Юг! История последней экспедиции Шеклтона 1914-1917 годов

«Эндьюранс» прошёл вдоль края этого ледяного потока около семнадцати миль. Ледник рассекали огромные трещины и высокие вздымающиеся хребты, которые прослеживались в направлении поднимающегося на высоту 1000 или 2000 футов ледяного склона. Некоторые заводи в его окончании были заполнены гладким льдом, усеянным тюленями и пингвинами. В 4 часа утра 16-го мы достигли края другого большого материкового ледника. Лёд, казалось, стекал с низких холмов и был сильно разрушен. Утёсы были от 250 до 350 футов высотой, поверхность льда на две мили вглубь земли была, вероятно, около 2000 футов. Ярко выраженная линия прилива высотой около 6 футов на фронтальной части ледяных башен указывала, что он лежал на дне. Мы проследовали вдоль края этого огромного ледника 40 миль, а затем, в 8.30 утра, были задержаны твёрдым паковым льдом, который, казалось, сцепился с прибрежными айсбергами. Глубина в двух кабельтовых от ледника была 134 сажени. Дальнейшее продвижение в этот день было невозможным, в полдень мы находились на 76,27° ЮШ и 28,51° ЗД, получилось, что мы прошли 124 мили к юго-западу за предыдущие двадцать четыре часа. День прошёл не без происшествий. Окружающие нас айсберги были очень большие, некоторые более двухсот футов высотой, часть из них, судя по приливным отметкам, прочно сидели на мели. Шельфовый ледник, протянувшийся к северо-западу, был около 25 миль длиной. Мы протискивали корабль через гряду небольших айсбергов, из которых Вордье (Джеймс Вордье – геолог) выудил пару крупных кусков биотита гранита. Пока «Эндьюранс» медленно шёл вперёд впритирку с айсбергом послышался громкий грохот, и геологу пришлось немедленно вскарабкаться на борт. Группа этих айсбергов была особенно хорошо исследована, они оказались фрагментами морённого ледника. Позже днём восточный ветер усилился до штормового. Мимо нас со скоростью около двух узлов проплывали куски льдин, а пак с подветренной стороны начал быстро ломаться. Айсберг с низкой осадкой вошёл в разламывающийся пак и, столкнувшись с двумя большими припайными льдинами, оттолкнул их от берега. Все трое как в игре в шары разошлись в разные стороны. Мы укрылись под прикрытием большого сидящего на мели айсберга.

Метель, с востока-северо-востока вынудила нас остаться у айсберга весь следующий день (воскресенье, 17 января). Погода стояла ясная, но сильный ветер поднимал с земли плотные облака снега и большую часть времени скрывал береговую линию. «Земля, видимая в прозрачном воздухе, оказалась выше, чем мы думали накануне, вероятно она поднимается до 3000 футов у начала ледника. Побережье Кэрда, как я назвал его, соединяет Землю Котса, которую открыл Брюс в 1904 году с Землёй Луитпольда, открытой Фильхнером в 1912-м. Его северная часть структурно схожа с Землёй Котса. Передний край – пульсирующий барьер, выступающая часть могучих ледников, сползающих наружу с возвышенностей внутренней части Антарктического континента, по всей видимость покрывающих низкие холмы, равнины и мелководные моря, как некогда великий Арктический ледник северную Европу. Поверхность барьера, видимая с моря, имеет слабый золотисто-коричневый цвет. Он обрывается, как правило, ледяными утёсами высотой от 10 до 300 футов, но в очень немногих местах, ниспадает вровень с уровнем моря. Ледяные утёсы имеют ослепительную белизну с удивительными голубыми оттенками. Далеко вглубь земли видны высокие склоны, кажущиеся скорее бледно-синими или бледно-золотистыми кудрявыми облаками. Эти далёкие склоны становятся ближе и чётче по мере продвижения к юго-западу, но и ледяные утёсы барьера становятся всё выше и, по-видимому, устойчивей. Сейчас мы находимся недалеко от границы Земли Луитпольда. В южной оконечности Побережья Кэрда ледниковый покров имеет волнообразный характер, он обрывается вниз крутыми склонами огромных ледников, ощетинившись гребнями, остроконечными башнями и тысячами трещин. На всём протяжении побережья мы не видели ни клочка земли или скал. Хоть бы один нунатак внёс разнообразие в унылый пейзаж льда и снега. Но всё равно, простирающиеся вверх к горизонту ледовые склоны, гребни, террасы, трещины, которые появляются по мере приближения к морю, многое говорят о холмах и долинах, лежащими под ними.»

«Эндьюранс» пробыл под прикрытием айсберга до 7 часов утра 18 января. Буря на время стихла, и мы пошли под парусом к юго-западу сквозь канал, что открылся у переднего края ледника. Мы огибали глетчер до 9.30 утра, пока он не оборвался двумя заливами, открытыми с северо-запада и защищёнными сидящими на мели айсбергами с запада. Побережье за ними уходило на юго-юго-запад полого поднимающимися склонами.

«Пак вынудил нас идти на запад 14 миль по протяжённому каналу из труднопроходимой мешанины обломков больших ледяных глыб и гроулеров. Мы идём только под фор-марселем, двигатель остановлен для защиты гребного винта. Канал вывел нас в открытую воду, по которой мы прошли 24 мили на курсе 50 градусов ЮЗ. Затем мы снова столкнулись с паком, который вынудил нас пройти на северо-запад 10 миль, прежде чем мы вошли в тяжёлую шугу вперемешку с обломками крупных разрушенных льдин. Пак изменился. Льдины очень толстые и покрыты глубоким снегом. Обломки, плавающие между льдин, также толстые и тяжёлые, и мы не можем идти сквозь него без большого расхода мощности, разве что только на короткие расстояния. Поэтому мы легли в дрейф в ожидании вскрытия пака и прекращения северо-восточного ветра.»

Утром 19-го мы находились на 76,34° ЮШ и 31,30° ЗД. Погода стояла хорошей, но обстановка не изменялась. Ночью лёд сомкнулся вокруг корабля, открытая вода не просматривалась во всех направлениях. Несколько каналов были замечены лишь с топ-мачты. Промер глубины дал 312 саженей, пробы грунта – грязь, песок и гальку. Слабые очертания земли были видны на востоке. Мы ждали, пока условия улучшатся, и учёные воспользовались удобным случаем, чтобы получить биологические и геологические образцы. Ночью внезапно задул штормовой северо-восточный ветер, и 20-го выяснилось, что корабль находился в плотном окружении льда. Сплошной паковый плотный лёд окружал всё вокруг «Эндьюранс» настолько далеко, насколько было видно с топ-мачты. В обстановке ничего не менялось, и в этот, и в последующие дни мы с возрастающей тревогой просто ждали. Восточно-северо-восточный штормовой ветер, который вынудил нас укрыться за сидящим на мели айсбергом 16-го января, сменился на северо-восточный и продолжался с разной интенсивностью до 22-го числа. Очевидно, что этот ветер согнал лёд в бухту моря Уэдделла, и корабль теперь дрейфовал на юго-запад вместе с окружающими его льдинами. Незначительное волнение льда вокруг корабля стало угрожать рулю 21-го, и нам пришлось срезать лёд ледовыми пилами, этими тяжёлыми кусками железа с 6-футовыми деревянными рукоятками. Мы поддерживали пар в котлах в готовности начать движение, как только представится удобный случай. 22-го января земля находилась в поле видимости на востоке и юге приблизительно в шестнадцати милях. Прибрежный лёд, казалось, был с ледяными башнями на всём протяжении, но тут и там его склоны спускались вниз до уровня моря. Крупные, рассечённые трещинами террасы, параллельные побережью, показывали, где ледник движется вниз через перегибы долины. Внутренний лёд казался большей частью волнистым, гладким, медленно стекающим вниз, но многие трещины, возможно, были скрыты от нас лежащим на поверхности снегом или отсутствием теней. Я полагал, что земля возвышается до высоты 5000 футов на сорок или пятьдесят миль вглубь материка. Точная оценка высоты и расстояний в Антарктике всегда трудна благодаря чистому воздуху, монохромной окраске и обманчивым эффектам миража и преломления света. Земля, поднимающаяся вверх на юге, где мы видели её линию или край ледяного щита, возможно, была и в семидесяти милях, а возможно ещё дальше.

В воскресенье 24 января стоял ясный солнечный день, с мягким восточным и южным ветром. Открытой воды не было видно с топ-мачты, но были видны небольшие её отсветы в небе на западе и северо-западе. «Впервые за десять дней ветер сменился с северо-восточного и восточного, из которых пять дней он был штормовым. Очевидно, что лёд стал плотно сжат в этом секторе и теперь мы должны терпеливо ждать, пока либо южный шторм, либо что-то ещё вскроет лёд. Мы медленно дрейфуем. Днём наше положение 76,49 градусов южной широты, 33,51 западной долготы. Уорсли и Джеймс, работая на льдине с магнитометром Кью, обнаружили погрешность в шесть градусов на Запад». Незадолго до полуночи в пятидесяти ярдах от корабля открылась протока в пять ярдов шириной и с милю длиной. Трещина расширилась до четверти мили к 10 утра 25-го и в течение трёх часов мы пытались заставить корабль войти в эту протоку при помощи двигателя и всех поднятых парусов. Единственным результатом стало освобождение руля ото льда, и, убедившись в тщетности дальнейших попыток, я их прекратил. Позже днём Крин (Том Крин – второй помощник) и ещё двое человек находились за бортом на краю большой льдины, которая попала под корабль и, похоже, препятствовала его движению. Внезапно лёд откололся, взлетел вверх, и опрокинулся, придавив Крина между её краем и основанием словно клешнями. Спустя несколько мгновений, что он был в опасности, мы его, отделавшегося парой синяков, освободили.

Последующие дни прошли однообразно. Умеренный бриз с востока и юго-запада не возымел никакого видимого влияния на лёд, и корабль по-прежнему оставался крепко зажатым. 27-го, на десятый день бездействия, я решил заглушить котлы. Мы сжигали по полтонны угля в день, поддерживая пар в котлах, и так как в бункерах оставалось теперь только 67 тонн, что составляло тридцать три дня хода под паром, мы не могли больше позволить себе понапрасну его тратить. Земля по-прежнему виднелась на горизонте в ясную погоду. Биолог получил несколько интересных образцов с пробы грунта на различных глубинах. Промер глубины 26-го дал 360 саженей, а другой, 29-го 449. Дрейф продолжался на запад, определение нашего положения 31-го (в воскресенье) показало, что корабль продрейфовал за неделю восемь миль. Джеймс и Хадсон настроили радиоприёмник в надежде услышать ежемесячную передачу с Фолклендских островов. Эта передача должна была быть около 3.20 утра на следующее утро, но Джеймс сомневался, что мы примем хоть что-то нашим маленьким аппаратом на расстоянии в 1630 миль от радиопередающей станции. Мы, как и ожидали, ничего не услышали, дальнейшие попытки были так же безуспешными. В нашей ситуации это было бы сложно даже с приёмником более высокой мощности.

Во время вынужденного ожидания мы постепенно пополняли запасы тюленьего мяса. Свежее мясо было необходимо собакам, а отбивные из тюленьего мяса и печени вносили заметное разнообразие в наш рацион. Четыре крабоеда и три тюленя Уэдделла, более тонны мяса для собак и людей, были подстрелены нами 2 февраля и поэтому все были заняты большую часть дня доставкой их туш на корабль. Мы спустили на лёд трое волокуш и приволокли на них тюленей с расстояния около двух миль, направление движения санных партий через ледяные гряды и полыньи указывалось семафором с «вороньего гнезда». Ещё пара тюленей была замечена на дальней стороне большой полыньи, но я не разрешил их преследовать. Местами лёд был очень ненадёжен, тонкие наледи скрывали трещины и проталины, и я не хотел рисковать зазря.

Трещина около четырёх миль длиной вскрылась с кормы корабля 3-го февраля. Узкая полоска канала оставалась открытой, но было не похоже, что это результат каких-то глобальных процессов, вызванных дующим лёгким бризом. Рано утром 5-го февраля задул северо-восточный штормовой ветер, принёсший пасмурную погоду и густой снег. Вскоре пак стал расходиться и сходится, но без особого видимого эффекта. В полдень корабль внезапно накренило на более чем три градуса. Сразу после этого вперёд от бака побежала трещина, образуя проход, и ещё одна за кормой. Я подумал, что может быть возможно по одной из них вывести корабль на открытую воду, но сквозь густой снег ничего не было видно, а пока заводили двигатель пак снова закрылся. Северный шторм уступил место слабому западному бризу только 6-го. Пак выглядел наиболее прочным, чем когда-либо. Он простирался сплошным покрывалом до самого горизонта куда не кинь взгляд, и ситуация ухудшалась из-за очень низкой температуры воздуха в последующие дни. В ночь на 7-е она упала до нуля (-17 °C), а 8-го была и вовсе два градуса ниже нуля (-20 °C). Это похолодание в разгар лета было весьма некстати, с нашей точки зрения, поскольку оно укрепило лёд, и сжало в его тисках корабль. Продолжался медленный дрейф на юго-запад, иногда мы замечали случайные отблески далёкой земли на востоке. Наши координаты 7-го февраля были 76,57° ЮШ, 35,7° ЗД. Промер глубин 6-го и 8-го дал в заборе ледниковую грязь на 630 и 529 саженях.

