Исторический капитализм. Капиталистическая цивилизация

ИММАНУИЛ ВАЛЛЕРСТАЙН

ИСТОРИЧЕСКИМ КАПИТАЛИЗМ

КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

АНДРЕЙ ФУРСОВ

КАПИТАЛИЗМ СКВОЗЬ ПРИЗМУ МИР-СИCТЕМНОГО АНАЛИЗА

(О РАБОТАХ ИММАНУИЛА ВАЛЛЕРСТАЙНА И МИР-СИСТЕМНОМ АНАЛИЗЕ

Иммануил Валлерстайн

Тридцать лет назад, в далёком 1978 г. на страницах введения к замечательной книге Джима Скотта «Моральная экономика крестьянина» я встретил поразивший моё воображение термин — «современная мир-система» (modern world-system). В термине «мир-система» заключалась притягательная сила, причём не только интеллектуальная, но и эмоциональная. В нём фиксировалась трактовка современного мира как системы.

«Современная мир-система» — так называлась книга, опубликованная в 1974 г. Иммануилом Валлерстайном, — имя тогда мне ничего не говорило. Точнее, был опубликован первый том проекта «Современная мир-система», название тома — «Капиталистическое сельское хозяйство и происхождение европейской мир-экономики в XVI веке»[1]. Я достал книгу, залпом прочёл её и начал искать всё, что было связано с мир-системным анализом (далее — MCA) и его критикой.

Тогда я ещё не знал, что первый том «Современной мир-системы» принёс её автору премию Питирима Сорокина, восторженные отзывы одних (в частности, Фернана Броделя, Эрика Вольфа, А.Г. Франка) и жёсткую критику со стороны других (Р. Бреннер, А. Зольберг), что этот том стал фундаментом целого нового направления в социально-исторических исследованиях. В 1980-е годы я освоил целый пласт мир-системной и околомир-системной литературы, а в 1989 г. познакомился с самим Валлерстайном, и с тех пор судьба несколько раз сводила нас — я работал в его Центре изучения экономик, исторических систем и цивилизаций (1990 г., Бингемтонский университет, США); принял участие в руководимом Валлерстайном крупном международном проекте по методологии социальных и исторических наук (1993–1994 гг., США — Франция); мы неоднократно встречались на международных конференциях.

Со временем, уже в начале 1990-х годов мои восторги по поводу MCA и его возможностей существенно умерились, тем не менее я продолжаю считать, что MCA — одно из ярких интеллектуальных достижений последней четверти XX в., причём как своими успехами, так и неудачами. Это не просто сфера исследований, а научная программа, эпистемологическое поле. Другое дело, что MCA так и не превратился в отдельную целостную дисциплину наряду с социологией, экономикой и политической наукой, как это первоначально задумывалось его «генеральным конструктором» и как это явствует из интеллектуального дизайна первого тома «Современной мир-системы», и содержание этого тома в значительной степени реализует этот замысел. Со вторым и в ещё большей степени третьим томами дело обстоит сложнее: в них программно заявленное целостное исследование распадается на сумму анализов — экономического, социального и политического. И критики не преминули зафиксировать эту тенденцию.

Однако конкретная и частная неудача воплощения «большого замысла», если согласиться с оценкой критиками второго и третьего томов «Современной мир-системы», не отменяет большого эвристического значения и высокой оценки школы MCA в целом, MCA как подхода, который отличается от подходов других дисциплин прежде всего базовым объектом исследования. А он действительно необычен. Это не рынок как в экономике, не гражданское общество как в социологии, не политика и государство как в политической науке. Это мир, взятый как система, т. е. мир-система — И. Валлерстайн принципиально настаивает на дефисе и резонно требует его сохранения при переводе с английского языка на другие.

Насколько мне известно, американский ученый планировал пятитомник, который собирался завершить к 2000 г. Однако человек предполагает, а судьба располагает. Если первый том «Современной мир-системы» И. Валлерстайн написал за год, то на второй том ушло шесть лет (1980), а на третий, завершающийся 1840-ми годами — девять (1989). Четвёртый и пятый тома, публикация которых была запланирована автором к 2000 г., до сих пор не появились и неизвестно, появятся ли. Однако это едва ли можно поставить в вину автору. Во-первых, его замысел грандиозен — мировая история как целостность с «длинного» (1453–1648 гг.) XVI века по наши дни. Во-вторых, история не вообще, а капиталистической системы; история, излагаемая на основе новой оригинальной методологии (другое дело, насколько сильна методология и насколько Валлерстайну удалось реализовать её потенциал, насколько он в ходе конкретного исследования остался верен своей методологии и насколько ему удалось выдержать эпистемологический холизм). В-третьих, отец-основатель мир-системного подхода за тридцать с лишним лет, прошедших с выхода в свет первого тома «Современной мир-системы», написал не только еще два тома, но и огромное количество статей и книг. В-четвёртых, за несколько десятилетий Валлерстайн провел огромную научно-организационную работу. В Бингемтонском (Нью-Йорк) университете он создал Центр Фернана Броделя по изучению экономик исторических систем и цивилизаций, директором которого был в течение длительного времени. Центр реализует различные научные проекты мир-системного характера и издаёт ежеквартальник «Review». Наконец, в-пятых, Валлерстайн тратил очень много времени на популяризацию своей системы, читая лекции не только в Бингемтонском университете и США, но и по всему миру. И. Валлерстайн — «мир-системный профессор».

