Юг! История последней экспедиции Шеклтона 1914-1917 годов

«Давление, вызвавшее скопление льда в этом районе порождает сцены абсолютного хаоса. Льдины трутся со страшной силой, вздымая огромные хребты, и беспощадно разбивая друг друга. Торосные гряды, словно живые изгороди, отмечающие линии сжатия и являющиеся границей быстро уменьшающихся участков ровного льда, огромны. Лёд движется величаво, неудержимо. Человеческие усилия хоть и не тщетны, но борьба против колоссальных сил Природы идёт с неким душевным смирением. Возникает чувство зависимости от Высшей силы. Сегодня два тюленя, Уэдделла и крабоед, приблизились к лагерю и были застрелены. Четверо других были загнаны обратно в воду, их присутствие растревожило собачью стаю, и это означало порку и проблемы с привязью. Установка палаток завершена, в них установлен внутренний распорядок. В каждой палатке есть ответственный за порядок, сменяемый по кругу в алфавитном порядке. Дежурный относит посуду своей палатки на кухню, получает на всех хуш, а после еды чистит посуду снегом и складывает её в сани или лодку для готовности к возможному движению».

«29-е октября. Мы спокойно провели ночь, хотя вызванные давлением подвижки льда продолжались. Наша льдина мощная, поэтому выдержала получаемые удары. Лёгкий ветер с северо-запада на север-северо-запад, погода отличная. Нас двадцать восемь человек и сорок девять собак, включая пять подросших щенков Сью и Салли. Этим утром все заняты подготовкой вещей, установкой лодок на сани, наращиванию и укреплению саней, чтобы везти лодки… Трактор после небольшой доводки плотника тащил нашу самую большую лодку превосходно. Для другой лодки связали вместе четверо обыкновенных саней, но мы сомневались в прочности этой конструкции, и действительно, под нагрузкой она быстро сломалась… Корабль по-прежнему на плаву, подпираемый движущимся льдом и удерживающим его. Носовая часть бака под водой, палуба разорвана давлением, обломки валяются вокруг в гнетущем беспорядке, а над этим всем всё ещё реет синий кормовой флаг.

В полдень застрелили трёх молодых щенков Салли, Сириуса Сью и Миссис Чиппи, кота плотника. Мы не можем позволить себе содержать слабых в новых условиях. Маклин, Крин и плотник, кажется, тяжело восприняли потерю своих друзей. Мы решили предпринять короткое тренировочное путешествие завтра, выйдя с двумя лодками и десятком саней. Количество собачьих упряжек увеличили до семи, Гринстрит возглавил новую дополнительную упряжку, состоящую из Снэппера и четырёх повзрослевших щенков Салли. У нас десять рабочих саней, запряжённых пятью упряжками. Упряжки Уайлда и Хёрли потащат катер (cutter) при поддержке четырёх человек. Китобой (whaler) и остальные лодки пойдут следом, а люди, которые потянут их, будут помогать с расчисткой неровностей льда. Мы не рассчитываем на быстрое продвижение, но дорога каждая миля. Днём Крин заболел снежной слепотой».

Утро 30 октября выдалось пасмурным и туманным, изредка падал снег. Дул умеренный северо-восточный ветер. Мы всё ещё жили на дополнительном питании, принесённом с покинутого корабля, санные и лодочные пайки были целы. Эти пайки обеспечивали двадцать восемь человек на пятьдесят шесть дней при полной норме, но мы рассчитывали за это время добыть достаточное количество тюленьего и пингвиньего мяса. Мы также могли, если продвижение окажется слишком сложным и слишком опасным для шлюпок, которые мы должны беречь как наше основное средство спасения, разбить лагерь на ближайшей тяжёлой льдине, желательно недалеко от угодий пингвинов и тюленей и ждать вскрытия пака до состояния, пригодного к судоходству.

«Такой план позволит избежать смертельных опасностей, которым мы подвергаемся, пребывая среди непролазных торосов, избежать ненужных повреждений спасательных шлюпок, которым тяжело даются неровности льда, а также сведёт к минимуму опасность внезапного раскола льда под нами, как это было дважды за ночь в нашем первом лагере. Ещё я уверен в том, что попытка двигаться вещь правильная, так как если мы сможем делать пять или семь миль в день на северо-запад, то наши шансы достичь безопасности в ближайшие месяцы существенно возрастут. Есть ещё и психологический аспект этого вопроса. Будет гораздо лучше, если люди будут осознавать, что пусть и медленно, но они идут к земле, чем просто будут сидеть и ждать, когда же неторопливый северо-западный дрейф вынесет их из этих суровых объятий льда. Мы предпримем попытку двигаться. Получится или нет – вне моей власти, я могу только предполагать или рассчитывать.»

Днём Уайлд и я вышли в снег и туман, чтобы отыскать дорогу на северо-восток. После многочисленных плутаний среди торосных гряд, мы разведали дорогу, по меньшей мере, на полторы мили, а затем вернулись к лагерю оптимальным путём. Подвижки льда были сильными, наша льдина сотрясалась от толчков льда. После обеда в 3 часа дня мы отправились в путь, оставив в Дамп Кэмп массу ненужных вещей. Было объявлено, что вес личных вещей не должен превышать двух фунтов на человека, а это означало, что ничего, кроме самого необходимого, брать с собой в дорогу было нельзя. Мы не могли позволить отягощать себя лишним весом. В снегу вырыли ямки, куда положили личную переписку и всякую мелочёвку, не много стоящие, но невероятно близкие сердцу вещи, связывающие участников экспедиции с домом. Я даже пожалел о двух фунтах на человека, установленных из-за моего горячего желания свести вес к минимуму, и счёл, что некоторые личные вещи оставлять никак нельзя. Путь может оказаться долгим, не исключена даже зимовка в каком-нибудь импровизированном жилье где-то на негостеприимном побережье. В этих условиях человек остро нуждается в чём-то, что займёт его мысли, какой-нибудь материальной памяти о доме и людях по другую сторону океана. Поэтому сувениры выбросили, а фотографии оставили. Лично я вырвал форзац из Библии с автографом Королевы Александры, которую она подарила кораблю, а также потрясающую страницу из книги Иова, содержащую стих:

«Из чьего чрева выходит лёд, и иней небесный, кто рождает его?

Воды как камень крепнут, и поверхность бездны замерзает.» [Иов 38:29–30]

Другая Библия, которую Королева Александра подарила для нужд береговой партии, была внизу, в нижнем трюме в одном из чемоданов, когда корабль получил смертоносный удар. Содержимое чемоданов пришлось выбросить, а сами они позже были использованы в качестве материала для изготовления обуви, причём материал некоторых из них, помеченный как «твёрдая кожа» («solid leather», ск. всего ремённая кожа), оказалось, к нашему разочарованию, содержал большой процент картона. Производителю было бы трудно убедить нас тогда в том, что этот обман был не мошенничеством, а чем-то другим.

