изменил соотношение социальных сил. Мощные и эффективные орудия подавления, контролируемые правительством, способствовали тому, что классические формы социальной борьбы устарели и приобрели романтический вид. Баррикады утратили свою революционную значимость, а забастовки — свое революционное содержание. Экономическая и культурная координация трудящихся классов сопровождалась и дополнялась устареванием их традиционного оружия.

Консолидация капиталистической системы значительно возросла благодаря развитию советского общества. Это развитие оказало на Запад двоякое влияние. Во-первых, крушение революций в центральной

53.2

Европе, совершившееся после первой мировой войны, лишило большевистскую революцию желаемой экономической и политической основы в развитых западных странах и заставило ее, рассчитывая на свои собственные ресурсы, начать сопровождаемую террором индустриализацию. Таким образом, в советском обществе, стремившемся как можно быстрее выйти на уровень достижений западной индустриализации, на новой основе опять заявило о себе то, в чем критический взор Маркса усматривал репрессивные и эксплуататорские черты, свойственные индустриализации капиталистической. В сравнении с марксистской идеей социализма сталинское общество было не менее репрессивным, чем капиталистическое, но гораздо беднее. Образ свободы, отстаиваемый Марксом в условиях господствующей несвободы, как будто утратил свое реальное содержание. На Западе коммунизм стали отождествлять не с высшим, а с низшим уровнем исторического развития, а также с враждебной и чуждой силой. Во-вторых, впоследствии советское государство превратилось в высоко рационализированное и индустриализованное общество, находящееся вне капиталистического мира и достаточно сильное для того, чтобы на его условиях начать с ним конкуренцию, бросая вызов его монополии на прогресс и его притязанию на формирование будущей цивилизации. Западный мир ответил на это тотальной мобилизацией, которая установила национальный и интернациональный контроль над опасными зонами общества. За всю свою долгую историю западный мир никогда не достигал такого единения. Общий интерес, в свое время с успехом справившийся со внутренними противоречиями, теперь приступил к устранении внешних. В свою очередь, интернациональная координация способствовала усилению национальной. Согласованность стала вопросом жизни и смерти — не только для индивидов, но и для наций.

Тенденции, которые мы только что перечислили, часто и довольно широко описываются в терминах «массовой демократии», «популярной культуры» и т. д. Такая терминология может легко привести к установлению ложного ракурса, как если бы эти тенденции сформировались благодаря возникновению «масс» или упадку определенных культурных ценностей и институтов. Скорее всего они выросли из исторической структуры позднего индустриального общества, как только оно научилось на основе достигнутой производительности контролировать свои диалектическое процессы. Равным образом, эти тенденции не ограничиваются какой-нибудь конкретной культурой или политической сферой. Заданность индивида, его превращение в объект управления кажется повсеместным явлением. Идея особой формы Разума и Свободы, характерная для диалектического идеализма, вновь предстает как Утопия, однако торжество регрессивных и тормозящих развитие сил не ослабляет ее истины. Тотальная мобилизация общества против окончательного освобождения индивида, которая составляет историческое содержание нынешнего периода, показывает, сколь реальна возможность такого освобождения.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Книга Герберта Маркузе «Разум и революция. Гегель и становление социальной теории», которую нередко называют программным произведением Франкфуртской социологической школы, выходила несколькими изданиями уже при жизни автора. Впервые она была опубликована в 1941 г. в английском издательстве Oxford UniversityPress. В 1955 г. увидело свет репринтное издание, в которое вошла дополнительная глава, а в 1967 и 1968 гг. книга выдержала еще два переиздания. В 1962 г. она появилась на немецком языке под заголовком: HerbertMarcuse. Vernunft und Revolution. Hegel und die Entstehung der Gessellschaftstheorie. В 1964 г. в американское издание книги вошло предисловие автора, ставшее своего рода манифестом его версии «негативной диалектики», а в 1986 г., т. е. через пять лет после смерти автора, она была снова переиздана.

Настоящий перевод выполнен по изданию: Herbert Marcuse. Hegel and Rise of Social Theory. Routledge andKegan Paul. LondonandHenley, 1955, куда вошел эпилог, написанный автором в 1954 г. На русском языке публикуется впервые.

Одна из особенностей и трудностей перевода этой книги заключается в том, что, прослеживая становление теории общества, автор подвергает обстоятельному анализу работы философов самых различных школ и направлений, писавших, по меньшей мере, на пяти европейских языках. Когда речь идет, например, об английских неоидеалистах Брэдли и Бозанкете, то здесь особой проблемы не возникает, так как переводчик продолжает находиться в стихии английского языка, на котором написана вся книга и, по крайней мере, знает, что приводимые автором цитаты и термины из упомянутых философов предстают перед ним в их, так сказать, исконном обличье, не подвергаясь «переодеванию» в иную, чуждую лексику. Когда же, к примеру, речь заходит о Д.Джентиле, С. Кьеркегоре или Ж.Сисмонди, то возникает старая проблема перевода на русский язык с английского тех отрывков и терминов, которые изначально были написаны на итальянском, датском и французском и исконного «лица» которых переводчик не видит, несмотря на профессиональное желание рассмотреть его «черты» (за исключением тех случаев, когда это все-таки удавалось сделать). К счастью, в приведенных примерах автор не столько вдается в анализ философской терминологии, сколько стремится передать общую смысловую тональность и самый дух философствования упомянутых мыслителей.