И. Валлерстайн — далеко не кабинетный учёный. Это политически ангажированный и политически активный человек, который занимает ясную позицию и не скрывает её. Автор «Современной мир-системы» в 1968–1969 гг. принимал активное участие в студенческих волнениях в Колумбийском университете (США), после чего ему вплоть до середины 1970-х годов пришлось работать в Канаде, пока первый том «Современной мир-системы» не принес ему всемирную известность. Впрочем, каждая потеря есть приобретение и каждое приобретение — потеря. Политическая ангажированность далеко не всегда способствует адекватным научным выводам и оценкам. В любом случае, Иммануил Валлерстайн как учёный и мыслитель сформирован «длинными шестидесятыми» (1958–1973 гг.) с их надеждами и иллюзиями, их революционностью и реакционностью, их плюсами и минусами. Он сформирован этим временем, и иногда мне кажется, что в целом ряде своих оценок и выводов по поводу того, что произошло с тех пор, в какой-то степени остался в этом времени.

Итак, И. Валлерстайн создал новую сферу исследования, базовая единица анализа которой — мир в целом, мир-как-система, мир-система. Именно мир, а не государство, рынок или гражданское общество. MCA конституируется по поводу качественно принципиально иного объекта, чем конвенциональные социальные дисциплины. Поэтому MCA — это не социология, не экономическая теория, не политическая наука, a… MCA, сами принципы конструирования которого суть отрицание традиционного для сформировавшейся в XIX в. науки об обществе жёсткого деления на экономику, социологию, политологию. Это разделение является, по справедливому мнению И. Валлерстайна, наследием XIX в., которое необходимо преодолеть, переосмыслить, осмыслить заново (показателен глагол, используемый И. Валлерстайном в данном контексте: не rethink, a unthink). Правда, сам И. Валлерстайн порой нарушает логику заявленного им подхода-преодоления, и вместо системного, целостного образа социальной реальности мы получили суммарно-мозаичную. Впрочем, это уже противоречие между методом и системой в работах американского учёного. Главное, однако, в принципиальном подходе, направленном на преодоление тех ограничений, которые имманентно присущи западной, т. е. буржуазной науке об обществе, и составляют одновременно её силу и слабость.

«Буржуазная наука» — это в данном случае, разумеется, не ярлык, а конкретно-констатирующий термин. Он фиксирует некую систему знания, которая дисциплинарно и понятийно отражает реальность ядра буржуазного общества середины XIX — большей части XX в. с характерным для этой пространственно-временной зоны взаимообособлением власти и собственности, государственности и классовости, экономики, политики, гражданского общества. И всё хорошо, пока с помощью такого дисциплинарно-понятийного инструментария анализируется само это общество — европейское, на определённой стадии капиталистического развития. Ну а как быть со структурами, где власть и собственность не обособились друг от друга? Где нет иного «класса», чем «государство», а следовательно, нет ни государства, ни класса? Где нет гражданского общества? Это — за пределами Европы и капитализма. Но есть проблемы с применением современной социальной науки и по отношению к капитализму. Не случайно нет целостной науки о капитализме как системе, чего-то вроде «капитализмоведения». Попытку создания такой науки предпринял К. Маркс, однако по целому ряду причин она не увенчалась успехом, и его макротеория во многом так и осталась недостроенным зданием[2].

В объектив современной науки об обществе не помещается не только капитализм в целом, но и мир в целом. Пытаясь противопоставить MCA как новую целостную «дисциплину» современной конвенциональной науке, И. Валлерстайн, по сути, повторяет — в других условиях и на другой основе — попытку К. Маркса.