Передовая санная партия, состоящая из Вордье, Хасси, Хадсона и меня, везущая кирки и лопаты, стала пробивать дорогу через торосные гряды для саней, везущих лодки. Лодки с вещами и санями под ними весили каждая более тонны. Катер был поменьше, чем китобой, но весил больше и был гораздо крепче. Китобой передом был установлен на санную часть трактора Джирлинга (Girling tractor), а серединой и кормой на двое саней. Сани были усилены кросс-тимберсами (укосинами) и укороченными носовыми и кормовыми вёслами. Катер был установлен на аэросани. Сани были самым слабым звеном. Было почти безнадёжным пытаться предотвратить обрушивающиеся на них тяжёлым грузом удары во время движения по грубому спрессованному льду, который раскинулся перед нами на 300 миль. За передовой партией стартовали семь собачьих упряжек. Они оттащили свои сани вперёд на полмили, а затем вернулись за оставшимися. Уорсли с пятнадцатью помощниками взялся за буксировку двух лодок, их они тоже тащили по очереди. Это была тяжёлая работа и для собак и для людей, но когда первая часть груза была перенесена вперёд, на пути обратно было время и для небольшого отдыха. Мы пересекли две открытые трещины, в которых косатки демонстрировали свои уродливые морды, и к 5 часам вечера покрыли милю в северо-северо-западном направлении. Впереди состояние льда было неопределённым, с утра давление вызвало подвижки и дробление льда во всех направлениях. Поэтому я отдал приказ разбить лагерь на ночь на плоской льдине, которая, к сожалению, оказалась молодой и тонкой. Старый же лёд был под глубоким снегом и слишком неровным, чтобы организовать на нём лагерь. Хотя мы прошли только одну милю по прямой, в реальности с учётом поправок пройденный путь составил, по меньшей мере, две мили, а с учётом челночинья и до шести миль. Некоторые из собачьих упряжек покрыли, по крайней мере, и по десять миль. Я установил дежурство по палаткам с 6 вечера до 7 утра, по одному часу на каждого человека в каждой палатке по очереди.

Ночью выпал мокрый снег, и днища палаток промокли насквозь, так как температура поднялась до +25 градусов (-4 °C). Единственное, на что мы надеялись, так это что со временем температура опустится хотя бы до нуля, поверхность снега станет жёсткой, у нас не будет проблем с сыростью и наше оборудование не будет покрыто мягким снегом. Косатки шумели всю ночь, в 2 часа ночи от лагеря побежала трещина около 20 футов шириной. Под нами был очень тонкий лёд, достаточный чтобы быть пробитым косатками, если они облюбуют это сделать, но в пределах нашей досягаемости не было другого подходящего места и нам пришлось пойти на риск. С наступлением утра падающий снег был столь плотным, что мы не видели более чем на несколько десятков ярдов вперёд, и я решил лагерь пока не сворачивать. Путь через нагромождения льдин будет найти трудно, а рисковать лодками было нельзя. В 7 часов утра Рикенсон и Уорсли отправились обратно в Дамп Кэмп, чтобы забрать немного дерева и ворвани (жира) для огня, и через час у нас был хуш и по одному сухарю на каждого. В 10 часов утра Хёрли и Хадсон отправились в старый лагерь, чтобы принести немного дополнительного пеммикана для собак, поскольку изобилие тюленей здесь пока не наблюдалось. Потом, когда погода прояснилась, Уорсли и я прогулялись на запад и попытались найти приемлемый путь дальше. Большая льдина обещала довольно сносный путь, по крайней мере, ещё на милю к северо-западу, и мы пошли обратно готовиться к следующему переходу. Погода немного прояснилась, и после обеда мы сняли лагерь. Я взял Рикенсона, Керра, Вордье и Хадсона в качестве передовой бригады пробивать путь через торосные гряды. Следом шли пять собачьих упряжек. Упряжки Уайлда и Хёрли тащили катер и делали это великолепно. Им лишь однажды понадобилась помощь, на самом деле четырнадцать собак делали это так здорово, а может даже и лучше, чем восемнадцать человек. По мере продвижения к большой льдине лёд двигался и под нами и вокруг нас, там, где она граничила с льдинами меньше, образовывались подвижные складки льда, заполненные водой. Восхитительно то, что может сделать дюжина человек с кирками и лопатами. Мы смогли пробить дорогу через торосную гряду высотой с 14 футов за десять минут, сделав её ровной, ну или сравнительно ровной для прохождения санных упряжек и остальных групп.

ГЛАВА V. ОКЕАНСКИЙ ЛАГЕРЬ

Несмотря на влажность, глубокий снег и остановки, вызванные пробивкой пути через торосные гряды, нам удалось пройти большую часть мили до нашей конечной цели, хотя задержки и петляния снова сделали фактически пройденное расстояние ближе к шести милям. Я видел, что мужики выдохлись, и отдал приказ установить палатки под прикрытием двух лодок, которые предоставляли хоть какую-то защиту от влажного снега, покрывавшего всё вокруг. Пока мы занимались установкой палаток, один из матросов обнаружил образовавшуюся на парусе, лежащим на одной из лодок, небольшую лужицу с водой. Её было не так много, буквально по глотку каждому, но, как написал один человек в своём дневнике: «каждый увидел и попробовал чистую, и так своевременно найденную воду».

На следующий день было всё так же холодно, по-прежнему шёл влажный снег, и с рассветом, глядя на представшую окружающую действительность, и, учитывая небольшой результат, которого мы добились всеми нашими усилиями за последние четыре дня, я понял, что пройти большее расстояние невозможно. Помимо этого, учитывая свойство открывающихся каналов закрываться, а также наши возможности грести на северо-запад, где мы сможем найти землю, я решил подыскать более твёрдую льдину, и там встать лагерем до тех пор, пока условия не станут более благоприятными, чтобы предпринять вторую попытку вырваться из нашего ледяного плена. Руководствуясь этими соображениями, мы переместили наши палатки и всё наше снаряжение на толстую тяжёлую старую льдину приблизительно в полутора милях от места крушения и там основали наш лагерь. Мы назвали его «Океанский лагерь». Невероятно трудно было перетащить наши две лодки. Снежный покров был кошмарным, никто из нас прежде не видел ничего подобного. Порой мы проваливались по пояс, повсюду снег был на два фута глубиной.

Я решил сохранить наши ценные санные пайки, которые окажутся необходимыми в неизбежном путешествии на лодках, и, насколько это будет возможно, перейти на питание исключительно тюленями и пингвинами.