9-го «Эндьюранс» находился в полынье, заполненной свежеобразованным льдом. Твёрдые льдины несколько ослабили своё давление на корабль, но по-прежнему плотно его окружали. Погода стояла туманная. Мы почувствовали с севера лёгкое волнение льда, и это движение породило надежду на наличие недалеко от нас открытой воды. В 11 часов утра пак разорвала длинная трещина, протянувшаяся с востока на запад настолько далеко, насколько можно было рассмотреть сквозь туман, я отдал приказ поднять пар в надежде прорваться к ней. Все усилия оказались напрасными. Мы смогли разбить молодой лёд, но не окружающий нас старый. Ещё одна попытка была предпринята 11-го, ясным солнечным днём. Температура оставалась низкой, в полночь почти -2 °C. После разрушения нескольких льдин свежего льда «Эндьюранс» оказался зажат между молодых льдин. Двигатель, работающий на полной мощности, не давал никакого эффекта и все вылезли на палубу на «раскачку». Собачьи конуры посреди палубы делали возможным собраться людям только на корме, где они бросались из стороны в сторону в ограниченном пространстве около штурвала. Это выглядело забавно, люди падали друг на друга крича и смеясь, но не оказывая заметного влияния на корабль. Он оставался неподвижным, и хотя все действовали по единой команде, в итоге бросили это занятие. Мы были сейчас в полной готовности воспользоваться любым шансом, который только сможет появиться. Окружавший нас лёд был прочным, я полагал, что сегодня у нас мало шансов сдвинуться с места, и сказал спустить на лёд трактор с лебёдкой для пробного запуска. Пуск оказался успешным, трактор выдал скорость около шести миль в час по плоскому с застругами льду, покрытому на фут или два мягким снегом. Его поверхность была хуже, чем мы ожидали встретить на суше или шельфовом леднике. При помощи лебёдки сани сами вернулись обратно по 500-метровой стальной проволоке и были подняты обратно на борт. «Наблюдаемые с топ-мачты миражи постоянно вводят нас в замешательство. Всё вокруг кажется нереальным. Айсберги свешиваются с небес, а земля выглядит как прослойка золотых или серебряных облаков. Слои облаков выглядят словно земля, а айсберг маскируются под острова или нунатаки, бросается в глаза далёкий барьер на юге, хотя в действительности он вне нашего поля зрения. Худшим из всего этого была обманчивая видимость открытой воды, вызванная преломлением света от находящегося за линией горизонта моря…».

Вторая половина февраля не внесла существенных изменений в наше положение. Рано утром 14-го я распорядился поднять пар в двигателе и отправил всех на лёд с ледовыми пилами, пробойниками и кирками. Мы напряжённо работали весь день и на протяжении большей части следующего дня, пытаясь пробиться к открывшемуся впереди каналу. Мужчины резали молодой лёд с носовой части судна и с большими усилиями оттаскивали его в стороны. Через двадцать четыре часа работы мы прошли лишь треть пути. Ещё около 400 ярдов тяжёлого пака с вкраплениями старого блинчатого льда отделяли «Эндьюранс» от открытой воды и я с неохотой был вынужден признать бесполезность дальнейших усилий. Каждая сделанная нами прорубь быстро замерзала из-за необычно низкой температуры. Молодой лёд был слишком эластичным, и, с одной стороны, не позволял сильными ударами корабля расщеплять льдины, а с другой стороны не позволял старому льду раздвигаться. Отказ от дальнейших попыток вызвал большое разочарование у всего экипажа. Люди работали долгие часы без мыслей об отдыхе и заслужили право на успех. Но он был вне наших возможностей. Я не терял надежды вырваться, но приходилось считаться с возможностью провести зиму в негостеприимных объятиях льда. Солнце, которое было выше горизонта в течение последних двух месяцев, 17-го пошло на убыль (закончился полярный день), и хотя оно не исчезнет до апреля, его косые лучи предупреждали нас о приближении зимы. Полыньи и каналы иногда появлялись, но очень быстро замерзали.

Мы продолжали запасаться тюленьим мясом, поэтому вылазки на льдины, чтобы подстрелить и доставить тюленей обеспечивали всех интересной работой. Три крабоеда, подстреленные 21-го не выли, словно быки, у отверстия, из которого они выползли, была видна кровь. Мы предположили, что животные стали жертвой косатки. Этих агрессивных созданий было часто видно в каналах и полыньях, и мы всегда с опасением относились к их неумению отличить тюленя от человека. Её ящероподобная голова на время показывается из воды и озирает льдины своими злобными глазами. Затем косатка ныряет, чтобы несколькими мгновениями спустя вынырнуть под неудачно расположившимся на отдых тюленем. Уорсли даже осмотрел место, где косатка проломила дыру 8 на 12 футов 12 1/2 дюймового жёсткого льда, покрытого 2 1/2 дюймовым слоем снега. Большие блоки льда были разбросаны по поверхности льдины. Как то Вордье, занимаясь измерением толщины молодого льда, прошёл через его наиболее тонкое место, как тут же косатка ударила в него, подплыв из прилегающего рядом канала. Товарищи вытащили его незамедлительно.

22-го «Эндьюранс» достиг самой южной точки дрейфа на 77-й широте 35 западного меридиана. Лето заканчивалось, хотя летом его можно было назвать с натяжкой. Температура оставалась низкой и днём и ночью, лёд прочно сомкнулся вокруг корабля. В 2 часа ночи 22-го термометр показывал 10 градусов ниже нуля (-23 °C). Несколькими часами ранее мы наблюдали за чудесным золотистым туманом на юге, где лучи заходящего солнца просвечивали сквозь поднимающийся ото льда пар. В таких условиях все привычные перспективы исчезают, и невысокие гряды в паке, с туманом, лежащим между ними, порождают ассоциацию с горными пиками Бернского Оберленда. Я не сомневался теперь, что «Эндьюранс» будет зимовать. Лёгкий бриз с востока, юга и юго-запада не оказывал ни малейшего влияния на твёрдые льдины. Тюлени исчезли, птицы покинули нас. Земля, видимая в хорошую погоду далеко на горизонте, была вне нашей досягаемости, и сожалеть о гавани, которую мы прошли ранее, было бессмысленно.

«Мы должны дождаться весны, которая может быть принесёт нам удачу. Если бы месяц назад я знал, что мы окажемся в таком положении, я бы основал наш базовый лагерь на побережье у огромного ледника. Но тогда не было оснований думать, что судьба окажется такой недоброжелательной. Безветренная погода с сильными холодами в разгар лета, безусловно, является событием исключительным. Моя главная тревога – дрейф. Куда бродячие ветра и течения отнесут судно за долгие зимние месяцы, что ждут нас впереди? Нас отнесёт на запад, сомнений нет, но как далеко? Будет ли возможно вырваться из ледяного плена в начале весны и достичь залива Вахсела или другого подходящего места? Это очень важные вопросы для нас».

24 февраля мы закончили с обычной корабельной рутиной и «Эндьюранс» стал зимней базой. Все занятые в течение дня ночью спали, за исключением дежурного, который присматривал за собаками и наблюдал за подвижками льда. Мы расчистили пространство в 10 на 20 футов вокруг руля и гребного винта ото льда 2-х футов толщиной, подняв его парой клещей, сделанных плотником. Крин использовал поднятые блоки, чтобы сделать ледяную конуру для собаки Салли, которая родила щенков. Изредка появлялись тюлени, и мы убивали всех, кто был в пределах нашей досягаемости. Они являлись источником топлива и продовольствия для мужчин и собак. Были отданы указания очистить кормовой трюм и провести ревизию припасов, чтобы мы точно знали, как провести антарктическую зиму. На следующий день спустили на лёд собак. Их конуры разместили на льдине по длине верёвки, которой они были скреплены. Псы, казалось, от души были рады покинуть корабль, и громко радостно визжали, словно переехали в новые жилища. Мы начали тренировки санных упряжек, и сразу же между каюрами началось соперничество. Плоские льдины и замёрзшие каналы в окрестностях корабля создавали превосходные условия для тренировок. Хоккей и футбол были нашим главным способом отдыха, и все объединялись для напряжённых игр. 26-го Уорсли с командой начал строительство линии снежных иглу и «доглу» вокруг судна. Эти небольшие сооружения были сродни эскимосских домов, большие ледяные пирамиды с тонким отверстием в крыше. Они обкладывались досками или тюленьей кожей, сверху присыпались снегом, а затем обливались водой, которая скрепляла конструкцию. Эти ледяные строения, покрытые снегом, предназначались для собак, которые предпочитали, однако, спать снаружи, за исключением случаев, когда погода была необычайно суровой. Решение вопроса привязи собак было необычайно простым. Конец цепи закапывался на восемь дюймов в снег, обкладывался осколками льда и поливался небольшим количеством воды. Ледяное дыхание Антарктики цементировало его в несколько минут. Четверо больных собак были застрелены. Некоторые собаки страдали от болезни, и лекарства, имеющиеся в нашем распоряжении, к сожалению, не помогали. Все здоровые собаки тренировались в составе санных упряжек, и делали это с энтузиазмом. Иногда их излишнее рвение выглядело смешным, но каюры научились быть начеку. Радио было постоянно настроено, но мы так и не услышали субботние сигналы точного времени с Нью Йе Айленд (Тасмания), заказанные специально для нас правительством Аргентины. В воскресенье, 28-го, Хадсон ждал в 2 часа ночи ежемесячные сигналы из Порта-Стэнли, но ничего не услышал. Очевидно, расстояние было слишком велико для нашей небольшой радиостанции.

ГЛАВА III. ЗИМНИЕ МЕСЯЦЫ

Март месяц начался с сурового северо-восточного шторма. Утром 1 марта на льдине были подстрелены пятеро тюленей Уэдделла и два крабоеда, пока их туши доставляли на волокушах дул сильный ветер с периодическими зарядами снега. Мужчины даже были вынуждены бросить часть ворвани и мяса, настолько трудно было вернуться на корабль по льду с сильными застругами, наметёнными бурей. Шторм продолжался до 3-го, и все были заняты расчисткой межпалубного пространства, которое должно было быть перестроено в гостиную и столовую для офицеров и учёных. Плотник установил в этой комнате печку, которая предназначалась для использования в хижине на берегу, всё было сделано очень аккуратно. Собаки, казалось, были к снежной буре равнодушны. Они изредка вылезали, чтобы встряхнутся и полаять, но большую часть времени просто лежали, свернувшись калачиком под снегом. Одна из старых собак, Сайнт, умерла в ночь на 2-е, врачи сказали, что причиной смерти стал аппендицит.

Когда шторм стих, мы обнаружили, что пак, прибитый с северо-востока, теперь стал ещё более сжатым, чем прежде. Новый айсберг, где-то пятнадцать миль в длину, появился на горизонте к северу. Айсберги в поле нашего зрения становились привычными объектами, и некоторым из них мы дали свои названия. По-видимому, все они дрейфовали с паковым льдом. Наблюдение за новым айсбергом вызывало большой интерес, так как в этом сравнительно мелководном море такому большому айсбергу было легко сесть на мель. Тогда остров льда стал бы центром огромного сжатия и вызвал волнение среди дрейфующего пака. Мы уже наблюдали такое сокрушительное противостояние между айсбергом и льдиной и не хотели, чтобы беспомощный «Эндьюранс» участвовал в этой битве гигантов. 3-го марта тюленье мясо и ворвань были сгружены на торосы вокруг корабля. Замороженные туши были прикопаны в лёд. Лёд, хотя и прочный и твёрдый, никогда не укрепляется под лишним весом. Вещь, положенная на льдину со временем как бы утапливается в поверхность льда. Затем подсоленная вода просачивается сквозь неё, и она становится вмороженной в льдину.

Шторм сменила ясная погода, и мы наблюдали последовательность «ложных солнц» (паргелий). Минусовая температура стала нормой, 6-го марта было -21 (-28 °C). Из мешков, наполненных соломой и прочим мусором, мы сделали для собак матрасы, большинство животных были рады получить их в свои будки. Некоторые из них очень страдали от тающего от тепла тел снега, а затем замерзающего. Научный персонал экспедиции был всё время занят. У метеоролога была его исследовательская станция, включающая анемометр, барограф и термограф, установленная на корме. Геолог исследовал лучшее из того, что у него было в этой непростой для него ситуации, но и без работы не оставался. Камешки, найденные в пингвинах, представляли большой интерес, а также некоторые фрагменты скал, поднятые с морского дна во время забора проб. 7-го Вордье и Уорсли нашли несколько небольших камешков, кусок мха, превосходную двустворчатую раковину, и какую-то пыль на фрагменте айсберга, и с гордостью принесли свои сокровища на корабль. Кларк часто пользовался бреднем, который обеспечивал его хорошим набором планктона, редкие образцы которого представляли большой научный интерес. Тюленей было мало, но наши запасы мяса и ворвани постепенно росли. Все с удовольствием ели тюленье мясо и не желали переходить на мясные консервы из корабельных запасов. Мы предпочитали Уэдделлу крабоедов. Крабоеды казались свежее и здоровее. С нами по-прежнему были косатки. 8-го мы рассмотрели место, где лёд был пробит ударом снизу, нанесённым, по-видимому, большим китом в поисках места для дыхания. Сила, с которой был нанесён удар, была поразительной. Плиты льда 3 футов толщиной (ок. 1 м) и весом в тонны, были разбросаны вокруг в радиусе около 13 футов (4 м), а трещины расходились наружу на более чем 20-футов (6 м).

Кубрики в межпалубном пространстве были оборудованы к 10-му и мужики осваивали построенное жильё. В самом большом кубрике расположились Маклин (врач), Маклрой (второй врач), Хёрли и Хасси, его назвали «Биллабонг» (заводь). Кларк и Вордье жили напротив, в кубрике с названием «Олд Рикки» (Старина Рикки). Затем шла обитель «Натс» (гайки) инженеров, потом «Сэйлор рест» (отдых матросов), занятая Читамом (3-м помощником) и Макнишем (плотником). «Анкоридж» (якорная стоянка) и «Фумарола» были на другой стороне. Новые апартаменты стали называть «Ритц» (хоромы), и еду подавали, как в номера. Завтрак – в 9 утра, обед в час дня, чай в 4 дня и ужин в 6 вечера. Уайлд, Марстон (художник), Крин и Уорсли обосновались в кают-компании и к середине месяца все занялись зимней рутиной. Я жил в одиночестве на корме.

11-го Уорсли, Хёрли, и Вордье прогулялись до большого айсберга, названного нами Бастионом. Расстояние до него было 7 с половиной миль, всего же группа прошла около 17-ти. Хёрли сделал несколько его снимков, а Вордье вернулся радостный с небольшим количеством налёта пыли и мхом.