Эти попытки представляются симметричными во времени. Маркс писал «на входе» западного общества в «реальный капитализм» или, выражаясь языком Маркса, в капитализм как формацию, т. е. в социальную форму, обладающую адекватной производственной базой (индустриальные производительные силы); правда, осмысливал он капитализм в целом с позиций эпохи конца XVIII — первой половины XIX в. Эта эпоха, начавшаяся Великой французской революцией и окончившаяся революцией 1848 г., была, строго говоря, введением в эпоху капитала, но ещё не эпохой самого капитала. Как заметил К. Поланьи, в период 1790—1830-х годов в Англии — стране, которая стала основой для выводов Маркса, это было время, которое невозможно объяснить в рамках одной теоретической схемы, поскольку оно характеризовалось взаимодействием рождающейся рыночной экономики и патерналистского антикапиталистического регулирования[3], призванного блокировать возникновение рынка рабочей силы.

Иными словами, теория капитализма Маркса разрабатывалась им на основе осмысления такого периода, который не был капиталистическим в строгом смысле слова. Отсюда — ряд ошибочных выводов Маркса, его установки на революционные изменения, но в то же время — его методологический холизм. Однако эпоха «капиталистического предкапитализма» ушла, и марксизм Маркса остался одним из самых заметных памятников — не только капитализму, но и этой эпохе. В известном смысле, теоретико-методологически Маркс пришёл слишком рано и в то же время слишком поздно. Он попал в ту же ловушку, что и Мальтус, сформулировав некие долгосрочные закономерности на основе таких среднесрочных закономерностей, которые к моменту их фиксации уже затухли. Это — помимо того, что Маркс порой видел капиталистические тенденции в том, что на самом деле было результатом взаимодействия капитализма и антикапитализма. Впрочем, и Валлерстайн порой совершает аналогичные зеркальные ошибки, определяя в качестве содержательно капиталистического нечто, таковым не являющееся.

В свою очередь, И. Валлерстайн пишет «на выходе» западного общества из «реального» (или, выражаясь валлерстайновским языком, «исторического») капитализма. «На выходе» не означает ни того, что капитализм умрёт завтра, ни того, что с капитализмом умрёт современный Запад, который, впрочем, уже в значительной степени превратился не только в постзападное, но и в постхристианское общество. В конце XX в. возникла научно-техническая (информационная) система производительных сил. И хотя она не вытеснила индустриальную, а надстроилась над ней, хотя восторги по поводу возможностей «новой экономики» оказались во многом преждевременными, сам факт существования если не пост-, то гипериндустриального производства, в котором невещественные («нематериальные»), информационные факторы господствуют над вещественными, крайне важен. Научно-техническая система производительных сил, снимая главное — социоэкзистенциальное, моторно-историческое — противоречие капитализма, противоречие между субстанцией и функцией, ставит под угрозу основные институты и ценности капитализма: частную собственность, национальное государство, гражданское общество, privacy и т. д.[4]

Маркс и Валлерстайн с разных концов замыкают эпоху, начавшуюся революцией 1848 г. и окончившуюся — нет, не «всемирной революцией 1968 г., о которой пишет Валлерстайн, а всемирной/глобальной неолиберальной контрреволюцией 1980-хгодов; новолевая «революция 1968–1971 гг., завершившая «длинные шестидесятые» (1958–1973 гг.), была если не репетицией неолиберальной, неоправой контрреволюции, то прологом к ней. По-видимому, симметричность времебытия двух этих учёных обусловила определённое типологическое, по принципу конструкции, сходство двух попыток создания ни много, ни мало альтернативной системы рационального знания. Конечно же, есть и различия. Маркс опирался на английскую, французскую и немецкую традиции, прежде всего — на немецкую теоретическую. За плечами Валлерстайна англосаксонский прагматизм и отчасти школа «Анналов»; обе эти традиции далеки от утончённой теории[5], а потому я отдаю предпочтение попытке Маркса как более общей фундаментальной, комплексной, внутренне логичной и содержательной. По сравнению с ней мир-системная перспектива кажется мне упрощённой, менее многомерной и, пожалуй, более сырой — но это особая тема. Это, однако, ни в коей мере не умаляет значение интеллектуальных достижений И. Валлерстайн как учёного. В том, что в конце XX в. мы смотрим на мир по-новому, есть его заслуга — и немалая.

Ещё одно различие между ситуациями Валлерстайна и Маркса заключается в том, что последний в своём времени, в XIX в. в интеллектуальном, теоретическом плане, по сути, остался одиночной. Запад вползал в капитализм, и чем дальше, тем больше реальность, обусловленные ею практические задачи благоприятствовали укреплению частно-суммарной дисциплинарной сетки рационального знания, практически не оставляя места альтернативным подходам с мощным потенциалом принципов целостности и историзма. Выработанный в XX в. в СССР как альтернатива «буржуазной науке», исторический материализм по принципу конструкции носил холистский характер. Однако его функционирование в качестве элемента власти-знания, догматизм и ряд других черт не позволили в целом реализовать холистский потенциал (хотя ряд блестящих достижений несомненен, достаточно вспомнить В.В. Крылова, А.А. Зиновьева и др.). Вернёмся, однако, к И. Валлерстайну.