Часть людей была отправлена назад в Дамп Кемп, чтобы собрать как можно больше одежды, табака и всего остального, всего, что смогут найти. Однако мокрый снег, валивший в последние несколько дней, в сочетании с таянием и последующим уплотнением поверхности, в результате привёл к исчезновению многих вещей, оставленных в этом бедламе. Оставшиеся тем временем обустраивали быт, настолько, насколько позволяли условия «Океанского лагеря». Этот плавучий кусок льда с милю площадью вначале, а позже расколовшийся на меньшие и меньшие фрагменты, стал нашим домом на ближайшие два месяца. В течение этих двух месяцев мы совершали частые визиты в окрестности корабля и добыли много необходимой одежды, продуктов питания, а также некоторых ценных личных вещей, которые придали нам изрядный оптимизм на пути сквозь льды к спасению.

Заготовка пищи становилась самой важной задачей. Ну а так как мы должны были теперь существовать почти полностью на тюленях и пингвинах, которые обеспечивали нас как пищей, так и топливом, необходимо было сделать жировую печь. Она была в итоге очень хитроумно сделана из корабельного зольника, поскольку наш первый опыт с большой железной бочкой оказался безуспешным. На последней мы могли приготовить лишь хуш или рагу из тюленины или пингвинятины, поскольку она работала непонятно как, еда или подгорала, или готовилась только частично, и как бы мы голодны не были, есть полусырое мясо тюленя было не очень аппетитно. Как-то раз замечательная тушёная тюленина с двумя или тремя банками ирландского рагу, которое было спасено с корабля, упало в огонь через дно бочки, которое мы использовали как поверхность для установки котелка, прогоревшее из-за сильного жара огня снизу. В тот день каждому пришлось довольствоваться лишь одним сухарём и четвертью замёрзшей консервной банки солонины.

Новая же печь, которая служила нам во время нашего пребывания в «Океанском Лагере», была великолепна. Изрядно помучившись, в зольнике с помощью инструментов были проделаны два больших отверстия напротив друг друга в широкой или верхней части сопла. Внутрь одного из них вставили бочку, используемую как топку, другое отверстие служило для удержания нашего котла. Рядом с последним было сделано ещё отверстие, которое позволяло двум котелкам кипятиться одновременно, а также добавлен дымоход, собранный из банок от печенья и сделавший плиту очень эффективной, но совсем не элегантной. Позже кок обнаружил, что он может печь на этой плите что-то типа лепёшек или булочек, но был серьёзно ограничен в производстве дрожжами.

Следующим этапом была задача возвести хоть какой-то камбуз для защиты кока от суровой погоды. Группа Уайлда, которую я отправил обратно на корабль, вернулась, и среди прочих вещей, притащила почти целиком рулевую рубку. Она, дополнительно обшитая парусиной и с натянутым на стойках брезентом, стала очень удобным складом и камбузом. Куски обшивки палубы закрепили на реях, установленных вертикально в снег, эта конструкция вместе корабельным нактоузом представляла отличную смотровую площадку для наблюдения за тюленями и пингвинами. На эту платформу также водрузили мачту, на которой развевался Королевский флаг и вымпел яхт-клуба Роял Клайд.

Я провёл тщательную ревизию всех имеющихся запасов продуктов питания, их вес примерно определили с помощью простого балансира, изготовленного из куска дерева с привязанным на конце 60-ти фунтовым ящиком.

Собачьи упряжки под руководством Уайлда каждое раннее утро отправлялись на место крушения и люди делали всё возможное, чтобы спасти как можно больше ценных вещей с корабля. Это была чрезвычайно сложная задача, так как вся палуба в носовой части по левому борту была на фут под водой, а по правому борту на три. Тем не менее, им удалось добыть большое количество дерева и верёвок, а также некоторое количество еды. Хоть камбуз и был под водой, Бейквеллу удалось заполучить три или четыре котелка, оказавшиеся впоследствии бесценным приобретением. Целая куча ящиков муки и прочего провианта была уложена в одном из отсеков трюма, и мы не успели их вытащить наружу до того, как покинули корабль. Поэтому, определив как можно точнее ту часть палубы, которая непосредственно находилась над этими ящиками, мы принялись рубить большими ледовыми скребками дыру сквозь 3-дюймовые доски, которыми она была покрыта. Так как в этом месте корабль был под пятью футами воды и льда, это оказалась нелегко. Но, тем не менее, мы добились того, что отверстие получилось достаточно большим, чтобы некоторое количество ящиков всплыло вверх. Они были встречены с большим одобрением, и позже, пока мы работали, другие ящики постепенно поднимали вверх, помогая багром, и встречали либо приветственным гулом, либо вздохом разочарования, в зависимости от того, что в них находилось, что-то дельное или же излишество, типа желе. Для каждого человека сейчас большее значение имела калорийность, питательность и качество еды. Это было главным. Таким образом, мы пополнили наши скудные запасы двумя-тремя тоннами продовольствия, около половины из которых составляли такие продукты, как мука и горох, которых, впрочем, надолго не хватило. Это только кажется очень много, но по одному фунту в день на двадцать восемь человек это лишь на три месяца. До этого я уменьшил пайки до девяти с половиной унций в день на человека. Теперь, однако, они могли быть увеличены и «сегодня, впервые за десять прошедших дней, мы знали, что будем очень сыты.»

Я держал сани, упакованные специальным санными пайками, в полной готовности на случай непредвиденного движения, а на основе оставшейся провизии, с учётом добытых в перспективе тюленей и пингвинов, я рассчитал наиболее сбалансированный рацион, при котором наши драгоценные запасы муки использовались наиболее экономичным образом. Всех тюленей и пингвинов, которые появлялись в окрестностях лагеря, мы убивали для пополнения запасов продовольствия и топлива. Собачий пеммикан мы также добавили в наш неприкосновенный запас, и поэтому кормили собак добытой тюлениной, а точнее тем, что от неё оставалось после разделки. У нас было довольно немного посуды, так небольшие куски фанеры (venesta-wood) превосходно служили в качестве тарелок для тюленьих стейков, рагу и жидкости всех видов подавались в алюминиевых кружках, которые были по одной у каждого. Позже в качестве посуды были задействованы банки из-под желе и печенья.

Однообразие в еде, даже с учётом ситуации, в которой мы оказались, было тем, чего я стремился избежать, наш маленький запас деликатесов, таких как, например, рыбный фарш, консервированная сельдь, и т. д. тщательно экономился и растягивался на максимально возможное время. Мои усилия оказались не напрасны, один из членов экспедиции записал в своём дневнике: «Следует признать, что мы питаемся очень хорошо, особенно учитывая наше положение. Каждый приём пищи состоит из одного блюда и напитка. Сушёные овощи, если таковые имеются, идут в тот же котёл, что и мясо, и приготовленная еда представляет собой своего рода хаш (азу с овощами) или же просто тушёное мясо с салом пополам напополам. У нас есть только два котла и количество блюд, которые можно приготовить одновременно, ограничено, но, несмотря на это, мы всегда получаем достаточно. Горячий чай или какао с сухим молоком и сахаром обязательны.»