«В радиусе мили от айсберга тонкий молодой лёд, но достаточно крепкий, чтобы с осторожностью пройти по нему», – писал Уорсли. «Зона опасного сжатия, если говорить о корабле, не похоже, что распространяется более чем на четверть мили от айсберга. Здесь трещины и постоянное лёгкое волнение, которое захватывает дух у путешественника, когда он чувствует его под своими ногами. Сжатие порождает разные причудливые звуки. Мы слышали постукивания, словно молотком, ворчание, стоны и скрипы, звуки электрического трамвая, пение птиц, свист кипящего чайника и редкий треск больших льдин, освобождающихся от давления, вздымающихся и переворачивающихся. Мы заметили всевозможные причудливые формы льда, такие как огромные пузыри или купола в 40 футов шириной и 4 или 5 футов высотой. Большие волнообразные блинчатые пласты льда лежали на льдине в разных местах, а в одном месте мы насчитали пять таких пластов, каждый в 2 1/2 дюйма толщиной внахлёст друг на друге. Они выглядели так, словно были сделаны из ячменного сахара (леденцы).»

14-го мы находились в точке с координатами 76 градусов 54 секунды ЮШ и 36 градусов 10 секунд западной долготы. Земля еле проглядывалась на юго-востоке в 36 милях. Несколько коротких каналов были видны с корабля, но окружавший нас лёд был твёрд. «Эндьюранс» продолжал дрейфовать на северо-запад.

Я заглушил котлы 15-го, около 200 кг угля в день сохраняло их от промерзания, но и с этим было завершено. В бункерах оставалось 52 тонны угля, повседневное потребление печи составляло около 250 кг. Для решения весенних задач угля было немного, и я рассчитывал на ворвань. 17-го умеренный штормовой ветер с северо-востока вызвал позёмку. К вечеру прояснилось, и перед нашими глазами предстал прекрасный алый закат. В это же время высоко в небе появились очертания ледяных утёсов, это был мираж, естественно ни о какой земле не могло и быть речи. На следующий день эффект повторился ещё более ярко, ледяные утёсы появлялись над горизонтом двойными и даже тройными параллельными слоями, иногда вверх тормашками. Возможно, мираж возник от преломления света у полосы открытой воды вблизи земли, из-за тёплого слоя воздуха вблизи её поверхности. Промер глубины показал 606 саженей, забор ледниковую глину. Шесть дней спустя, 24-го, 419 саженей. Мы медленно и верно дрейфовали вдоль береговой линии, и это убедило меня, что мы должны оставаться на корабле до тех пор, пока он не освободится. Я рассматривал возможность достигнуть земли по льду весной, но опасность такого предприятия будет слишком велика.

Тренировки собак в санных упряжках проходили успешно. Команды, используемые для управления ими, были такие: «Муш» (вперёд), «Джии» (направо), «Хау» (налево) и «Хуа» (стоп). Эти команды, давно используемые канадцами, изначально были английскими. По-первой между собаками было довольно много грызни, но потом собаки уяснили свои места и обязанности в упряжке и работа каюров стала эффективной. В каждой упряжке был свой лидер и её эффективность во многом зависела от готовности и способности этой собаки наказывать других за непослушание. Мы научились не вмешиваться в этот дисциплинарный процесс, если, конечно, он не грозил членовредительством. Каюры на своё усмотрение могли либо ехать на санях, либо бежать сбоку от упряжи. Преобладающая минусовая температура делала верховую езду очень непопулярной, и мужчины предпочитали, как правило, бежать или идти рядом с санями. Мы по-прежнему теряли наших собак из-за болезни, вызванной кишечным вирусом.

Добыча донных образцов на различных глубинах была одной из наших обязанностей в течение этих дней. Сама драга и несколько сотен метров линя делали для учёных подъём слишком тяжёлым без посторонней помощи. 23-го, например, мы опустили 2-х футовую драгу на 650 саженей. Драга, вынутая четыре часа спустя, содержала много ледниковой грязи, немного гальки и осколков скал, три губки, несколько червей, брахиоподы и фораминиферы. Её подъём был тяжёл, а когда её подняли на поверхность, то она быстро замёрзла, и определить тип вкраплений было сложно. Выборка, сделанная 26-го, стала настоящим подарком для геолога, получившего кусок песчаника весом в 75 футов, куска ископаемого известняка, фрагмент слоистого сланца, крупнозернистый песчаник и камешки. Поднимать драгу вручную было очень тяжело, и 24-го мы использовали двигатель Джирлинга, который поднял 500 метров линя за тридцать минут, включая остановки. Одна остановка была вызвана водой, попавшей на фрикцион и замёрзшей. День или два спустя мы услышали на льдине громкий крик и обнаружили танцующего Кларка, выкрикивающего шотландские боевые кличи. Он добыл первый экземпляр антарктической рыбы, по-видимому, неизвестной науке.

Миражи появлялись часто. 29-го нас окружил край шельфового ледника, причём он был даже там, где мы точно знали, что там лишь глубокое море.

«Айсберги и торосы появляются в небе, где искажаясь, принимают самые причудливые формы. Они поднимаются ввысь, расползаясь в длину на разных высотах, затем сжимаются и исчезают, не оставляя ничего, кроме слегка дрожащего марева, которое то появляется, то исчезает. Вот и сейчас оно набухает, растёт, обретает форму, пока не станет идеальным перевёрнутым отражением айсберга на горизонте, парящей тенью реальности. Такие участки дрожащего воздуха появляются повсеместно. Вот они расходятся в длинные линии, пока не соединятся друг с другом, и вот мы уже в окружении сияющих снежных утёсов, омываемых снизу водами иллюзии, в которой они отражены. Затем появляются тени и безмолвно двигаются, исчезая вместе с закатом солнца. Мы, кажется, беспомощно дрейфуем в странном мире нереальности. И тем приятнее чувствовать под ногами палубу корабля и смотреть с неё вниз на знакомую линию собачьих конур и снежных игл на льдине.»

Окружающие нас льдины оказались не так прочны, как выглядели. Мы должны были постоянно помнить, что прожорливое море было совсем рядом, и что льдины были крайне ненадёжными друзьями, они могли в любой момент разойтись под любым из нас. К концу месяца я загрузил все наши запасы тюленьего мяса и ворвани обратно на борт. В последний день марта глубина под нами была 256 саженей. Интересно, что за 30 дней дрейфа и пройденных 39 миль на курсе 26 градусов к северо-западу постоянно мелеет. Море стало мелеть, как только мы стали дрейфовать в северном направлении, а это грубо означало, что контурная линия стала восток-запад (видимо речь идёт о контуре материковой отмели (подножья)). С 19 января, когда корабль вмёрз в лёд, по 31 марта, за семьдесят один день мы в общей сложности продрейфовали 95 миль на среднем курсе 80 градусов к северо-западу. Окружающие нас айсберги не поменяли своего относительного положения.

Солнце в небе опускалось всё ниже, температура за бортом падала, «Эндьюранс» охватывали ледяные щупальца зимы. Два северо-восточных шторма в начале апреля укрепили пак. Молодой лёд быстро утолщался, и хотя каналы изредка были видны с корабля, значительных разводий в нашем районе не наблюдалось. Рано утром 1 апреля мы снова слушали радиосигнал из Порта-Стэнли. Ребята привязали три 6 метровых балды к топ-мачте, чтобы увеличить площадь нашей антенны, но нам так и не удалось ничего услышать. Впоследствии их пришлось снять, поскольку мы обнаружили, что верёвки не выдерживают массу накопившегося инея. Звукозондирование показало, что море оставалось мелководным пока «Эндьюранс» дрейфовал на северо-запад. 2 апреля глубина была 262 саженей, в заборе ледниковая грязь. Четыре недели спустя звукозондирование показало 172 сажени. Наличие щебня в донных пробах к концу месяца говорило о том, что мы снова приближались к земле.

Месяц прошёл не без приключений. Ночью 3-го мы услышали звуки ломающегося льда к востоку от нас, и утром увидели, что молодой лёд местами был вздыблен на 8 – 10 футов в высоту. Это было первым предостережением об опасности, пропорционально нарастающей с каждым дальнейшим месяцем. Лёд ломался и скрипел 4-го и корабль слегка подрагивал. Подвижки льда основательно мешали работам по магнетизму. Я распорядился собрать в кучу вдоль «Эндьюранс» как можно больше снега, льда и мусора, так, чтобы в случае начала давления льда убрать вес судна, и оно поднималось над поверхностью льда. Все без исключения целый день работали кирками и лопатами, перетащили много тонн. 9-го опять появились признаки сжатия. Молодой лёд вздыбило на высоту 11 футов за кормой корабля, старая льдина местами пошла трещинами. Подвижка не была серьёзной, но я понял, что это может оказаться началом неприятностей для экспедиции. Мы перенесли некоторое количество запасов на борт и расчистили на палубе места для собак, на тот случай, если их понадобится быстро снять с льдины. Мы натянули 500 метровую стальную проволоку вокруг судна, конур, снежных хижин, а также сделали петлю к месту, где использовалась драга. Провод крепился на ледяных пилонах (столбах конусообразной формы) и обеспечивал безопасность в плохую погоду, когда видимость из-за идущего снега была ограничена, и человеку было легко потеряться. Я разрезал эту проволоку в пяти местах, так как иначе она могла принести больший вред в случае внезапного раскола льда.

Собаки были поделены на шесть упряжек по девять в каждой. У каждой из упряжек были свои наставники: Уайлд, Крин, Маклин, Маклрой, Марстон и Хёрли, они полностью отвечали за тренировки, обучение и кормление своих питомцев. Они же следили за их здоровьем. Мы по-прежнему теряли некоторых из собак от инфекции, и, к сожалению, врачи были беспомощны. Препарат от глистов был предоставлен канадским кинологом, которого я нанял перед отплытием, и когда он не смог присоединиться к экспедиции, дело приняло скверный оборот. К началу апреля у нас оставались пятьдесят четыре собаки и восемь щенков, некоторые были больны, и к концу месяца число здоровых собак сократилось до пятидесяти. Наши запасы тюленьего мяса и ворвани составляли около 5000 фунтов (ок. 2250 кг), и я посчитал, что их хватит для кормления собак на девяносто дней без вмешательства в санные рационы. Упряжки работали хорошо, зачастую с тяжёлыми нагрузками. Самым большим псом был Геркулес, который тянул на 86 фунтов (почти 40 кг). Самсон был на 11 фунтов легче, но он оправдал своё имя, когда однажды с лёгкостью тащил сани с 200-ми фунтами ворвани и каюром.

Новый айсберг, который дал повод для беспокойства, появился 14-го. Это был большой исполин, лежащий на горизонте к северо-западу, у восточного конца которого вздымались торосы и появлялись трещины. В течение дня этот айсберг незначительно увеличился в размерах и не поменял своего положения. Было очевидно, что он сидел на мели на пути дрейфующего пака. Звукозондирование в 11 утра показало 197 саженей, забор – камни и обломки скал. В течение следующих суток «Эндьюранс» несло к испещрённому трещинами айсбергу, который к этому времени вдвое вырос в размерах. Мы видели с топ-мачты, как пак курочило напротив этой массы льда, и можно было легко представить себе, что стало бы с кораблём, если бы он попал в эту область. Он был бы раздавлен этой всесокрушительной силой, словно яичная скорлупа.

Вечером 15-го Уорсли, который находился в «вороньём гнезде» и с которого высматривал признаки земли к западу, рассказал об интересном природном явлении. О закате солнца в сиянии радуги прямо над горизонтом (видимо речь идёт о т. н. зимней радуге). С минуту Уорсли наблюдал золотое свечение, которое растягивалось, и внезапно над западным горизонтом вновь на полдиаметра появилось солнце. Он окликнул Крина, который находился на льдине 90 футами ниже «вороньего гнезда» и тот также увидел повторное рождение солнца. Четверть часа спустя Уорсли с палубы увидел закат солнца во второй раз. Этот странный феномен был вызван или миражом или преломлением света. Мы связали его с трещинами во льду на западе, где были участки открытой воды с тёплой прослойкой воздуха.

Дрейф пака был непостоянным, и в течение следующих дней покрытый трещинами айсберг то приближался, то удалялся, пока «Эндьюранс» двигался вместе со льдами. В воскресенье, 18 апреля, он находился в семи милях от корабля.

«Это очень большой айсберг, около трёх с четвертью миль длиной обращённой к нам стороны и, вероятно, более 200 футов ввысь. Он весь в глубоких трещинах, словно сераки ледника. Две особо широкие и глубокие трещины пронизывают его с юго-востока на северо-запад, разламывая его. Огромные массы сдавливаемого льда вздыбливаются напротив его утёсов на высоту около 60 футов, демонстрируя колоссальную мощь, которую оказывает на него дрейфующий пак. Айсберг, должно быть, крепко сидит на мели. Мы с пристальным вниманием следим за показаниями стрелки гидрометрической вертушки (прибора для измерения течений, прим.), чтобы засечь, где она будет неподвижна. Будет ли это место прямо за айсбергом, или покажет, что мы дрейфуем в его направлении? Она медленно вращается по кругу. Сейчас она указывает на северо-восточную окраину айсберга, затем медленно перемещается к центру, и, кажется, остановилась, но снова двигается и сместилась на 20 градусов от нашего врага к юго-западу… Мы заметили, что два знакомых айсберга, Бастион и Пик, удалились от корабля. Вероятно, они также сели на мель.»

Сильный дрейф на запад в ночь на 18-е уменьшил наше беспокойство в отношении выноса «Эндьюранс» в зону сжатия покрытого трещинами айсберга, который и вовсе исчез из нашего поля зрения до конца месяца.

Мы попрощались с солнцем 1 мая и вступили в период сумерек, которые предшествовали полярной ночи. Солнце из-за преломления света освещало горизонт только в полдень и быстро исчезало незадолго до 2 часов. Обычно яркая аврора (полярное сияние) вечером была тусклой из-за полнолуния, установившегося 27 апреля и продолжавшегося до 6 мая. Исчезновение солнца в полярных регионах является удручающим событием, долгие месяцы тьмы приводят как к психическому, так и физическому напряжению. Но команда «Эндьюранс» не собиралась отказываться от привычной бодрости духа, и вечерние концерты сделали Ритц ареной шумного веселья, контрастирующей с холодным и безмолвным миром снаружи. «С приближением долгой полярной ночи усиливается ощущение беспомощности. Сейчас, если бы удача улыбнулась экспедиции, мы могли бы комфортно и безопасно устроиться на береговой базе, с заложенными складами и спокойно планировать поход весной и летом. Где мы теперь высадимся? Трудно спрогнозировать что-то наперёд. Лёд может вскрыться весной, но к тому времени мы будем уже далеко к северо-западу. Я не думаю, что мы должны попытаться вернуться обратно к заливу Вахсела. Быть может, мы высадимся на западном побережье моря Уэдделла, но возможно ли будет достичь какого-либо другого подходящего места ещё раньше, чтобы совершить задуманное в следующем году? Это покажет только время. Я не думаю, что кто-то из команды в унынии из-за нашего сегодняшнего положения. Все довольны и чем-то заняты, и будут делать всё возможное, пока не придёт время. А пока мы должны подождать».