Особо надо сказать о Гегеле. Книгу Маркузе нередко называют его «второй» книгой о нем (после диссертации, посвященной гегелевской онтологии), и в этом содержится немалая доля истины: добрая половина всей работы посвящена подробному анализу основных гегелевских трудов, и здесь переводчик сталкивается с проблемой двоякого рода. Во-первых, (там, где по тем или иным причинам невозможно было обратиться к подлиннику) снова возникает момент излишнего опосредствования и приходится делать перевод перевода, не забывая к тому же, что, как отмечает в предисловии сам Маркузе, «на английский язык гегелевские термины переводятся по-разному». Во-вторых, даже при наличии исконной гегелевской терминологии (которую Маркузе зачастую приводит в скобках, «чтобы избежать неясности») нередко дает о себе знать ее смысловая по- лифоничность и емкость. Приведем некоторые примеры. За термином Anschauung, когда речь идет о пребывании абсолютного духа в сфере искусства, мы сохраняем слово «интуиция», тем более что сам Маркузе переводит его на английский термином intuition. Такой перевод оправдан хотя бы тем, что an-schauen означает «смотреть на что-либо», а латинское in-tueor, in-tueri означает «всматриваться во что-либо», т. е. налицо явная смысловая перекличка. В то же время термин Lebensanschauung переводится как «мировоззрение» (точнее, «жизневоззрение»), так как он употребляется в связи с Volksgemeinschaft в совершенно другом контексте. Мимоходом отметим, что, когда Маркузе, анализируя философию Л.Фейербаха, приводит цитату из Маркса, в которой тоже говорится об Anschauung (в противоположность «абстрактному мышлению»), он считает необходимым перевести этот термин на английский уже не словом intuition, а словосочетанием senseperception («чувственное восприятие», «чувственное созерцание»).

Особую трудность вызывает перевод термина Gestalt. Цитату из «Феноменологии духа», где речь идет о «формах» сознания, Маркузе как бы «расширяет», чувствуя всю его смысловую нагрузку. В оригинале речь идет о «Gestalten des Bewusstseins», тогда как Маркузе говорит о «modes ог forms of consciousness» (сверка осуществлена по гамбургскому изданию 1988 г.). Данный термин имеет у Гегеля категориальное значение. Уже отмечалось, что в этом термине слышится и платоновский эйдос (формообразующее сущностное начало), и аристотелевское понимание формы как принципа деятельной организации материи. Наиболее предпочтительным остается перевод этого термина словами «форма», «вид».

Принципиально важный гегелевский термин «понятие» (der Begriff), употребляемый Гегелем в особом, весьма специфическом смысле, Маркузе переводит словом notion, и в данном случае возникает проблема перевода двух других довольно близких по смыслу слов — concept и idea, употребляемых довольно часто. С некоторой долей риска, оправданной, впрочем, наличием другого, не «понятийного» контекста (в смысле отдаленности от значения Begriff = notion) слово concept иногда тоже переводится как «понятие».

Говоря о том, что на определенном этапе личностного развития субъекта его свобода обретает принципиально внутренее измерение, Гегель, а вслед за ним и Маркузе описывают своеобразное действие интериоризации: Гегель

использует глагол verinnerlichen, Маркузе глагол internalize. Антоним слову «овнешнение», которое уже сумело утвердить себя в переводческой практике, звучит весьма проблематично, и потому пришлось прибегнуть к передаче этого процесса словом «интериоризация». Здесь же следует упомянуть и о термине Innerlichkeit, который Маркузе переводит словосочетанием «принцип субъективности» (theprincipleofsubjectivity), но для которого гораздо лучше подходит выражение «внутренний мир».

И еще одно замечание. Книга Г. Маркузе изобилует отрывками из философской классики, давно уже переведенной на русский язык, и в этой связи я хочу выразить искреннюю благодарность моему помощнику Е. О. Неволиной-Лопатиной, которая проявила немалое терпение в их отыскании и указании соответствующих страниц текста.

В свое время Семен Франк, упоминая в письме к Людвигу Бинсвангеру об «обычном хайдеггеровском языке», заметил, что «француз, не теряя глубины, сказал бы то же самое проще и понятнее». Язык Гегеля тоже «обычен» своей лексической причудливостью и терминологической изощренностью, которая лишний раз заставляет переводчика ощутить всю тяжесть своего ремесла, хотя в какой-то мере он может утешиться тем или порадоваться тому, что именно ускользающий и множащийся смысл слова, его своенравное и «капризное» значение, не бегущее на приманку расхожей ясности и сторонящееся тяжелых сетей косной однозначности, наделяет его подлинной жизнью и силой.

ноябрь 1999 г.

СОДЕРЖАНИЕ

А. П. Шурбелев. Герберт Маркузе: Гегель и становление тоталитарной идеологии 5

Предисловие 24

Часть первая

ОСНОВЫ ФИЛОСОФИИ ГЕГЕЛЯ

Введение29

Социально-историческая ситуация29

Философская ситуация 44

Глава первая

Ранние богословские сочинения Гегеля (1790—1800)60

Глава вторая