«Мы, конечно, очень ограничены в мучных продуктах, и, естественно, хотим их побольше. О хлебе не может быть и речи, и всё же, хоть мы экономим, сохраняя порции наших сухарей для нашего возможного путешествия на лодках, мучное едим в виде лепёшек, которые получаем от трёх до четырёх раз каждый день. Эти лепёшки изготавливаются из муки, жира, воды, соли и чуть-чуть разрыхлителя, тесто раскатывается в плоский круг и запекается в течение десяти минут на горячем листе железа над огнём. Каждая лепёшка весит от полутора до двух унций, и нам действительно повезло, что есть возможность их делать.»

Как-то раз во время еды были распределены несколько упаковок армейских сухарей, пропитавшихся морской водой. Они были в таком состоянии, что в другое время на них бы даже не взглянули, но нам, на нашем плавучем куске льда, за триста миль от земли и морской бездной под ногами, они на самом деле показались деликатесом. Палатка Уайлда даже сделала из них пудинг.

Хоть я и был вынужден жёстко экономить наши скудные запасы еды, я знал, как важно было сохранить у людей хорошее присутствие духа, и что депрессия, вызванная нашим окружением и неопределённым положением, может быть несколько сглажена увеличением продуктового рациона, по крайней мере до тех пор, пока мы более менее не обвыкнемся с нашим новым образом жизни. То, что это было успешным, отражено в их дневниках.

«День за днём пролетают как один. Мы работаем, болтаем, едим. Ах, как мы едим! Нет больше урезанных пайков, мы стали более привередливыми, чем были, когда впервые начали нашу „простую жизнь“, но всё равно, по сравнению с домашними запросами, мы определённо варвары и наша гастрономическая жадность не знает границ».

«Вся еда, которая приносится в каждую палатку, тщательно и аккуратно делится на несколько равных частей по числу людей в палатке. Кто-то один затем закрывает глаза или отворачивает голову и называет случайным образом имена, когда кок достаёт очередную порцию, спрашивая при этом: „Кому?“».

«Необъективность, естественно непреднамеренная, может быть, таким образом, полностью устранена, и каждый ощущает чувство справедливости, даже если смотрит немного с завистью на порцию другого человека, отличающуюся лишь в деталях от его собственной. Мы массово нарушаем Десятую Заповедь (Не желай … ничего, что у ближнего твоего, прим.), но так как мы все в одной лодке, то об этом никто не произносит ни слова. Мы вполне ясно понимаем чувства друг друга.»

«Это просто словно снова сесть за школьную скамью, также очень весело, до поры до времени!»

Позже, когда перспектива зимовки в паковом льду стала более очевидной, пайки были значительно сокращены. Но к тому времени все привыкли к этой мысли и относились к происходящему как само собой разумеющемуся.

Наше питание состояло теперь преимущественно из тюленей или пингвинов, либо варёных, либо жареных. Как написал один из членов команды:

«У нас сейчас достаточно еды, но при этом и не слишком много, каждый всегда голоден так, что готов съесть всё до последнего полученного кусочка. Еда дело важное, и всякая болтовня заканчивается до тех пор, пока не окончен хуш».

Наши палатки, особенно во время еды, становились довольно тесными.

«Для того чтобы жить в палатке без мебели требуется некоторая сноровка. Во время еды мы должны сидеть на полу, а есть в таком положении жутко как неудобно, куда лучше встать на колени и сесть на пятки, как это делают японцы».

Каждый человек в палатке по очереди назначался на один день дежурным «коком»:

«Слово „кок“ в привычном значении не совсем правильно, пока у нас есть полноценный камбуз, необходимости что-то готовить в палатке нет».

«В реальности всё, что нужно сделать, так это забрать два котелка на камбузе и отнести хуш и напиток в палатку, опустошить их до дна, затем помыть их и кружки. Нет, ложки и т. д. мы не мыли, каждый из нас держал ложку и перочинный нож в своём кармане. Мы просто вылизывали их до чистоты и убирали в карманы после каждого приёма пищи.»

«Наши ложки здесь одни из самых незаменимых вещей. Потерять свою ложку – это тоже самое, что беззубому потерять свои вставные зубы.»

За всё это время количество добытых тюленей и пингвинов было если и не избыточным, то уж всегда достаточным для удовлетворения наших нужд.

Охота на них была нашим повседневным занятием, группы наблюдателей рассылались в разные стороны на их поиски среди торосов и ледовых гребней. Когда кого-нибудь находили, то подавали сигнал, как правило привязанным к шесту шарфом или носком, ответный сигнал подавали из лагеря.

Затем Уайлд на собачьей упряжке отправлялся на охоту. Чтобы прокормить себя и собак требовался, по меньшей мере, один тюлень в день. Из тюленей преимущественно встречались крабоеды, а из пингвинов – императоры. 5 ноября, однако, был пойман Адели, который стал причиной многих дискуссий. «Дежурный в промежуток с 3 до 4 утра поймал пингвина Адели. Это первый пингвин такого вида, которого мы увидели с января, и это может говорить о многом. Это может означать, что где-то рядом с нами есть земля или же вскрылся огромный канал, но в настоящее время об этом можно только гадать.»

Ни поморники, ни антарктические буревестники, ни морские леопарды не были замечены за два месяца нашего пребывания в Океанском лагере.

Помимо ежедневной добычи пищи мы коротали время за чтением нескольких книг, которые нам удалось спасти с корабля. Величайшим сокровищем нашей библиотеки была часть «Энциклопедии Британника». Она постоянно использовалась для разрешения неизбежно возникающих споров. Как-то раз матросы затеяли очень жаркую дискуссию на тему Деньги и Обмен. В итоге они пришли к заключению, что Энциклопедия, так как она не совпадает с их взглядами, наверняка ошибочна.

«В описании каждого американского города, который когда-либо был, есть, или даже будет, полной и законченной биографии каждого американского государственного деятеля со времён Джорджа Вашингтона и ранее, энциклопедию трудно превзойти. Но из-за нехватки спичек мы были вынуждены использовать её для целей других, нежели чисто литературных, один гений обнаружил, что бумага её страниц пропитана селитрой, и теперь мы можем рекомендовать её как очень эффективную зажигалку.»

У нас также были несколько книг по исследованию Антарктики, том Браунинга и «Старый мореход» («Сказание о старом мореходе́» – поэма английского поэта Сэмюэла Колриджа, прим.). Во время чтения мы сочувствовали ему и задавались вопросом, что он сделал с альбатросом, он стал бы весьма полезным дополнением к нашей кладовой.