В воскресенье 2 мая судно находилось в точке с координатами 75 градусов 23 секунды ЮШ и 42 градуса 14 секунд ЗД. В полдень температура была 5 градусов ниже нуля по Фаренгейту (-20 °C), небо затянуто тучами. В обед с топ-мачты были замечены тюлени и пять человек на двух собачьих упряжках отправились на охоту. Это короткое путешествие выдалось непростым, в тусклом призрачном свете, не дающем тени и, соответственно, представления о рельефе поверхности. Столь необычное восприятие было вызвано, по-видимому, сглаживающим эффектом мягкого снега и приводило к внезапным падениям в невидимые пустоты или наскокам на ледовые гребни.

«После пройденных трёх миль к востоку, – описал Уорсли эту охоту на тюленей – мы осмотрели всё, но не нашли ничего кроме торосов. Мне показалось, что я вижу что-то с милю впереди нас, но, скорее всего это было не более чем в полумиле. Я побежал туда, обнаружил тюленя, и своим криком спугнул ещё двоих. Это оказался большой тюлень Уэдделла, более 10 футов длиной и весом более 800 фунтов (почти 400 кг). Солдат, один из лидеров упряжки, не колеблясь ни минуты, вцепился ему в горло, и нам пришлось отгонять собак прежде, чем мы смогли пристрелить его. Мы слили с него пять или шесть галлонов крови, и дали собакам ею напиться. На пути назад свет был ещё хуже, и мы вернулись в кромешной тьме. Сэр Эрнест встретил нас светом фонарика и проводил до корабля».

Это был первый тюлень, которого мы добыли с 19 марта, его мясо и жир стали отличной прибавкой к нашим припасам.

3 мая к западу от корабля в протоке появились три императорских пингвина. Их макушки выглядывали из воды, пока двое человек занимали исходные позиции у края проталины. Другие имитировали их звуки и медленно ходили наподобие пингвинов невдалеке от протоки. Птицы одна за другой, совершив по замечательному 3-х футовому прыжку, выскочили из воды на молодой лёд. Затем они заскользили к берегу и последовали за людьми прочь от протоки. Их путь к отступлению был отрезан.

«Мы приблизились к ним, громко разговаривая и придавая голосу угрожающие нотки. Несмотря на это, все три птицы повернулись к нам и церемонно поклонились. Затем, после более близкого осмотра, они решили, что наше дальнейшее знакомство нецелесообразно, и двинули прочь. Мы преградили им путь и оттеснили ближе к кораблю, где бешеный лай собак так напугал их, что они предприняли решительную попытку прорваться сквозь наши ряды. Мы поймали их. Одна из птиц с философским выражением шла спокойно, пошевеливая ластами. Другие проявили своё нежелание, но и их упекли на ночь в иглу…. В полдень мы увидели пять императорских пингвинов в протоке на западе и одного поймали. Керр и Читам даже устроили небольшое сражение с двумя крупными птицами. Керр бросился на одного пингвина и схватил его, но быстро был сбит с ног его разгневанным товарищем, который прыгнул ему на грудь. Читам пришёл Керру на помощь, и они скрутили первого, связали клюв и потащили его, попискивающего в знак протеста, на судно, словно двое полицейских ведущих под руки подвыпившего старика. Он весил 85 фунтов, или на 5 фунтов меньше, чем самый крупный из пойманных ранее императорских пингвинов. Керр и Читам настаивают на том, что он малыш, по сравнению с его большим приятелем, которому удалось улизнуть».

В желудке пингвина оказалась только что выловленная рыба с 10 дюймов длиной. Такая рыба водится только в прибрежных водах. Ещё два пингвина были пойманы на следующий день. Пока Вордье тащил одного из них к кораблю, Уайлд отправился за вторым вместе со своей упряжкой. Собаки, в какой-то момент потерявшие контроль, устроили просто бешеную гонку за птицей и практически её догнали, когда их упряжь зацепилась за ледяной пилон, который они пытались обойти сразу с двух сторон. В результате образовался галдящий клубок из собак, запутанных строп, мужчины и опрокинутых саней, за которым беспечно и равнодушно наблюдал находившийся в трёх ярдах от него пингвин. Он никогда не видел ничего подобного раньше и понятия не имел, что весь этот сыр-бор как-то с ним связан. Несколько трещин открылись в окрестностях корабля, и императорские пингвины, жирные, с лоснящимся оперением, появлялись в значительных количествах. 6 мая мы заполучили ещё девять, и они существенно пополнили наши запасы свежих продуктов.

Солнце, которое «последний раз появилось» семью днями ранее, удивило нас, поднявшись над горизонтом на более чем половину диска 8 мая. Свечение на северном горизонте превратилось в солнце в 11 часов утра. Четверть часа спустя неожиданный гость снова исчез, чтобы появится в 11.40 утра, зайти в 1.00, подняться в 1.10 и медленно зайти в 1.20. Этот странный феномен был вызван рефракцией, которая составила 2 градуса и 37 секунд в 1.20 пополудни. Температура была -15 градусов Фаренгейта (-25 °C) и мы рассчитали, что рефракция была на 2 градуса выше нормы. Иными словами, солнце было видно на 120 миль южнее, чем следовало из таблицы рефракций. Штурман был естественно обижен. Он проинформировал всех 1 мая, что они не увидят больше солнца в течение следующих семидесяти дней, и теперь ему приходилось терпеть насмешки друзей, которые делали вид, будто верят, что его вычисления были неточны на несколько градусов.

«Эндьюранс» продолжал дрейфовать к северо-северо-востоку под влиянием постоянных западных и юго-западных ветров. Нос судна, в то же время, постепенно смещался влево, указывая, что льдину, которой корабль удерживался, разворачивало. В ночь на 14-е произошла заметная подвижка льда, и в полдень 15-го в дневном свете мы увидели протяжённый канал, протянувшийся с северо-западного горизонта по направлению к кораблю, затем забирающий к западу в обход корабля, и после простирающийся на юго-юго-восток. Протока за кормой соединилась с новой по обе стороны «Эндьюранс», отделив «нашу» льдину от основного тела пака. Вьюга с юго-востока началась 16-го. В час пополудни буран стих на пять минут, а затем ветер переменился на противоположный и барометр внезапно пополз вверх. Центр циклона был прямо над нами, а гирокомпас зарегистрировал необыкновенно быстрое колебание льда. Я не видел ничего сквозь снег и туман, и подумал, что это возможно, магнитная буря или зона местного магнитного возмущения заставила колебаться компас, а не лёд. Наша льдина была теперь с 2 1/2 мили длиной с севера на юг и 3 мили шириной с востока на запад.

В мае месяце произошли несколько значимых событий. Хёрли, наш умелец, запустил небольшую электрическую установку (видимо динамо-машину) и разместил лампы для периодического использования в обсерватории, метеостанции и других разных местах. Мы не могли позволить себе использовать электрические лампы постоянно. Хёрли также оборудовал два мощных светильника на мачтах, освещавших корабль от борта до борта. Эти лампы прекрасно освещали «доглу» («dogloo», аналогия с «igloo» – собачьи иглу) тёмными зимними днями и приобретали неоценимое значение на случай разрушения льдины во тьме полярной ночи. Представьте только себе, что значит держать пятьдесят собак за бортом без света в то время как льдину под тобой ломает и крушит. 24 мая Импайр Дей (День Империи, брит. нац. праздник в честь дня рождения Королевы Виктории, праздновался до 1958 г., сейчас День Содружества) был отпразднован пением патриотических песен в «Ритце», где все объединились в пожелании скорейшей победы британского оружия. Мы не могли знать, что война продолжается, но надеялись, что немцы уже изгнаны из Франции и что русские армии закрепили успехи союзников. Война вообще была постоянным предметом дискуссий на борту «Эндьюранс» и многие кампании разыгрывались на карте в течение долгих месяцев дрейфа. Луна в последних числах мая неторопливо проходила через наше звёздное небо по огромной высокой дуге (особ. высоких широт). Погода в целом была хорошей, с постоянными минусовыми температурами. Запись в судовом журнале от 27 мая:

«Кристально ясная погода и яркий лунный свет. Лунные лучи столь сильны, что делают полночь такой же светлой, как обычный хмурый полдень в умеренном климате. Невероятной чистотой атмосферы, вероятно, объясняются наши восемь часов сумерек, с красивым мягким золотистым свечением на севере. На реях небольшой слой инея и наледи. Температура -20°F (-29 °C). Видны несколько клочьев перистых облаков и в одном или двух направлениях скопления морозного тумана, хотя трещины и каналы возле корабля выглядят замёрзшими.»

Крин начал постепенно выводить щенков на пробежки, было очень забавным наблюдать за их неуклюжими телодвижениями, сосредоточенными на том, чтобы не отстать от саней, на которые они иногда бросали вопрошающие взгляды в надежде быть взятыми на них. Помимо папы Крина, щенков взял под опеку Амундсен. Измывались они над ним нещадно. Стало привычным зрелищем видеть его, самую большую собаку стаи, сидящим снаружи на холодном воздухе, по-отечески уступая место пухлому щенку, занимающему вход в его «доглу». Этим самозванцем был, как правило, щенок Нельсон, чьи передние лапы и морда выглядывали из ледяной конуры, и уж совершенно точно можно было быть уверенным в том, что за ним, удобно свернувшись калачиком, расположились Нелли, Роджер и Тоби. В хуш-тайм (здесь – время кормёжки собак, сам термин hoose использовался только в ранних антарктических экспедициях для обозначения блюда, приготовленного из мяса или пеммикана, сейчас не используется, по тексту встречается часто) Крину приходилось сторожить еду Амундсена, так как в противном случае щенки могли смолотить его порцию, пока тот держался в стороне, предоставляя им время поесть. Иногда, конечно, щенят посещали приступы совести, и они тащили к конуре Амундсена то тюленью голову, то половину пингвина, то большой кусок замороженного мяса или ворвани. Было очень интересно наблюдать, как здоровенная собака играет с ними, злобно хватает их за шкирки, хотя на самом деле довольно мягко, учит их, как вести себя в мире и секретам собачьей жизни.

Дрейф «Эндьюранс» в объятиях льда продолжался в течение июня без особо заметных событий. Сжатие иногда ощущалось, но в непосредственной близости от корабля лёд оставался непоколебим. Света практически не было, за исключением периода, когда дружественная луна находилась над горизонтом. О солнце нам напоминали лишь слабые сумерки около полудня, которые хоть как то помогали нам в важной работе по тренировке собак. В те дни уход за собачьими упряжками был нашей самой ответственной и тяжёлой работой. Движение льда не зависело от нас, не было абсолютно ничего для борьбы возможными проблемами в будущем, хотя и трудно было избежать понятного беспокойства на этот счёт. Поэтому тренировка и обучение собак казались совершенно необходимыми, независимо от состояния наших припасов, и упряжки выводились их каюрами всякий раз, когда позволяла погода. Как и следовало ожидать, началось соперничество. 15-го числа были устроены большие гонки – «Антарктик Дерби». Это стало знатным событием. Ставки были велики, каждому на борту предстояло выиграть или проиграть по итогам соревнования. Ставили деньги, но были и те, кто ставил пайки шоколада и сигарет. Трасса состязаний пролегала от «Хайберского перевала» на восточной оконечности старого замёрзшего канала впереди корабля до утлегаря, расстояние около 700 ярдов. Пять упряжек вышли на старт в тусклых полуденных сумерках при нулевой температуре и слабо мерцающей на юге авроре. Старт должен был быть дан сигнальной ракетой с метеостанции. Я был назначен «стрелком», Уорсли судьёй, а Джеймс засекающим время. Боцман в соломенной шляпе, напяленной поверх его обычной антарктической одежды, стоял на ящике рядом с финишной чертой и помогал нескольким тёмным типам принимать ставки, которые отображались на доске, висевшей у него на шее – 6 к 4 на Уайлда, «эвены» на Крина, 2 к 1 против Хёрли, 6 к 1 против Маклина, и 8 к 1 против Маклроя. Полотна носовых платков развевались на импровизированном пьедестале, а щенки, которые прежде никогда не видели такого странного ажиотажа, сидели вокруг и выли от восторга. Зрители не могли из-за тусклого света наблюдать за гонкой, но они слышали крики каюров по мере приближения упряжек и приветствовали победу своих любимцев приветственным рёвом, звуки которого больше напоминали рёв тюленей или пингвинов из нашего района. Время Уайлда составило 2 минуты 16 секунд, или скорость 10 1/2 миль в час.

22-го (июня) мы отпраздновали День Середины Зимы. В этот день сумерки продолжались около шести часов, в полдень хороший свет давала луна и аврора в клочьях красивых розовых облаков на горизонте. Звукозондирование показало 262 сажени глубины и грязь в заборе. Земли с топ-мачты было не видно, хотя наш обзор на запад расширился до полного. В этот праздничный день выполнялись только самые необходимые работы и после великолепного ужина, приготовленного коком, все собрались в отеле «Ритц», где весь вечер говорили речи, пели и поднимали тосты. В полночь мы спели «Боже, храни Короля» и пожелали друг другу удачи в дальнейших свершениях. В это время «Эндьюранс» необычайно быстро дрейфовал к северу под влиянием свежего южного и юго-западного ветров. За пять дней нас отнесло на 39 миль к северу, и это при том, что ветер лишь единожды достиг силы шторма, и то не более, чем на час. Отсутствие сильных ветров в сравнении с почти непрестанными зимними бурями в море Росса было той отличительной чертой моря Уэдделла, которую я отмечал в течение зимних месяцев.