Более всего нас интересовали два вопроса, скорость дрейфа и погода. Уорсли, когда это было возможно, определял наши координаты по солнцу, и они убедительно доказывали, что дрейф нашей льдины почти полностью зависел от ветров и не так сильно от течений. Наши надежды, конечно, были на дрейф к северу, к краю пакового льда, чтобы затем, когда лёд станет достаточно разорванным, сесть в лодки и догрести до ближайшей земли. Мы начали блестяще, дрейфуя на север почти по двадцать миль за два-три дня под гул юго-западной вьюги. Однако постепенно мы замедлились, и, как показали последующие наблюдения, начали дрейф обратно на юг. Усилившийся северо-восточный ветер, который начался 7 ноября и продолжался двенадцать дней, на время остудил наш пыл, пока, однако, мы не выяснили, что кроме того, что переместились к югу на три мили, но и ещё и приблизились на семнадцать миль ближе к берегу. Это убедило нас в теории о том, что льды моря Уэдделла дрейфуют по часовой стрелке, и, что если мы сможем остаться на нашем куске льда достаточно долго, то, в конечном счёте, должны быть вынесены на север, где открытое море и путь к сравнительной безопасности.

Окружающий нас лёд не делал видимых подвижек. Единственным способом, которым мы могли определить, что двигались, была фиксация нашей широты и долготы путём наблюдения солнца и измерение относительной позиции айсбергов вокруг нас. Без этого, насколько позволял видимый дрейф, мы, по ощущениям, находились на твёрдой земле.

В течение следующих нескольких дней мы хорошо продвинулись, продрейфовав семь миль к северу на 24 ноября и ещё семь миль в последующие сорок восемь часов. Все были очень рады узнать, что хотя всё это время ветер и был преимущественно юго-западным, нас не сильно отнесло на восток. Земля лежала на западе, поэтому, если бы нас относило на восток, мы должны были оказаться в центре моря Уэдделла и наши шансы достичь земли значительно уменьшались.

Средняя скорость дрейфа была невысокой и довольно много разнообразных расчётов были сделаны на предмет, когда же мы достигнем края пакового льда. 12 декабря 1915-го один человек написал: «Как только мы пересечём Полярный круг, то сможет показаться, что мы находимся практически на полпути домой, а при попутных ветрах мы сможем пересечь его ещё до Нового Года. Дрейф по три мили в день способствует этому, мы часто проходим их в течение трёх или четырёх последних недель».

«Сейчас мы находимся только в 250 милях от острова Паулета, слишком далеко к востоку от него. Мы приближаемся к широтам, в которых находились в это же время в прошлом году на пути к югу. Корабль покинул Южную Джорджию всего лишь год и неделю назад и достиг этой широты, плюс-минус четыре пять миль от нашей сегодняшней позиции, 3 января 1915-го, пересекая Полярный круг в канун Нового Года.»

Таким образом, спустя год непрерывной борьбы со льдом, мы вернулись, испытав много странных поворотов колеса фортуны к почти той же широте, которой достигли с такими высокими надеждами и чаяниями двенадцать месяцев назад, но в каких разных условиях мы сейчас! Наш корабль разрушен и потерян, а мы дрейфуем на куске льда, отданные на милость ветров. Однако, несмотря на отдельные неприятности из-за неблагоприятных ветров, наш дрейф был в основном удовлетворительным, и это долгое время оставляло людей в хорошем расположении духа.

Поскольку дрейф, главным образом, зависел от ветров, то все с пристрастием наблюдали за погодой, Хасси, метеоролог, делал прогнозы каждые четыре часа, а иногда даже чаще. Метеостанция, включавшая термометры и барограф, была сооружена на вмороженном в лёд столбе, показания снимались каждые четыре часа. Когда мы покидали корабль, погода стояла холодная и ненастная, настолько неблагоприятная, что совсем не располагала к нашей попытке двигаться дальше. Наши первые дни в Океанском лагере были прожиты в тех же условиях. Ночью температура падала до нуля, шёл снег, наметавший огромные сугробы. Были введены поочерёдные часовые дежурства, а в такую погоду это было занятием не из лёгких. Дежурный должен был постоянно следить за разломами льда или любыми внезапными изменениями в ледовой обстановке, а также присматривать за собаками, которые часто в ранние утренние часы становились беспокойным, капризными и вздорными. К концу часа дежурный был очень рад уползти обратно в свой скованный морозом, но сравнительно тёплый спальный мешок.

6 ноября серая мгла сменилась завывающей юго-западной вьюгой, со снегом и низкой позёмкой. Все были вынуждены искать убежище в палатках. Везде намело глубокие сугробы, похоронившие сани и провизию на глубину двух футов и угрожавшие порвать тонкую ткань палаток. Снег пытался даже проникнуть даже сквозь вытяжку палатки, которая была своевременно заткнута запасным носком.

Вьюга продолжалась в течение двух дней, один человек написал: «Метель продолжались всё утро, но к полудню прояснилось, а вечером и вовсе было прекрасно, но мы бы и дальше слушали порывы метели с её сугробами и холодным влажным ветром, ибо мы продрейфовали к северу только за одну ночь около одиннадцати миль».

В течение следующих четырёх дней стояла хорошая ясная и тёплая погода, но, правда, в тени было прохладно. Как правило, температура опускалась ниже нуля, но в эти прекрасные солнечные дни каждая возможность использовалась для того, чтобы хоть немного просушить наши спальные мешки и прочие вещи, отсыревшие от попавшего во время бури снега, а затем растаявшего от тепла наших тел. Яркое солнце, казалось, всех воодушевило.

На следующий день задул северо-восточный ветер, поднявший температуру до +27 градусов (-3 °C) – всего на 5 градусов ниже точки замерзания. «Такие высокие температуры не всегда несут тепло, которое должно быть ассоциируется с термометрической шкалой. Они, как правило, сопровождаются хмурым пасмурным небом и влажным промозглым ветром. Южные ветра хотя и холоднее, но почти всегда сопровождаются солнечными днями с чистым голубым небом.»

Температура продолжала расти, достигнув 33 градусов (+1 °C) 14 ноября. Оттепель, вызванная столь высокой температурой, вызвала губительный эффект на поверхности нашего лагеря. «Поверхность ужасна! – не то, что бы влажная, скорее непредсказуемая. Каждый шаг требует осторожности. Пару шагов всё хорошо, но потом нога вдруг внезапно проваливается на пару футов, пока не доходит до жёсткого слоя. Ты пробираешься вперёд шаг за шагом, словно чистильщик Портсмутской канализации, который надеется постепенно вылезти на поверхность. Это повторяется раз за разом под аккомпанемент всех мыслимых ругательств, которые только можно вспомнить. Это происходит из-за того, что тёплый воздух образует на поверхности снега капли воды, которые стекают немного вниз и, попадая на холодные слои снега, вновь замерзают, образуя, таким образом, пористую ледяную структуру вместо мягкого, порошкообразного гранулированного снега, к которому мы привыкли».

Столь высокие температуры сохранялись в течение нескольких дней и, когда небо было чистым и светило солнце, а изредка это случалось, было невыносимо жарко. Пятеро человек, которые отправились забрать кое-какое снаряжение в окрестностях корабля, вообще шли только в брюках и фуфайках, было настолько жарко, что они даже боялись получить солнечный удар, и опустили козырьки фуражек, чтобы прикрыть шеи. Рукава их фуфаек были закатаны по локти, и позже руки стали красными и загорелыми. Температура тогда была 26 градусов, 6 градусов ниже точки замерзания. За пять или шесть дней, в течение которых светило солнце, большинство нашей одежды и спальных мешков удалось более-менее просушить. 21 ноября пошёл снег с дождём, и единственное, что хоть как то скрашивало этот дискомфорт, так это задувший южный ветер.

Позже ветер сменился на западный, а в 9 вечера выглянуло солнце. В это время, ближе к концу ноября, в полночь всё ещё светило солнце. Вскоре задул «трижды благословенный южный ветер», взбодривший нас и ставший причиной следующей заметки в одном из дневников:

«Сегодня самый прекрасный день из тех, что мы провели в Антарктике – ясное небо, нежный, тёплый южный бриз и искрящееся солнце. Мы воспользовались этим, чтобы перетряхнуть палатки, почистить, просушить и проветрить подстилки под днища палаток и спальные мешки.»

Я встал в 4 утра на дежурство и представшее моему взору зрелище было действительно завораживающим. Открывшаяся передо мной картина представляла собой обширную панораму ледовых полей, рассечёнными здесь и там небольшими обрушившимися каналами и пятнами многочисленных величественных айсбергов, частично залитых солнцем, а частично окрашенных серыми тенями пасмурного неба.

Мы как один зачарованно наблюдали за чёткой демаркационной линией между светом и тенью, которая постепенно приближалась всё ближе и ближе, понемногу освещая торосистый рельеф ледового поля, пока, наконец, она не дошла до нас, переполошив весь лагерь свечением яркого солнца, которое продолжалось почти весь день.

«Днём один или два раза прошёл градообразный снег. Вчера мы также столкнулись с редкой формой снега, или даже скорее, осадками в виде ледяных игл, очень похожих на небольшие волоски около дюйма длиной».

«В обед в палатках было настолько тепло, что мы распахнули для вентиляции все пологи, но такое случается не часто, и ради тепла иногда приходится терпеть немного спёртый воздух. Вечером ветер посвежел и сменился на самый лучший, юго-восточный.»

В эти прекрасные, ясные солнечные дни наблюдались удивительные миражи, подобные возникающим в пустыне. Одни огромные айсберги висели в воздухе с видимым отчётливым разрывом между их основанием и горизонтом, другие были странно искажены во всякого рода странные и фантастические образы, при этом много раз изменяясь в размерах. В дополнение к этому чистый блестящий белый снег и лёд порождали картину, которую невозможно описать словами.

Позже свежий юго-западный ветер принёс мягкую пасмурную погоду, вероятно вызванную вскрывшимся паком в этом направлении.

На случай внезапного раскола льда и иной чрезвычайной ситуации я принял меры для экстренного перемещения лагеря. Был проведён инструктаж, где каждому человеку определили его место и обязанности, всё было организовано так, что менее чем за пять минут с момента подачи сигнала опасности собирались палатки, вещи и продовольствие и вся команда была готова к движению. Я также окончательно выяснил душевное и физическое состояние команды. Время, проведённое Океанском лагере, не было безоблачным. Потеря корабля значила для нас больше, чем можно выразить словами. После того, как мы обосновались в Океанском лагере, «Эндьюранс» по-прежнему оставался в ледяных объятьях, и только корма и бак были погребены безжалостным паком. Спутанная масса верёвок, такелажа и рангоутов делала картину его гибели ещё более унылой и удручающей.

Поэтому наступило какое-то душевное облегчение, когда кораблю пришёл окончательный конец.

«21 ноября 1915. Вечером, когда мы лежали в своих палатках, мы услышали, как Босс крикнул: „Он тонет, парни!“. В секунду мы выскочили наружу и забрались на смотровую вышку и другие точки обзора, и, разумеется, устремили взоры на наш бедный корабль в полутора милях отсюда, бьющийся в предсмертной агонии. Он пошёл на дно с бака, подняв в воздух корму. Затем стал быстро погружаться, и лёд закрылся над ним навсегда. Это видение вызвало отвратительное ощущение, пусть без мачт и полностью разрушенный, он всё равно, казалось, связывал нас с внешним миром. Без него наши лишения показались более подчёркнутыми, а наше одиночество более полным. Потеря корабля пронесла слабую волну депрессии сквозь лагерь. Никто ничего не говорил, мы не были виновны в появившихся сентиментальных чувствах. Когда он беззвучно нашёл своё последнее пристанище подо льдом, на котором мы сейчас стояли, казалось у каждого всплыли в голове многие связанные с ним внутренние ассоциации. Когда каждый знал каждый уголок и закоулок своего корабля, вновь и вновь помогал ему в борьбе и отдавался этому полностью, реальное расставание не могло обойтись без этого пафоса, какого-то внутреннего опустошения, и я сомневаюсь в том, что среди нас был хоть один человек, который бы не ощутил эмоций, когда Сэр Эрнест, стоя на вершине смотровой вышки грустно и тихо сказал: „Его больше нет, парни“».

«Однако должен сказать, что мы не впали надолго в депрессию, и, вскоре, каждый был как обычно. Из палаток раздавался смех, и даже Босс, схлестнувшийся с завхозом из-за размера порций сосисок, настаивал на том, что должно быть по две каждому, потому что они слишком малы, а не по полторы, как настаивал завхоз.»

Психологический эффект от небольшого увеличения рационов вскоре нейтрализовал любую тенденцию к падению духа, но из-за установившейся высокой температуры наши спальные мешки и одежда были постоянно влажными. Ботинки при ходьбе хлюпали, и мы жили в состоянии вечно мокрых ног. К ночи, с понижением температуры, облака пара поднимались от наших влажных мешков и обуви. Ночью, поскольку становилось всё холоднее, пар конденсировался в виде инея на внутренней поверхности палатки и снегом осыпался вниз прямо на нас, если кому-то случалось нечаянно задеть палатку. Также теперь было нужно быть крайне осторожным на прогулках, довольно часто лишь только тонкая корка льда и снега прикрывала проталины в льдине, в которые многие по неосторожности проваливались по пояс. Эта постоянная влажность, однако, казалось не вызывала особого эффекта, ну или, возможно, не была столь очевидной на фоне перспективы скорого освобождения.