Ещё одна гонка состоялась через несколько дней после «Дерби». Две команды, управляемые Хёрли и Уайлдом, сошлись в гонке с Хайберского перевала. Команда Уайлда, тянувшая 910 фунтов веса, или по 130 фунтов на собаку, покрыла 700 ярдов за 2 минуты 9 секунд, или со скоростью 11,1 миля в час. Команда Хёрли с таким же грузом прошла за 2 минуты 16 секунд. Но в итоге победа была присуждена Хёрли, т. к. сани Уайлда оказались неудачно развесованы. Я оказался частью груза его саней, и в результате заноса в пятидесяти ярдах от финиша оказался в снегу. Надо отдать должное собакам, этот конфуз, вызвавший дисквалификацию, не дал какого-либо преимущества во времени.

Приближение возвращения солнца обозначилось прекрасным свечением на горизонте в первые дни июля. 10-го сумерки продолжались девять часов, из которых семь небо над северным горизонтом было окрашено в золотые тона. Во всех направлениях в пределах 300 ярдов от корабля появились многочисленные разломы и каналы. Тонкие дрожащие чёрные линии, вероятно далёкие каналы, отражались в небе на северном горизонте. Время от времени до нашего слуха доносились звуки умеренного сжатия, но пока они не угрожали кораблю. В полночь на 11-е июля в канале впереди «Эндьюранс» пробежала трещина, и к 2 часам ночи она была более 200 ярдов шириной, местами с участками открытой воды на юго-западе. Звуки сжатия доносились со стороны этого канала, который вскоре сомкнулся до ширины около 30 ярдов, а затем замёрз. Температура в это время была -23 градуса (-3 °C).

Наиболее ощутимая буря началась в море Уэдделла вечером 13-го, и к завтраку на следующее утро собачьи конуры с наветренной стороны, южной стороны корабля, были погребены под 5 футовым слоем снега. Я отдал приказ, чтобы никто не заходил за них. Корабль был невидим уже на расстоянии пятидесяти ярдов, а сохранить чувство направления на бушующем ветру среди удушающей снежной пыли было невозможно. О том, чтобы идти против ветра, вообще не могло быть и речи. Лицо и глаза залепляло снегом в течение пары минут, а платой за настойчивость грозили стать серьёзные обморожения. Собаки оставались в своих укрытиях большую часть времени, периодически лапами разгребая снег, чтобы держать открытыми дыры для дыхания. К вечеру ветер достиг силы 60 или 70 миль в час (~130 км/ч) и корабль содрогался под его натиском. Нам было достаточно комфортно в наших помещениях на борту, где мы оставались до утра 14-го, когда все с лопатами в руках вышли на расчистку снега с палубы и у собачьих конур. Ветер по-прежнему оставался колючим и переменчивым, с температурой что-то около -30 градусов (-35 °C), и нам приходилось принимать меры против обморожений. По меньшей мере, 100 тонн снега было сложено напротив бака и вдоль бортов судна, чтобы он своим весом давил на льдину. Ночью с севера на юг вскрылся протяжённый канал, который замёрзнув, увеличил на 300 ярдов расстояние от корабля до «Хайберского перевала». Работы по расчистке снега завершились к обеду. Буря утихала, на северном горизонте показалась красным полумесяцем трёхдневная луна. Во время бури температура колебалась в пределах от -21 до -33,5 градусов (-29…-35 °C). Обычно во время бури температура повышается, и отсутствие Фён эффекта свидетельствовало о том, что высокой земли не было как минимум на 200 миль к югу и юго-западу (Фён – эффект нагревания воздуха при движении вниз с высокогорий). Погода не прояснялась до 16-го. Но когда прояснилась, мы увидели, что окружающий нас пак полностью изменился. Льдина, удерживающая «Эндьюранс», по-прежнему оставалась неподвижна, но трещины и огромные массы льда, вздыбившиеся под давлением, были видны во всех направлениях. Участки открытой воды виднелись на северном горизонте отражением в небе.

Сжатие льда, на которое указывал далёкий грохот и появляющиеся грозные хребты, всё больше становилось причиной тревоги. Области возмущения постепенно приближались к кораблю. В течение всего 21 июля мы наблюдали на юго-западе и западе разломы и крушение беснующихся льдин и видели трещины, открывающиеся, расползающиеся и смыкающиеся вновь.

«Лёд вздымается до высоты 10 или 15 футов в местах, где противоположные льдины двигаются друг к другу со скоростью примерно 200 ярдов в час. Его звук напоминает рёв далёкого тяжёлого прибоя. Стоя на колеблющемся льду можно ощутить тревожное дыхание и дрожь этого могучего монстра.»

Чуть позже полудня 22-го 2-х футовая трещина, пробежавшая с юго-запада на северо-восток на расстояние около двух миль, подобралась на 35 ярдов с кормы левого борта. Все сани подняли на борт и поставили специального наблюдателя, на случай, если срочно понадобится снять собак с льдины. Эта трещина была результатом сильного давления в 300 ярдах по левому борту судна, где огромные глыбы льда были свалены в беспорядочном угрожающем беспорядке. Давление в этом месте было огромным. Глыбы льда весом во многие тонны были подняты на 15 футов над уровнем льда. Я распределил ночные дежурства с Уорсли и Уайлдом, но никто из нас не смог отдохнуть. Корабль сотрясался от тяжёлых ударов, и мы были начеку, чтобы вовремя увидеть, что никто из собак не провалился в трещину. В утреннем свете стало ясно, что наш «остров» значительно уменьшился за ночь. Долгие месяцы безмятежности закончились, начался период тревоги.

В течение следующего дня на палубе по правому борту были размещены санные рационы, топливо, спички и другие предметы первой необходимости, предназначенные на случай чрезвычайной ситуации. Лёд к югу бушевал и вечером несколько больших разломов появились с левого борта, а совсем рядом появилась 13 метровая трещина. Буря, казалось, привела лёд в сильное движение к северу, а юго-западный и запад-юго-западные ветра, которые преобладали два дня из трёх, сопутствовали дрейфу. Я надеялся, что это будет продолжаться, поскольку наши шансы выйти в разорванный пак ранней весной напрямую зависели от хорошего дрейфа на север. Промер глубины показал от 186 до 190 саженей и ледниковую грязь. Земли не было видно. Видимость улучшалась. 25-го были слышны и наблюдались признаки сильного давления льда, особо напиравшего с левого борта. С бака правого борта огромные глыбы льда 5 футовой толщины и весом во многие тонны были вытолкнуты на старую льдину, на высоту от 15 до 20 футов. Льдина, удерживающая «Эндьюранс», колебалась под давлением льда в течение дня, но вернулась к прежнему состоянию до полуночи.

«Лёд на много миль вокруг сильно разорван. Многочисленные трещины и короткие протоки на северо-востоке и юго-востоке. Гребни высятся во всех направлениях, открытая вода отражается в небе на юго-востоке. Это конечно очень хорошо, но мы не можем ничего сделать до тех пор, пока лёд не отпустит наш корабль. Если лёд продолжит слабеть, мы сможем вырваться в ближайшие несколько недель и возобновить начатое. В то же время давление не ослабевает и предсказать его результаты трудно. Сегодня перед полуднем (26 июля), спустя семьдесят девять дней после своего последнего заката, за счёт рефракции на одну минуту появился краешек солнца. Несколькими минутами ранее небольшой кусочек солнца поднялся над чёрной полосой горизонта. Все невероятно обрадовались этому признаку окончания зимней тьмы… Кларк считает, что с возвращением дневного света снова появятся диатомовые водоросли. Его сети и лини бледно-жёлтого цвета, такого же, как и многие вновь образованные участки льда. Диатомовые водоросли не могут размножаться без света, и лёд, образовавшийся с февраля, выделяется в нагромождениях хребтов своим ярко-голубым цветом. Старый лёд землянистого тёмно-коричневого цвета, желтоватого или красновато-коричневого».

Наша льдина внезапно начала разрушаться в воскресенье 1 августа, спустя год после того, как «Эндьюранс» покинул Саус-Вест Индские Доки для путешествия к Дальнему Югу. Мы находились на 72°26’ ЮШ и 48°10’ ЗД. Утром начался сильный снегопад с умеренной юго-западной бурей и в 8 часов утра, после нескольких подвижек льда, льдина раскололась в 40 ярдах с бака правого борта. Через два часа льдина начала разрушаться повсеместно, давлением корабль накренило на 10 градусов на правый борт. Собаки и сани были немедленно подняты на борт, трап убран. Животные вели себя хорошо. Они живо поднялись на борт, словно осознавая грозящую опасность, и были размещены в своих конурах на палубе без единого гавка. Давление быстро разломало льдину, вздыбив её близко с кораблём и загнав массы льда под киль. Теперь «Эндьюранс» накренило на левый борт под ветер, и в течение некоторого времени он был вынужден с бака, кормы и борта выдерживать натиск трущихся льдин. Он подвергся одному или двум сильным сдавливаниям, но вынес их без малейшего скрипа. Со стороны это смотрелось так, словно корабль стал игрушкой в руках сменяющих друг друга льдин, и я испытал огромное облегчение, когда он замер вместе с большим куском нашего старого «дока» под трюмом правого борта. Я держал шлюпки в готовности к спуску, приготовил дополнительные запасы и установил сдвоенное дежурство. Экипаж был предупреждён оставаться на местах, спать можно, но держать тёплые вещи при себе. Вокруг нас посреди нагромождений ледяных хребтов лежали руины «Собачьего города». Некоторые из маленьких домов были погребены под глыбами льда, другие исчезли после размыкания и смыкания трещин. Это было печальное зрелище, но моё основное беспокойство сейчас вызывало состояние руля, подвергшегося атаке неудержимого льда. Мы с помощью опоры извлекли большую глыбу, застрявшую между рулём и ахтерштевнем, и я увидел, что повреждение было нанесено, но провести его более детальный анализ в тот день не представлялось возможным.

После того, как корабль занял своё новое положение, давление льда усилилось. Некоторые из нагелей (деревянных гвоздей) выперло, бимсы (поперечные балки перекрытий) слегка выгнулись под колоссальной нагрузкой. Но «Эндьюранс» был построен в расчёте на атаки льда, и его честно выпирало вверх, пока под ним распирало льдины. Давление льда вокруг нас внушало благоговейный ужас. Могучие ледяные глыбы, зажатые встречными льдинами, медленно вздымались, пока не выстреливали, словно вишнёвые косточки, зажатые между большим и указательным пальцами. Давление миллионов тонн движущегося льда было сокрушительным, а столкновение между собой неизбежным. Если судно однажды окажется в его власти, его судьба будет решена.

Штормовой ветер с юго-запада дул всю ночь, и лишь к полудню 2-го уменьшился до крутого бриза. Давление льда почти прекратилось. По-видимому, ветер вызвал движение южного пака на нас, став причиной его скопления в нашем районе, а когда весь пак пришёл в движение давление снизилось. Буря отнесла нас немного к северу, но это делало «Эндьюранс» более уязвимым. Руль тяжело двигался вправо, его полотно частично оторвало от головы руля. Большие массы льда всё ещё давили на корму, и было невозможно пока определить степень повреждений. Хотя я чувствовал, что в любом случае нереально провести хоть какой-то ремонт в движущемся паке. Корабль всю ночь оставался на месте и единственным признаком продолжающегося давления был лишь редкий утробный рокот. Собак мы пока разместили внутри корабля.

3 августа погода была пасмурной и туманной. У нас было девять часов сумерек и довольно светло в полдень. Земли с топ-мачты не наблюдалось в радиусе десяти миль. Пак повсюду, насколько было видно невооружённым глазом, пребывал в хаотическом состоянии, много вздыбленных и уплотнённых льдин, ледовых хребтов. В 9 вечера высота Канопуса (Canopus) показала примерную широту 71°55’17’’. Дрейф к северу, таким образом, составил 37 миль за три дня. Четыре несчастных собаки были застрелены. Они сильно страдали от глистов, и мы не могли позволить себе держать больных собак в теперешних условиях. 4-го солнце на час показалось сквозь облака на северном горизонте. Открытая вода не просматривалась отражением в небе в любом направлении. Мы увидели с топ-мачты где-то в 20-ти с лишним милях на запад-юго-западе очертания толи барьера, толи земли, толи очень длинного айсберга, но горизонт заволокло тучами, прежде чем мы смогли определить, что же это всё-таки было. Мы дважды пытались сделать звукозондирование, но оба раза неудачно. Машиной Кельвина не получилось достичь дна при длине линя в 370 саженей. После долгих трудов мы проделали возле кормы отверстие во льду, достаточно большое для 32-дюймового грузила машины Лукаса, но и этого оказалось недостаточно. Машина остановилась на 452 саженях, заставив нас усомниться в том, что дно достигнуто. Затем на подъёме мы потеряли грузило, тонкая проволока прорезала лёд и оборвалась. Плотник и вся команда в этот день занимались изготовлением и размещением на верхней палубе собачьих конур и к ночи все собаки были с комфортом размещены, готовые к любой непогоде.

Оставшиеся дни августа прошли сравнительно однообразно. Лёд вокруг корабля стал снова стабилен, в нашем районе наблюдались лишь небольшие подвижки. Начались активные занятия с собаками, включая щенков. Продолжался устойчивый дрейф на северо-запад. Нам не везло с промером глубин, то вмешивалась погода, то подводило оборудование, но большой рост глубины говорил о том, что мы прошли край ложа моря Уэдделла. Звукозондирование 10 августа показало около 1700 саженей, что хорошо согласовывалось с 1924 саженями Фильхнера в 130 милях к востоку от нас. В полдень 8-го мы находились на 71°23’ ЮШ и 49°13’ ЗД. По-прежнему преобладали отрицательные температуры, но продолжительность светлого времени стремительно росла. Мы поймали несколько императорских пингвинов, которые держали путь на юго-запад. Десять пингвинов, пойманных 19-го, находились в ужасном состоянии, в их желудках не было ничего, кроме камней и пары носов каракатиц. Зондирование 17-го показало 1676 саженей в 10 милях западнее от предполагаемого нахождения Земли Морелла. Её не было видно с топ-мачты, и я решил, что Земля Морелла должна быть добавлена в длинный список антарктических островов и континентальных побережий, которые при близком изучении оказывались лишь айсбергами. В ясные дни с топ-мачты было видно значительно лучше и привычный ландшафт пакового льда разнообразили знакомые айсберги. Около сотни их можно было увидеть в хороший день, и они, как оказалось, были теми же самыми, с которыми мы начинали дрейф семь месяцев назад. Учёные хотели осмотреть некоторые из них вблизи, но санная прогулка к знакомым местам оказалась сложна и даже опасна. 20 августа, к примеру, Уорсли, Хёрли, и Гринстрит отправились к Бастиону и вышли на протоку из молодого льда, который заходил ходуном у них под ногами. Их спас только быстрый разворот назад.