Северо-западный ветер 7 и 8 декабря немного замедлил наше продвижение, и у меня были основания полагать, что он поможет вскрыться льду и сформироваться каналам, по которым мы сможем вырваться в открытое море. Поэтому я приказал попрактиковаться в спуске лодок на воду, укладке в них пищи и снаряжения. Тренировка прошла очень хорошо. Мы спустили шлюпку с льдины в канал, который пробежал вдоль её края, и лодка понеслась по воде «словно птица», как отметил один матрос. Наши надежды на скорейшее освобождение были высоки. Неожиданно началась снежная буря, усилившаяся на следующий день и превратившая палатки и упаковочные ящики в один большой сугроб. 12 декабря она немного ослабла и повернула к юго-востоку, а на следующий день прекратилась, но хороший устойчивый ветер с юга и юго-запада продолжал относить нас на север.

«15 декабря, 1915. Продолжающиеся южные ветра превышают наши самые смелые надежды и пропорционально поднимают настроение. Перспективы не может быть лучше, чем сейчас. Окружение нашей льдины постоянно меняется. Уже несколько дней мы почти окружены небольшими открытыми протоками, мешающими нам перейти на соседние льдины.»

Ещё через два дня наша фортуна нам изменила, и сильный северо-восточный ветер принёс «собачий холод» и отнёс нас обратно на три с четвертью мили. Вскоре, однако, ветер опять сменился на южный и юго-западный. Столь высокие температуры в сочетании с сильными переменчивыми ветрами, с которыми мы сталкивались последнее время, навели меня на мысль, что лёд вокруг нас подтачивается и ломается и что момент нашего освобождения из ледяной пасти Антарктики не за горами.

20 декабря после предварительного обсуждения с Уайлдом, я сообщил всем, что намереваюсь попытаться сделать марш-бросок на запад, чтобы сократить расстояние между нами и островом Паулета. Гул радостного возбуждения пронёсся над лагерем, и каждому не терпелось отправиться в путь. На следующий день я отправился на собаках с Уайлдом, Крином и Хёрли на запад разведать маршрут. Пройдя около семи миль, мы поднялись на небольшой айсберг и с него увидели протяжённую, насколько хватало взгляда, последовательность огромных плоских льдин от полумили до мили в поперечнике, отделённых друг от друга торосными грядами, которые, как казалось, легко проходимы с помощью шанцевого инструмента. Единственным местом, обещавшим вызвать изрядные трудности, был очень разорванный трещинами участок длиной около полумили между старой льдиной, на которой мы находились и первой серией молодых плоских льдин.

Из-за этого мы перенесли Рождество на 22 декабря, и большинство наших небольших остатков роскоши был съедены на рождественском банкете. Мы не могли взять всё это с собой, и поэтому, впервые за последние восемь месяцев, наелись до отвала. Анчоусы в масле, запечённые бобы и тушёная зайчатина составили славную смесь, о какой мы и не мечтали со школьных времён. Все работали с высокой отдачей, упаковывая и перепаковвывая сани и размещая груз, который мы собирались взять с собой, в различные мешки и ящики. Когда я смотрел на одухотворённые лица мужиков, то надеялся, что на этот раз судьба будет благосклоннее к нам, чем в нашей последней попытке прорыва через льды к безопасности.

ГЛАВА VI. МАРШ-БРОСОК

Все, за исключением ночного дежурного, легли спать в 11 вечера, а в 3 часа утра 23 декабря проснулись для того, чтобы перетащить на санях по скованному ночным холодом насту две шлюпки, Джеймс Кэрд и Дадли Докер, через опасную зону трещин до ближайшей молодой льдины. Мы стартовали в 4.30 утра после горячего кофе в плотном морском тумане, пришедшем с запада.

Лодки перетаскивали по очереди, и по извилистому и тщательно вымеренному пути сквозь битый лёд мы их благополучно перенесли через опасную зону.

Затем мы вернулись в Океанский лагерь за палатками и оставшимися санями, а после разбили стоянку у шлюпок в одной с четвертью миле от него. На обратном пути мы добыли большого тюленя, который обеспечил нас и собак свежим мясом. По прибытии на стоянку мы поужинали холодной консервированной бараниной с чаем и улеглись в 2 дня. Я принял решение спать днём, а двигаться ночью, чтобы воспользоваться преимуществом более низкой температуры и, следовательно, более твёрдым настом.

В 8 вечера все встали и после перекуса из холодной баранины с чаем марш-бросок продолжился. Большой открытый канал вынудил нас остановиться в 11 ночи, после чего мы разбили лагерь и улеглись спать без еды. К счастью, в это время погода была ясная и тёплая. Несколько человек спали под открытым небом с самого начала нашего путешествия. Но как-то ночью начался небольшой снегопад, приведший немедленно к понижению температуры. Уорсли, который повесил свои штаны и носки на лодку, нашёл их скованными льдом и поэтому жёсткими, и ему было весьма болезненно быстро натянуть их ранним утром. Я очень переживал из-за этой временной задержки в самом начале пути, тогда, когда мы должны были приложить все усилия, чтобы освободиться. Днём Уайлд и я прошли на лыжах до трещины и обнаружили, что она снова закрылась. На обратном пути мы промаркировали наш путь небольшими флажками. Теперь каждый день, после того как все ложились спать, Уайлд и я будем уходить вперёд на пару миль или около того, чтобы разведать маршрут на следующий день, маркируя его кусками дерева, банками и маленькими флажками. Мы выбирали путь, который может и был окольным, но был ровным и наименее заторошен. Торосные гряды по возможности огибались, там, где это было невозможно, искались и помечались наиболее подходящие места, чтобы сделать гать из ледяных блоков через канал или брешь в торосной гряде. В обязанности каюров входила, таким образом, подготовка пути для тех, кто шёл позади с тяжёлыми лодками. Лодки тащили поочерёдно, передвигаясь в среднем по 60 ярдов. Я не хотел, чтобы они были разделены слишком большим расстоянием, и если под одной из них треснет лёд, то мы должны были успеть достигнуть той, что осталась позади. Каждые плюс-минус двадцать ярдов мужики останавливались перевести дух, а самым приятным зрелищем для них было увидеть натянутый на вёслах тент, который означал, что повар начал готовить еду, и что, по меньшей мере, гарантирован временный привал. Таким образом, группа, тащившая лодки, проходила маршрут туда-обратно три раза. Собачьи упряжки мотались туда-сюда по два, а некоторые по три раза. Собаки были великолепны. Без них мы не смогли бы перевезти и половины тех припасов и снаряжения, которые перетащили.

Мы легли спать в 7 часов вечера, а в 1 час ночи следующего дня, 25-го, на третий день нашего марша позавтракали санным рационом. В 2 ночи мы снова были в пути. Мы пожелали друг другу счастливого Рождества и мысленно тем, кто остался дома. Мы также в тот день живо обсуждали вопрос, «обедая» чёрствой тонкой пресной лепёшкой с кружкой жидкого какао, чем же родные отмечают праздник дома.

Все были очень радостны. Перспектива освобождения от однообразия жизни на льдине поднимала наш дух. Один человек написал в своём дневнике: «Это тяжёлая, монотонная, но весёлая жизнь, это переходы и ночёвки, ни умыться, ни помыться, не раздеться, не сменить одежду. Мы худо-бедно едим, пропитаны гарью, спим почти на голом снегу и отдаёмся работе настолько, насколько человеческое тело способно сделать на минимуме пищи».

Мы шли до половины двенадцатого, сделав одну остановку в 6 часов утра. После ужина тюленьим стейком с чаем завалились спать. Поверхность льдины сейчас была просто ужасна. Высокая температура в течение дня сделала верхние слои снега очень мягкими, и тонкий наст, который образуется ночью, был не в состоянии выдержать даже вес человека. Поэтому при каждом сделанном шаге мы проваливались по колено в мягкий сырой снег. Периодически кто-то проваливался в отверстия во льду, предательски скрытые покрывалом снега, и его приходилось вытягивать за стропу. Солнце палило нещадно, многие страдали от потрескавшихся губ.

В этот день мы убили двух тюленей. Уайлд и Маклрой, которые отправились на охоту, получили непередаваемые ощущения, когда вышли на разорванный подтаявший лёд, и увидели в нескольких ярдах от себя трёх косаток, которые двигали своими уродливыми головами словно в ожидании банкета.

На следующий день, 26 декабря в 1 час ночи мы снова тронулись в путь. «Поверхность гораздо лучше, нежели была в последние несколько дней, и это самое главное. Маршрут, однако, проходит по очень заторошеным льдинам и нужно много работать кирками и лопатами, чтобы сделать его проходимым для саней с лодками. Этим занимались посменно восемнадцать человек под руководством Уорсли. Это невероятно тяжёлая работа.»

В 5 часов утра, после неприлично короткого перехода мы остановились у широкого открытого канала. Пока мы ждали его закрытия, выпили чай с двумя небольшими лепёшками, но к 10 утра никаких признаков к закрытию канала не появилось и мы легли спать.

В течение дня шёл небольшой снег, и у тех, кто спал снаружи, спальные мешки стали довольно влажными.

В 9.30 часов вечера мы опять тронулись в путь. Я, как обычно, шёл первым вместе с коком и его помощником, таща небольшие сани с печкой и всеми кухонными принадлежностями. Этих двоих, чёрных от сажи как два Могавских министреля (Mohawk Minstrels, ск. всего герои одноимённого фильма 1897 г.), прозвали «Поташ и Перламутр» (герои рассказов Монтегю Гласса нач. 20 века). Следом шли собачьи упряжки, которые вскоре обгоняли нас, а замыкали кортеж две лодки. Если бы не эти неудобные в транспортировке лодки, мы могли бы двигаться вперёд с очень приличной скоростью, но мы не могли бросить их ни при каких обстоятельствах. Мы и так оставили одну шлюпку Стэнкомб Уиллс в Океанском лагере и оставшиеся две едва вместят всю партию, когда мы покинем льды.

Мы сделали до наступления ночи приличный переход в полторы мили, прежде чем в час остановились на «обед», а потом ещё милю, и в 5 часов утра разбили лагерь у небольшого пологого айсберга.

Блэки, один из псов Уайлда, охромел и не мог ни тянуть, ни идти в ногу со стаей, даже когда его освободили от сбруи, поэтому его пришлось пристрелить.

В девять часов вечера 27-го, мы снова были в пути. Пересечение первых двухсот ярдов отняло у нас около пяти часов из-за необходимости пробивать путь через многочисленные торосные гряды и гатить каналы. К тому же заснеженная поверхность была очень раскисшей, так что наше продвижение было крайне медленным и утомительным. Нам удалось пройти ещё три четверти мили до обеда, и ещё милю на запад по очень заторошенной льдине, прежде чем мы разбили лагерь в 5.30 утра. Гринстрит и Маклин убили и притащили огромного тюленя Уэдделла весом около 800 фунтов и двух императорских пингвинов, которые стали отличным пополнением наших припасов.

Я поднялся на небольшой наклонный айсберг неподалёку. Местность в направлении дальнейшего движения была сильно разорвана. Огромные открытые каналы пересекали льдины под всеми углами, и всё это выглядело очень бесперспективно. Уайлд и я как обычно вышли на поиск дальнейшего пути, но и это оказалось нереально.

«Декабрь, 29. После дальнейшей рекогносцировки лёд впереди оказался непроходим, так что вчера в 8.30 вечера при всеобщем разочаровании, вместо того, чтобы двигаться вперёд, мы были вынуждены вернуться на полмили назад к прочной льдине, на которой в 10 часов вечера разбили лагерь и легли спать. Несмотря на уныние, дополнительный сон был необходим.»

Ночью через льдину пробежала трещина, и мы торопливо переместились на крепкую старую льдину приблизительно в полутора милях к востоку от нашего нынешнего положения. Окружавший нас лёд был теперь слишком разбитым и мягким для саней, но, тем не менее, открытой воды, достаточной для того чтобы безопасно спустить лодки не было. Мы находились на марше семь дней, питание было ограниченным, люди были ослаблены. Они выдохлись от тяжёлой тягловой работы на раскисшем снегу, а запасы санных рационов были очень небольшими. Мы прошли всего семь с половиной миль по прямой и при такой скорости нам бы понадобилось более трёхсот дней, чтобы добраться до земли далеко на западе. Так как пищи у нас было только на сорок два дня, поэтому особой альтернативы не было, и мы должны были смириться с тем, что вновь разобьём лагерь на льдине и будем терпеливо дожидаться более благоприятных условий для следующей попытки выбраться. Мы сгрузили наши излишки провизии, неприкосновенные санные пайки держали уложенными на сани, и перенесли всё, что смогли из нашего старого, но теперь брошенного Океанского лагеря.

Наш новый дом, который мы занимали в течение почти трёх с половиной месяцев, мы назвали «Лагерем терпения».

ГЛАВА VII. ЛАГЕРЬ ТЕРПЕНИЯ

Апатия, которая, как казалось, завладела некоторыми мужчинами из-за разочарования в своих надеждах, вскоре рассеялась. Ежедневно в разные стороны на поиски тюленей и пингвинов посылались группы охотников. У нас, помимо неприкосновенного запаса санных пайков, оставалось около 110 фунтов пеммикана, включая собачий, и 300 фунтов муки. Кроме этого было немного чая, сахара, сушёных овощей и сала. Я послал Хёрли и Маклина в Океанский лагерь для того, чтобы привезти оставленное там продовольствие. Они вернулись с очень хорошей добычей, в том числе со 130-ю фунтами сухого молока, где-то 50-ю фунтами собачьего пеммикана и джема, несколькими банками консервированного мяса. Когда они были примерно в полутора милях от нас, их голоса были вполне слышимы, настолько прозрачен был воздух.