20-го же августа наблюдался замечательный мираж типа Фата Моргана. День был ясным и светлым, с голубым небом в небольшой морозной дымке.

«Далёкие льды порождают в небесах отвесные утёсы шельфовых ледников, которые отражаются в голубых озёрах и протоках воды у их основания. Огромные белые и золотистые города Востока появляются очертаниями близрасположенных шпилей, образованными далёкими, ранее невиданными айсбергами. Над ними парят колышущиеся фиолетовые и кремовые слои отражения ещё более далёких айсбергов и льдов. Они то поднимаются, то опускаются, дрожат, рассеиваются и появляются вновь, превращаясь в бесконечно меняющееся действо. К югу льды и айсберги, урвавшие лучи солнца, окрашены золотом, к северу – пурпуром. Последние принимают самые причудливые формы: сначала замка, затем воздушного шара, только что воспарившего над горизонтом, который быстро превращается в огромный гриб, мечеть или собор. Характерной особенностью является вертикальное удлинение объекта, небольшая ледовая гряда выглядит как часть окружающей замок стены или вертикальная скала. Мираж вызван преломлением света и усиливается потоками сравнительно тёплого воздуха, поднимающегося из трещин и каналов, которые вскрылись в восьми – двадцати милях к северу и югу.»

В этот день мы обратили внимание, что наше положение относительно Бастиона значительно изменилось. Оказалось, что вскрылся большой канал, вызвавший подвижки пака. Такие подвижки могут предвещать возобновление внутреннего сжатия льда. Спустя пару часов собачья упряжка, возвращавшаяся с тренировки, пересекла узкую трещину, которая появилась впереди корабля. Эта трещина быстро разрослась вширь до 60 футов и грозила нам неприятностями, если бы собаки остались по другую её сторону. Она захлопнулась 25-го давлением окружающих льдов.

24 августа мы были в двух милях севернее широты Дальнего Юга Морелла и в 10 градусах долготы, или более чем в 200 милях западнее его позиции. С топ-мачты на нашем 52 градусе западной долготы земля была не видна в пределах двадцати миль, тем более земля высотой более 500 футов. Зондирование 25 августа показало 1900 саженей, что являлось ещё одним свидетельством отсутствия Новой Южной Гренландии. В последние дни месяца рядом с кораблём начались подвижки льда. Среди ночи 26 августа все вскочили, звуки давления сопровождались звуками ломающегося льда у борта судна, но особых проблем это не доставило. Поздно ночью 31-го начались подвижки спереди судна и вдоль левого борта. Скрип и стон дерева, сопровождаемый громким треском с носа и кормы, наглядно демонстрировали силу сжатия. Давление продолжалось в течение следующего дня, бимсы и доски палубы иногда с треском изгибало. Массивные льдины тёрло друг о друга под воздействием ветра и течения и наш корабль, казалось, находился сейчас в неподходящем месте рядом с эпицентром возмущения, но он стойко сопротивлялся, никаких признаков протечек воды в трюмах не наблюдалось, хотя она не откачивалась в течение последних шести месяцев. Паковый лёд тянулся до самого горизонта во всех направлениях. Я определил, что мы находились в 250 милях от ближайшей известной земли на западе и более чем в 500 милях от залива Вильгельмина, ближайшего форпоста цивилизации. Я надеялся, что нам не придётся идти пешком через движущиеся ледовые поля. Мы знали, что «Эндьюранс» крепок и хорош, но ни один корабль, построенный человеком и зажатый суровыми тисками льда, не сможет взлететь над поверхностью сокрушаемого льда. Это были полные тревоги дни. Рано утром 2 сентября корабль толкнуло вверх и с треском и стоном качнуло, часть людей из кают выскочили на палубу. Чуть позже, когда лёд ослабил свой натиск на левый борт напротив грот-мачты, давление немного ослабло. На «Эндьюранс» всё ещё давило с кормы и руля, большие массы льда прижало к носовой части левого борта, вздыбив их на три фута в высоту. Я подумал, что такой лёд способен пронзить судно, словно нож масло.

ГЛАВА IV. ПОТЕРЯ «ЭНДЬЮРАНС»

Лёд не доставлял нам серьёзных проблем до конца сентября, хотя в течение всего месяца льдины редко оставались недвижимыми. Утробные звуки давления доносились до нас сквозь безмолвие ледяных полей, неся угрозу и предупреждение. Из вороньего гнезда мы иногда видели формирование торосов. Солнечный свет отражался от только что разорванной поверхности льда, массы которого вздымались и опускались вдоль линии сжатия. Зона возмущения то приближалась к нам, то отступала, то снова приближалась. Рутинные работа и занятия на «Эндьюранс» продолжали неукоснительно выполняться. Продолжалась также наша подготовка к непредвиденным обстоятельствам, которые могли возникнуть с приближением лета, но оказалось, что и без неё всегда полно дел как на, так и снаружи нашего пленённого судна. Прогулки с собаками, игры в хоккей и футбол на льдине поддерживали экипаж в хорошей форме. Записи, сделанные в некоторые из тех сентябрьских дней, лучше расскажут характер нашей жизни и нашего окружения.

«4-е сентября. Температура -14,1 градусов (-25 °C). Ласковый восточный бриз, голубое небо, слоистые облака. Утром обратили внимание на отчётливый терракотовый цвет слоистых облаков на севере. Они прошли с востока на запад, и, очевидно, своим цветом обязаны вулканам Земли Грэхама, которая сейчас в 300 милях к северо-западу. Верховой поток воздуха, вероятно, идёт с той стороны. Сильный иней. Кругом сплошной неизменный пак. Земли не видно в радиусе 22 миль. Живность не наблюдается.» (прим. возможно ошибка или опечатка, вулканические выбросы ветер мог принести только с запада на восток.)

«7-е сентября. Температура -10,8 F (-23 °C). Умеренные восточные к южному ветра, пасмурно и туманно, до полуночи лёгкий снег, после чего погода прояснилась. В полдень голубое небо и замечательная ясная погода. Много инея. Толстый свежевыпавший снег на корабле и льдине ярко блестит в лучах утреннего солнца. Небольшие облачка слабо лилового цвета тумана поднимаются из низколежащих участков пака, который непрерывно тянется до самого горизонта. Очень сильна рефракция. Плоский айсберг около пятидесяти футов высотой в десяти милях к западу является хорошим показателем её величины. В обычные дни он хорошо виден с топ-мачты, чётко выделяясь на фоне неба, при сильной рефракции, как сегодня, в поле зрения появляется пак за его тыльной стороной протяжённостью в несколько миль. У других многочисленных айсбергов с первого взгляда просматриваются, как правило, лишь размытые контуры, но после приближения они ясно выглядят как огромные глыбы или тёмные образования ниже горизонта. Другим следствием рефракции является искажение высоты солнца при позиционировании, сегодня горизонт поднялся так высоко, что высота солнца около 12 часов слишком мала. Земли не видно на двадцать миль. Живности не наблюдается. Кларк поставил невод на 566 саженей и, прежде чем поднять его, за час находил две с половиной мили по льдине с линём в руках. Результат довольно скуден – медуза и пара мальков. Тренировали собак в упряжках. Молодые собаки под попечительством Крина тянут здорово, хотя и не так сильно, как лучшая команда. Геркулес за последние две недели или даже больше сам назначил себя главной скрипкой оркестра. Два или три раза в сутки он начинает выть глубоким мелодичным воем и где-то через тридцать секунд весь собачий хор сливается в протяжной, нарастающей и гармоничной песне полуволчьей стаи.»

К середине сентября стало заканчиваться свежее мясо для собак. Тюлени и пингвины, похоже, совсем отказались от соседства с нами. Почти пять месяцев прошло с того дня, когда мы убили последнего тюленя и нескольких случайных пингвинов. Кларк, который постоянно занимался тралением, сообщил, что обратил внимание на отсутствие в море планктона, и мы предположили, что тюлени и пингвины ушли на поиски более привычной пищи. 23-го мы добыли императорского пингвина. Собаки, которые были на тренировке, дико взвыли, когда пингвин вылез из трещины на берег, и никакие усилия каюров не смогли спасти ему жизнь. На следующий день Уайлд, Хёрли, Маклин, и Маклрой вывели свои упряжки в направлении Пятнистого Айсберга примерно в семи милях к западу от корабля, и по пути добыли самку крабоеда, которую убили, освежевали и оставили, чтобы забрать позже. Они поднялись на вершину айсберга, который находился примерно на 69°30’ ЮШ и 51° ЗД и с высоты 110 футов не смогли увидеть землю. В образцах льда из этого айсберга оказалась пыль с вкраплениями чёрного песка. Другой тюлень, Уэдделла, был добыт 26-го. Появление тюленей было очень кстати, поскольку у нас уже заканчивались зимние собачьи рационы, и мы хотели перевести собак на мясо. Кроме этого тюлени означали пополнение запасов жира, который стал бы хорошим подспорьем к нашим небольшим запасам угля, когда придёт время поднять пар в котлах. В этот же день мы перешли на летнее время, переведя стрелки часов на час вперёд. «Это не только следование правилу, но и всеобщая страсть людей, особенно моряков, встающих теперь позже, вместо того, чтобы просто встать как обычно и выполнить привычные вещи раньше и не пенять на часы».

В последние дни сентября звуки давления становились всё громче, и я увидел, что зона возмущения быстро приближалась к кораблю. Невероятные силы были приведены в действие и поля твёрдого льда вокруг «Эндьюранс» стали неуклонно уменьшаться. 30 сентября выдалось плохим. Всё началось хорошо, утром мы добыли два пингвина и пять тюленей. Были замечены ещё трое. Но в 3 часа дня трещины, что открылись ночью вдоль борта корабля, начали расходиться в боковом направлении. Корабль подвергся страшному сдавливанию со стороны передней части левого борта и чудовищной нагрузке на оснастку фок-мачты. Это было самое сильное сжатие из всех испытанных нами. Палубы дрожали и ходили ходуном, бимсы выгибало, пиллерсы гнулись и трещали. На случай возникновения чрезвычайной ситуации я приказал, чтобы все находились в полной боевой готовности. Даже собаки, казалось, прочувствовали всю напряжённость момента. Но корабль стойко держался, и, когда уже казалось, что предел его прочности достигнут, огромная льдина, что нажимала на нас, треснула поперёк и принесла облегчение.

«Поведение нашего корабля во льду великолепно, – написал Уорсли. С тех пор, как мы окружены льдом, его стойкость и выносливость поражает раз за разом. Его сжимало миллионтонным давлением, поднимая вверх и кидая на лёд. Его дюжину раз бросало туда-сюда, словно бадминтонный воланчик. Он дрожал и стонал, словно живое существо, когда его бимсы выгибало страшным давлением, когда на борта то давило, то нет, словно пытаясь их распрямить по всей длине. Будет грустно, если такой отважный маленький корабль будет безжалостно разрушен цепкими удушающими объятьями льда моря Уэдделла после десяти месяцев храброй и отчаянной борьбы.»

«Эндьюранс», безусловно, заслужил все эти добрые слова. Кораблестроители никогда не делали кораблей лучше и надёжней, но как долго он сможет продолжать борьбу в таких условиях? Мы дрейфовали в перегруженном льдами районе западной части моря Уэдделла, худшей части худшего из морей в мире, где пак, движимый неудержимой силой ветров и течений, упирается в западное (прим. скорее всего опечатка, восточное) побережье (прим. Антарктического полуострова) и вздымается огромными складками хребтов и хаотических нагромождений. Теперь жизненно важный вопрос для нас заключался в том, вскроется ли лёд настолько, что дать нам хотя бы шанс освободиться до того, как дрейф вынесет нас в наиболее опасную зону. Ждать ответа от безмолвных айсбергов и скрежещущих льдин было бессмысленно, и мы встретили октябрь месяц с тревогой на сердце.

Каналы в паке немного приоткрылись 1 октября, но не настолько, чтобы «Эндьюранс» смог освободиться ото льда. День выдался спокойным, облачно и туманно утром, ясно днём, когда мы наблюдали чёткий паргелий. Корабль периодически подвергался небольшому сдавливанию. Два крабоеда, выбравшихся на льдину рядом с кораблём были подстрелены Уайлдом. Это были крупные животные в прекрасном состоянии, и я понял, что больше нет нужды беспокоиться за свежее мясо для собак. Тюленья печень внесла изрядное разнообразие и в наше меню. У обоих тюленей, также как и у многих их сородичей, были длинные параллельных шрамы около трёх дюймов друг от друга, очевидно работа косаток. У тюленя, которого мы убили на следующий день, было четыре параллельных шрама по шестнадцать дюймов в длину с каждой стороны его тела; они были довольно глубокими, а один ласт был практически оторван. Животное должно быть вырвалось прямо из челюстей косатки, отделавшись по-минимуму. Очевидно, что жизнь подо льдом далеко не всегда скучна. Мы заметили, что несколько айсбергов в окрестностях корабля поменяли своё положение друг относительно друга на расстояние большее, чем они сделали за предыдущие месяцы. Льды пришли в движение.

В воскресенье 3 октября мы находились на 69°14’ ЮШ и 51°8’ ЗД. Ночью льдина, удерживающая корму корабля, треснула в нескольких местах, и это казалось, снизило давление на руль. Утро выдалось туманным, со снегом, но позже погода прояснилась, и мы смогли увидеть, что пак изменился. Появились новые каналы, но, в тоже время, несколько старых сомкнулись. Вдоль некоторых трещин ощетинились гряды торосов. Толщина льда, как и 230 дней назад, была 4 фута 5 дюймов под 7-ю или 8-ю дюймами снега. В начале сентября лёд был несколько толще, и я предположил, что его таяние началось снизу. В последние дни сентября Кларк уже отмечал плюсовые температуры на глубинах 150 и 200 саженей. Очевидно, что лёд достиг своей максимальной толщины непосредственной заморозки и более тяжёлые старые льдины появились в результате наложения ледовых полей силами сжатия. Температуры воздуха были по-прежнему отрицательными, 4 октября -24,5 F (-3 °C).

Движение льда усиливалось. В течение 6 октября морозный туман из открытых трещин наблюдался во всех направлениях. В одном из мест он явился охваченной огнём прерией, поднимаясь от поверхности, становясь выше и замирая, словно тяжёлый, тёмный, клубящийся смрад пожарища. В другом, за счёт поднимающегося вверх дыма он был похож на двигающийся вперёд поезд, а группа дымков в другом месте напоминала эскорт военных кораблей. В течение следующего дня каналы и трещины открылись до такой степени, что если бы «Эндьюранс» смог переместиться на тридцать ярдов, то мы смогли бы пройти две или три мили, но успех такой попытки был сомнительным. В течение этой недели обстановка существенно не изменилась. В воскресенье 10 октября мы находились на 69°21’ ЮШ, 50°34’ ЗД. В этот день наступила оттепель, и он выдался дискомфортным. Температура поднялась с -10 до +29.8 градусов (с -23 до -1 °C), самой высокой с января месяца, в межпалубном пространстве началась капель. Верхняя палуба освободилась ото льда и снега, каюты стали неприлично грязными. Собаки, которые ненавидели сырость, были очень несчастны. Несомненно, что всем по нраву были более привычные условия. Мы слишком долго жили при температурах, которые покажутся запредельно низкими в цивилизованной жизни, но теперь нам было некомфортно от того градуса тепла, при котором бы непривычный человек трясся от холода. Оттепель стала показателем, что зима закончилась, и мы начали подготовку к заселению кают на главной палубе. 11-го я распорядился снять натянутый навес над кормой и выполнить другие приготовления для работы на корабле, как только он освободиться. Плотник построил рулевую рубку над штурвалом для защиты в холодную штормовую погоду. Лёд оставался слабым, земли не было видно на двадцать миль.

В течение нескольких дней температура оставалась относительно высокой. 12-го, под аккомпанемент шума и гама, все переехали в свои летние каюты. В воздухе витала весна, разве что не было радующей глаз зелени растений, но, по крайней мере, было много тюленей, пингвинов, и даже китов, резвящихся в каналах. Время для возобновления активных действий приближалось, и, хотя наша ситуация была достаточно серьёзной, мы смотрели в будущее с надеждой. Собаки постоянно шумели при виде такого количества развлечений. Они становились почти неистовыми, когда какой-нибудь шибко важный императорский пингвин серьёзно смотрел на них со своего наблюдательного пункта на льдине и произносил своё насмешливое «Knark!» В 7 вечера 13-го корабль проломил льдину, которая кренила его на правый борт, и принял вертикальное положение. Руль освободился, гребной винт оказался погнут, но оставался в том же положении, что и после 1 августа. Вода была очень прозрачной, и мы видели руль, который, казалось, из повреждений имел только небольшой изгиб к левому борту на уровне ватерлинии. Он двигался довольно свободно. Гребной винт, насколько было видно, был цел, но не двигался от ручного привода, возможно из-за замёрзшего сальника дейдвудной трубы. Я не думал, что имеет смысл разбираться с этим на данном этапе. Корабль не откачивался восемь месяцев, воды в трюмах не было, лишь немного льда. В этот день мы снова ели в кают-компании.

14-го юго-западный бриз усилился до штормового, температура упала с +31 °F до -1 °F градуса (с 0 до -18 °C). В полночь корабль в задней части освободился от льдины и корму быстро повело. Корабль развернуло под ветер, хотя до этого он лежал почти под прямым углом к сужающемуся каналу. Это было очень опасное положение для руля и гребного винта. Была установлена бизань (чтобы двигать корабль назад), но ветер постепенно вынуждал льдины открываться и «Эндьюранс» враскачку протащило 100 ярдов вдоль канала. Затем лёд сомкнулся, и в 3 утра мы снова оказались в его плену. В течение дня ветер стих, лёд вскрылся в пяти или шести милях к северу. На следующее утро он всё ещё был вскрыт и я решил поднять пар в котлах в намерении попытаться очистить гребной винт, но одна из смотровых крышек давала утечку, от холода сжался или пришёл в негодность уплотнитель, и котёл снова пришлось опорожнить.

В воскресенье 17-го пак снова сомкнулся. После полудня были поставлены топсель и передний парус и под умеренный северо-восточный бриз мы попытались вывести корабль из канала, но он удерживался мёртвой хваткой. Позже в тот день началось сильное сжатие. Две льдины, между которыми лежал «Эндьюранс» начали смыкаться и корабль подвергся серии невероятно сильных сжатий. В машинном отделении, самой слабой точке, громко стонало, трещало, были слышны звуки ударов. Стальные пластины пола выгнуло и оторвало с громким лязгом. Тем временем льдины в местах зацепления образовывали хребты. Корабль находился под давлением почти час, а потом, к моему великому облегчению, начал с гулким грохотом подниматься. Он поднялся на десять дюймов с носа и на три фута четыре дюйма с кормы, и в то же время накренился на шесть градусов на левый борт. Лёд остался под нами и непосредственная опасность миновала. Наше положение было 69°19’ ЮШ, 50°40’ ВД.

Следующую атаку лёд начал в полдень 18 октября. Две льдины начали двигаться поперечно, оказывая большое давление на корабль. Вдруг льдина по левому борту треснула, и огромные куски льда вылетели вверх из-под трюма. В течение нескольких секунд корабль кренился, пока не достиг крена в тридцать градусов на левый борт, уперевшись трюмом правого борта в противоположную льдину. Спасательные шлюпки почти лежали на льдине. Собачьи конуры средней части судна сорвались с мест и рухнули на закреплённые конуры, вой и лай напуганных собак только способствовал возникновению подлинного столпотворения. Всё движимое на палубе и под ней полетело со своих мест и несколько минут всё это выглядело так, словно «Эндьюранс» подбросило с конца детской качалки. Порядок вскоре был восстановлен. Я всех успокоил, досками на палубе соорудили настил для собак и людей. Затем экипаж занайтовил (закрепил) все подвижные вещи. На случай, если корабль будет крениться и дальше, нужно было снять спасательные шлюпки и перенести их, за этим наблюдал Уорсли, чтобы вовремя дать сигнал тревоги. Хёрли тем временем спустился на льдину и сделал несколько фотографий судна в таком его необычном положении. Вечерний ужин в кают-компании выглядел любопытно. Большинство едоков сидело на обшивке, ногами упёршись в лавки, а тарелки держа на коленях. В 8 часов вечера лёд вскрыся, и в течение нескольких минут «Эндьюранс» практически выпрямился. Были отданы распоряжения убрать лёд, чтобы освободить руль. После того, как глыбы льда были ледовыми зубилами отделены от льдины и мужики убрали их, корма освободилась. Затем наполнили котёл. Эта работа была закончена рано утром 19 октября, в течение дня инженер, в целях экономии топлива и во избежание каких-либо деформаций холодного котла от неравномерного прогрева, очень медленно поднял в нём пар. Экипаж распилил все свободные пиломатериалы, ящики и тому подобное и загрузил их в бункеры. День выдался пасмурным, с редкими порывами снега, температура +12 градусов Фаренгейта (~ -1 °C). Окружающий нас лёд был спокоен, но вдалеке давление делало свою работу. К вечеру ветер окреп, пришлось использовать кормовую швартовку (wire-mooring astern). В 23 часа барометр показывал 28.96 (прим. ск. всего дюйм на кв. мм – ~ 730 мм/рс), самое низкое давление со времён июльского шторма. Позже днём шум собак привлёк наше внимание, и мы увидели в нашей полынье 25 футового кита. Он показывал из воды свою голову, похожую на косатку, но судя по маленькому изогнутому спинному плавнику, это был Balaenoptera acutorostrata (малый полосатик), а не Orca gladiator (косатка).

20 октября задул сильный юго-западный ветер, и лёд пришёл в движение. «Эндьюранс» был надёжно зажат в полынье, но шанс вырваться мог появиться в любой момент. Мы установили дежурство, чтобы быть начеку. Уайлд и Хадсон, Гринстрит и Читам, Уорсли и Крин дежурили на палубе, главный инженер, его заместитель и трое помощников дежурили у котла. Научный штат и незанятый персонал, за исключением кока и плотника с напарником, «дежурили в две вахты», то есть, четыре часа на палубе, четыре внизу, отдыхая от дежурства. Плотник был занят строительством лёгкого ялика, который мог оказаться полезным при навигации в протоках и каналах. В 11 утра мы дали двигателю немного поработать. После 8-ми месяцев простоя всё работало хорошо, за исключением замёрзшей трюмной помпы и выпускного коллектора, которые прочистили с изрядными трудностями. Инженер сообщил, что для поднятия пара ушла одна тонна угля, дерева и жира. Для поддержания котла в рабочем состоянии было необходимо от одной с четвертью до полутора сотен килограмм угля в день. В бункерах у нас оставалось его около пятидесяти тонн.

21 и 22 октября выдались очень холодными, что привело к тому, что вскрывшиеся ранее каналы вновь замёрзли. Лёд двигался, то и дело грохот давления доносился до нашего слуха. Мы ждали следующего шага со стороны выступившей против нас могучей силы. 23-го задул сильный северо-западный ветер, и движение льдин и торосных гряд приняло серьёзный оборот. Воскресенье, 24 октября стало для «Эндьюранс» началом конца. Мы находились в точке с координатами 69°11’ ЮШ и 51°5’ ЗД. Уже целый день и двадцать два с половиной часа мы наблюдали за неистовством льда. В 18.45 корабль подвергся страшному сдавливанию в его, наиболее опасном положении. Натиск льда примерно изображён в приложенной схеме. Заштрихованные участки – это полынья, покрытая новым льдом, который не давал должной защиты кораблю, стрелками указаны направления давления со стороны старых льдин и торосных гряд. Этот натиск оказался неотразим. «Эндьюранс» стонал и дрожал, его правая корма оказалась на пути льдины, силой которой изгибало ахтерштевень и выпирало доски обшивки. На корабль давило как спереди, так и с боку, он ходил ходуном, его выгибало давлением. Он быстро дал опасную течь.

Я держал насосы в полной готовности, был поднят пар, в 8 часов вечера их запустили. Давление льда к тому времени немного стихло. Корабль быстро набирал воду с кормы и плотник тут же принялся за работу, чтобы сделать водонепроницаемую переборку со стороны двигателя. Вкалывали все, в две смены, в течение всей ночи откачивая воду и помогая плотнику. Утром течь удалось взять под контроль. Плотник с помощником конопатили переборку полосками одеял и прибивали планки по швам, там, где это возможно. Основной, он же ручной насос замёрз и не мог использоваться. Как только это выяснилось, Уорсли, Гринстрит и Хадсон спустились вниз в бункеры и очистили трюмный насос ото льда. «Это не самая приятная работа», – написал Уорсли. «Мы должны были проделать отверстие вниз сквозь уголь, в то время как вокруг нас бимсы и шпангоуты стонали и трещали, словно пистолетные выстрелы. В почти кромешной тьме мы возились в сырости полузамёрзшими руками, при этом пытаясь сохранить уголь от соскальзывания в трюм. Пока мы копошились внизу, сверху из камбуза заливали в трубы вёдра кипятка, спустя некоторое время мы очистили насос, заделали трюм от попадания угля и вылезли на палубу, с удовольствием оказавшись в безопасности на открытом воздухе.»

Утро понедельника 25 октября было облачным и туманным, с минусовой температурой и сильным юго-восточным бризом. Весь экипаж посменно работал на откачке и помогал плотнику с переборкой. Удерживать течь под контролем было довольно легко, но, тем не менее, перспектива выглядела безрадостной. Массивные торосные гряды появлялись во всех направлениях, хотя непосредственное давление на корабль было несерьёзным. Я понимал, что передышка будет недолгой. Лёд в поле нашего зрения подвергался сильнейшему сжатию, возможно вызванному циклоническими ветрами, встречными океаническими течениями или ещё какими-то процессами. Торосные гряды, массивные и угрожающие, свидетельствовали о том, что всесокрушающие силы природы были в действии. Огромные глыбы льда, весом во многие тонны, поднимало в воздух и отшвыривало в сторону, словно их выпирало снизу другой огромной массой. Мы были беспомощными пришельцами в чужом мире, наши жизни зависели от игры бесхитростной грозной силы, которая просто потешалась над нашими ничтожными усилиями. Я теперь с трудом отваживался надеяться, что «Эндьюранс» выдержит, и на протяжении этого, полного волнения дня, вновь и вновь пересматривал планы санного путешествия, сделанные ранее на случай, если мы окажемся на льду. Мы были готовы настолько, насколько можно подготовиться на всякий непредвиденный случай. Провизия, собаки, сани и снаряжение были готовы быть снятыми с корабля в любой момент.

На следующий день выдалась кристально ясная погода. Вдохновенно светило солнце. Повсюду слышался грохот давления. Вздымались новые ледяные гребни, и как только наступил день, я увидел, что линии крупных возмущений приближались к кораблю. «Эндьюранс» периодически подвергался сдавливанию. Находясь внизу, я слышал скрип и стон его тимберсов, пистолетный треск ломаемых нагелей или досок и слабый неразборчивый шёпот нашего погибающего корабля. А над головой светило безмятежное солнце, иногда проплывали пушистые облака, гонимые южным ветерком, блеском миллионов граней искрился отражаемый от новых ледовых гряд свет. День прошёл медленно. В 7 часов вечера очень сильное пульсирующее давление возобновилось и деформировало бак и корму. Стыки обшивки по правому борту отогнуло на четыре и пять дюймов, мы видели с мостика, что корабль титаническим давлением выгибает как лук. Словно живое существо он сопротивлялся сокрушающим его силам, но этот бой был неравным. Миллионы тонн льда неумолимо давили на маленький корабль, который осмелился бросить вызов Антарктике. «Эндьюранс» протекал со страшной силой и в 9 вечера я приказал снять лодки, снаряжение, провизию и сани на льдину и переместить их на плоский лёд невдалеке от судна. В полночь лёд немного закупорил пробоину, но, тем не менее, всю ночь все проработали на откачке воды. Очень странным выглядело внезапное появление из трещины в 100 ярдах от корабля восьми императорских пингвинов в тот момент, когда давление на судно было на самом пике. Они прошли немного по направлению к нам, остановились, и после нескольких обычных звуков начали издавать странный крик, который звучал словно панихида по кораблю. Никто из нас никогда прежде не слышал от императоров каких-либо других звуков и криков, кроме самых простых, и впечатление от этой согласованной партии было потрясающим.

Затем наступил роковой день – среда, 27 октября. Мы находились в точке с координатами 69 градусов 5 секунд южной широты и 51 градус 30 секунд западной долготы. Температура минус 8,5 градусов Фаренгейта, дул мягкий южный бриз, а в чистом небе сияло солнце.

«После долгих месяцев непрерывной тревоги и напряжения, времени светлых надежд и мрачных перспектив „Эндьюранс“ настал конец. Хотя мы и вынуждены покинуть корабль, который нет никакой надежды восстановить, мы живы и здоровы, у нас есть еда и снаряжение для задачи, которая стоит перед нами. Она заключается в том, чтобы добраться до суши всем членам экспедиции. Трудно описать, что я чувствую. Для моряка его корабль это больше чем плавающий дом и для меня с „Эндьюранс“ ассоциируются амбиции, надежды и вожделения. Теперь, содрогаясь и стеная от треска ломаемых шпангоутов и зияющих ран, он медленно заканчивает свой век в самом начале карьеры. Он разрушен и покинут после более чем 570 мильного дрейфа в северо-западном направлении в течение 281 дня, прошедшего с тех пор, как он был зажат льдами. Расстояние от точки, где он вмёрз в лёд, до места, где он сейчас, смертельно раненый лежит, 573 мили, а общий дрейф через все отмеченные точки 1186 миль и, вполне возможно, мы на самом деле покрыли более 1500 миль. Сейчас мы находимся в 346 милях от острова Паулета (Paulet Island), ближайшей точки, где есть возможность найти пищу и кров. Небольшая хижина, построенная там Шведской экспедицией в 1902 году полна припасов, оставленных там аргентинским спасательным судном. Я знаю всё о тех припасах, потому что именно я закупал их в Лондоне от имени Правительства Аргентины, когда оно попросило меня оснастить спасательную экспедицию. Расстояние до ближайшего барьера к западу от нас около 180 миль, но партия, отправившаяся туда, по-прежнему будет в 360 милях от острова Паулета и вряд ли найдёт там средства для спасения. Мы не сможем взять столько еды на всё путешествие, вес окажется слишком большим.»

«Это утро было последним, встреченным на корабле, погода стояла ясной, с мягким юго-юго-восточным к юго-юго-западному бризом. С вороньего гнезда каких-либо признаков земли не наблюдалось. Давление нарастало от часа к часу и не приносило кораблю освобождения или хотя бы отсрочки. Атака льда достигла своего апогея в 4 дня. Давлением выперло вверх корму, а давящей сбоку движущейся льдиной раскололо руль и вырвало рудерпост и ахтерштевень. Затем, пока мы смотрели, лёд приоткрылся и „Эндьюранс“ немного осел. Обшивка была сорвана, и вода хлынула вниз. Давление возобновилось в 5 часов вечера. Я приказал, чтобы все сошли на лёд. Ходящие ходуном перемалывающиеся льдины с остервенением напирали на корабль. Отвратительное ощущение чувствовать под ногами разрушаемую палубу, выгибающиеся, а затем ломающиеся со звуком, подобному выстрелам тяжёлых орудий, могучих бимсов. Насосы не справлялись с водой и, чтобы избежать взрыва, когда она достигнет котла, я отдал приказ затушить огонь и выпустить пар. План эвакуации с корабля в случае опасности был составлен заблаговременно, люди и собаки спустились на льдину и без помех перешли на сравнительно безопасную часть льдины. Перед отходом, стоя на дрожащей палубе, я взглянул вниз в люк машинного отделения и увидел упавшие набок двигатели, поскольку рамы оснований были снесены. Я не могу описать впечатление от этого безжалостного уничтожения, которое был вынужден наблюдать повсюду вокруг. Льдины силой в миллионы тонн двигали льды снаружи корабля, стирая его с лица земли.»

Основные запасы были размещены на льдине в сотне ярдов от корабля, там же мы встали лагерем на ночь. Но около 7 часов вечера, когда палатки были уже установлены, лёд, на котором мы находились, оказался вовлечён в зону давления и начал потрескивать и дрожать у нас под ногами. Я велел перенести лагерь на большую льдину в 200 ярдах далее со стороны носа корабля. Лодки, запасы и лагерное оборудование было необходимо перенести через «живую» торосную гряду. Но подвижки льда были настолько незначительными, что не помешали нашему короткому треку, хотя вес тороса настолько прогибал льдину, что по обе её стороны образовались лужи. Первая партия с кирками и лопатами построила снежную гать, прежде чем мы смогли их пересечь. В восемь вечера лагерь установили вновь. У нас были две полюсных палатки и три полубочки (обручевые палатки). Я расположился в небольшой полюсной палатке № 1 вместе с Хадсоном, Хёрли и Джеймсом, Уайлд в небольшой полубочке № 2 с Вордье, Макнишем и Маклроем. Эти палатки очень легко перемещались и устанавливались. Восемь человек разместились в большой полубочке № 3; Крин занял полубочку № 4 вместе с Хасси, Марстоном и Читамом, Уорсли расположился в полюсной палатке № 5 с Гринстритом, Лизом (Орд-Лизом), Кларком, Керром, Рикенсоном, Маклином и Блэкбороу, последний был самым младшим в нашем коллективе.

«К ночи температура упала до -16 градусов и большинству мужиков было холодно и неуютно. После установки палаток я собрал всех и разъяснил наше положение, надеюсь кратко и понятно. Я рассказал им про расстояние до Барьера и до острова Паулета и сообщил, что я предлагаю попытаться идти со всем снаряжением через льды в направлении острова Паулета. Я поблагодарил людей за выдержку и хорошее присутствие духа, которое они проявили в столь сложной обстановке, и сказал им, что я не сомневаюсь, что если они и дальше будут также продолжать и доверятся мне, то все мы, в конце концов, будем в безопасности. Потом мы поужинали тем, что повар приготовил на большой жировой печи, и после отбоя все отправились ко сну.» Лично я не мог уснуть. Разрушение и оставление судна не стало неожиданным. Катастрофа маячила много месяцев подряд, и я сотню раз продумывал планы на все случаи жизни. Но мысли, которые приходили ко мне сейчас, пока я ходил туда-сюда в темноте, были не особо радужными. Задача заключалась в том, чтобы обеспечить безопасность всей партии, и для её решения я должен использовать всю свою энергию и волю, каждую крупицу знаний и антарктического опыта, что был у меня. Она была кропотлива и трудна, нужна была чёткая и понятная программа, если мы хотим выбраться без потерь. Человек должен представить себя в новой роли – идущим к земле.

В полночь я ходил по льду, слушая шлифуемые льдины и стоны агонизирующего «Эндьюранс», когда вдруг заметил трещину, пробежавшую по нашей льдине прямо через лагерь. Тревожный свисток поднял всех на ноги, и мы перенесли палатки и снаряжение с меньшей части льдины на большую. В данный момент ничего другого сделать было нельзя, и мужчины снова улеглись, чтобы хоть немного поспать. Всякий раз, что я подходил к концу разлома льдины я едва мог различить в темноте шумящие груды сжатого льда, который наваливался и сужал наш маленький плавучий островок, на котором мы расположились. Странным образом я не заметил, что моя палатка, которая была на той стороне трещины, не стояла как надо. Хадсону и Джеймсу удалось пристроиться в других палатках, а Хёрли завернулся в её брезент. Я обнаружил это лишь в 5 часов утра. Всю ночь с кормы умирающего «Эндьюранс» мерцал электрический свет. Хасси оставил его включённым после проведения последних измерений, и, словно свет в окне он горел всю ночь, пока рано утром «Эндьюранс» не подвергся особо сильному сжатию. Послышался звук ломаемых бимсов, и он погас. Связь прервалась.

Наступило холодное и унылое утро. После первой проведённой на льдине ночи все были уставшими и измождёнными. На рассвете я вместе с Хёрли и Уайлдом отправился на «Эндьюранс», чтобы забрать несколько канистр бензина, который пригодился бы для кипячения молока. Корабль представлял собой невообразимое зрелище хаоса и разрушений. Утлегарь и бушприт были за ночь отломаны и теперь лежали под прямым углом к кораблю вместе со смычками цепей и частями такелажа, удерживаемые ватер-штагом с подрагивающего от перемалываемого льда корабля. Лёд надвигало на полубак, и корабль заметно накренило с носа. С изрядным трудом мы добыли две канистры бензина и отложили дальнейший осмотр судна на после завтрака. Прыгая через трещины с канистрами в руках, мы вскоре достигли лагеря и соорудили кострище из треугольных герметичных резервуаров, которые срезали со спасательных шлюпок. Мы сделали это чтобы освободить в них больше места. Затем мы ледорубом проткнули канистру в полудюжине мест и подожгли её. Пламя яростно вырывалось из пятигалонного цилиндра, который мы использовали в качестве плиты, и горячее молоко вскоре было готово. Затем мы, трое благодетелей, разнесли по палаткам этот живительный напиток, и были удивлены и немного огорчены манерой, в которой некоторые приняли этот вклад в их комфорт. Они не совсем поняли, какую работу мы проделали для них с началом рассвета, и я услышал, как Уайлд сказал: «Если кто-то из вас, джентльмены, хочет, чтобы ваши сапоги почистили, просто положите их снаружи». Это был его мягкий способ напомнить им, что небольшие благодарности следует говорить постоянно и при каждой возможности.

В 8 часов утра кок приготовил завтрак, который состоял из сухаря и хуша, а потом я снова вернулся на «Эндьюранс» и более подробно рассмотрел разрушения. Только шесть кают не были повержены льдинами и глыбами льда. Все каюты по правому борту были разрушены. Целая часть корабля была смята в гармошку. Бак и Риц были затоплены, кают-компания была на три четверти заполнена льдом. Правого борта кают-компании не существовало. Передняя часть двигателя переехала на камбуз. Топливные канистры, которые были уложены на носовой палубе, льдиной были выдавлены через стенку в кают-компанию и выперли собой большую картину. Любопытно, что стекло этой картины не разбилось, хотя в непосредственной близости я увидел тяжёлую железную шлюпбалку, которая была скручена и изогнута, словно скоба потерявшим управление локомотивом. Корабль был разрушен безжалостно.

Под унылым пасмурным небом я вернулся в лагерь и оценил наше положение. Льдина, на которой был разбит лагерь, всё ещё находилась в зоне сжатия, и я подумал, что разумно перейти на большую, и, видимо, более мощную льдину в приблизительно 200-х ярдах с носа правого борта корабля. Нынешний лагерь стал известен как Дамп Кэмп (Свалка) из-за количества вещей, оставленных здесь. Мы не могли позволить себе нести ненужное барахло и решительно рассортировали снаряжение. Я решил оставить каждому по полностью новому комплекту Burberrys и нижнего белья, а также по запасу новых носок. Довольно быстро лагерь был перенесён на более крупную льдину, где я начал непосредственную подготовку к долгому путешествию через льды на остров Паулета или остров Сноухилл (Snow Hill).

Тем временем Хёрли настроил свою кинокамеру и снял погибающий «Эндьюранс». В процессе съёмки лёд с грохотом снёс крепления такелажа фок, грот и бизань-мачт. Фор-марс и брам-мачта упали вниз и повисли на обломках фок-мачты с фок-реем. Следом за ними грохнулась грот-мачта, обломившись в 10 футах над главной палубой. «Воронье гнездо» упало в 10-ти футах от крутящего ручку своей камеры Хёрли, но он даже не повёл ухом и запечатлел уникальную, хотя и грустную картину.

Вопрос с одеждой был решён. Нужно было также решить вопрос со спальными мешками. У нас было всего восемнадцать спальных мешков из оленьего меха, и, следовательно, было нужно распределить ещё десять Джайгеровских (Jaeger) шерстяных спальных мешков, чтобы обеспечить всех двадцать восемь человек экипажа. Шерстяные мешки были легче и менее тёплыми, чем мешки из оленьего меха, и каждому, кому они достанутся, было разрешено подкладывать под низ оленью кожу. Казалось справедливым распределить меховые мешки по жребию, но некоторые из нас, ветеранов не стали участвовать в этой лотерее. Мы подумали, что в Джайгеровских мешках нам будет не менее комфортно, чем в меховых. Мы быстро справились с этой задачей и затем опрокинули одну из шлюпок на бок, и, удерживая её в таком положении двумя сломанными вёслами, сделали подветренную сторону для камбуза. Кок запалил жировую печь и немного спустя, когда я сидел рядом с плитой, услышал, как кто-то сказал: «Кок, я люблю чай покрепче.» А кто-то другой добавил: «Кок, а я послабже.» Я подумал, что приятно чувствовать их спокойствие, а также о том, что к моменту раздачи чая он будет одинаков для всех и что если нам повезёт, то через два месяца у нас будет сколько угодно чая. Этот случай имел также важную психологическую подоплёку. Мужчины, чей дом разрушен, лагерь разбит на неустойчивой льдине, а возможность достижения безопасности весьма туманна, спокойно обсуждают детали и уделяют внимание такой мелочи, как заварка чая.

Днём работа продолжилась. И сейчас и после мы слышали шум, напоминающий грохот орудий или далёкой канонады, вызванный перемалываемыми льдинами.