Ныне ситуация иная. Налицо серьёзный кризис рационального знания о природе и обществе. Работы И. Пригожина по биохимии, И. Экеланда по математике и теории вероятности, Б. Мандельброта по фрактальной геометрии и многое другое — всё это ставит под сомнение ньютонианско-эйнштейновскую картину мира[6]. Аналогичные изменения происходят в науке об обществе, которая переживает революционный методологический сдвиг, причём тройной:

• от прежних объектов исследования и соответствующих им дисциплин к принципиально новым;

• от равновесных ситуаций к неравновесным, к флуктуациям, к «нелинейной динамике»;

• от системы к субъекту.

И. Валлерстайн и MCA, таким образом, выступают не изолированно, а как элемент широкомасштабного, хотя и не набравшего ещё полную силу изменения научного мировоззрения. Нельзя сказать, что таких, как И. Валлерстайн, — много; это далеко не так, но он не одинок, и это существенно меняет его ситуацию — и общественную, и творческую.

За последние годы на русский язык было переведено несколько работ И. Валлерстайна; в основном это книги и сборники статей последних лет. К сожалению, базовые работы И. Валлерстайна, представляющие фундамент, суть его концепции капитализма, так и не переведены на русский язык. Поскольку перевод «мир-системного трёхтомника» — задача не из лёгких, а потребность в знакомстве с основами «валлерстайнизма» есть, мы решили представить читателю его работу «Исторический капитализм» (1985). Это небольшая книга, в основу которой легли четыре лекции. В них И. Валлерстайн в доступной манере излагает основы MCA и своей концепции капитализма. В работе «Капиталистическая цивилизация» (добавлена к изданию «Исторического капитализма» в 1995 г.) Валлерстайн представляет «балансовый отчёт» капитализма — его достижения и провалы как исторической системы.

Текст Валлерстайна предваряет данный очерк, посвящённый MCA. Цель очерка — дать общую картину идей и концепций, иными словами, творчества Валлерстайна в сжатом виде и под определённым углом зрения. Представлять это творчество можно по-разному. Можно, например, дать обзор вышедших томов «Современной мир-системы» в целом или каждого по отдельности. Мне этот вариант не нравится тем, что шарм Главной Книги И. Валлерстайна — не только в концепции, но и в нарративе, в деталях. И хотя из этих деталей порой неожиданно для отца-основателя MCA выскакивает дьявол (как известно, живёт он в них), который грозит разрушить всю схему, тем не менее именно целостность повествования, «научный рассказ», образ в целом — вот что привлекает в Главной Книге. Любой обзор снизит впечатление, предпочтительнее перевод с хорошим комментарием.

Можно было бы пойти по пути равномерного «конспективного» представления книг и сборников статей американского учёного. Однако такой подход представляется мне лишённым динамики.

Ещё один вариант — вытащить из текстов и представить в сконцентрированном виде некую супервыжимку, Summa Wallersteiniae. Это, пожалуй, слишком: ломается структура работ учёного, налицо произвол референта.

Я решил пойти по пути, который, думаю, скорее всего, избрал бы сам И. Валлерстайн. Будучи прагматиком и практиком, он постоянно стремится к «золотой середине», руководствуясь соображением «middle is the muddle but the muddle is the medium» («середина — это “каша”, но середина — это и средство»). Середина — это всегда осторожность, скромность и умеренность. В связи с этим оптимальным представляется следующий вариант.

Во-первых, показать контекст возникновения и истоки MCA — интеллектуальные и политические. Последние весьма важны. MCA — политизированная научная теория. Для его представителей характерно пристальное внимание к текущей истории, что добавляет к фундаментальности MCA актуальность, причём в весьма острой форме. MCA очень интересен с идейнополитической точки зрения — как концептуальная форма развития левого, новолевого или бывшего левого сознания — и вообще, и в такую эпоху, когда дихотомия «левые — правые» слабеет, делая традиционных левых и правых похожими на колоду старых карт, — грядут иные времена, иные расклады сил, иные противостояния. MCA интересен и как образец левого анализа в ситуации, когда социальное и интеллектуальное пространства левых сокращаются, подобно «шагреневой коже». Интеллектуальное брожение отражает брожение политическое — и наоборот.

Когда-то Юрий Тынянов, характеризуя некую ситуацию, возникшую на исходе определённой эпохи русской истории или даже уже после её окончания, писал: «Было в двадцатых годах винное брожение — Пушкина.

Грибоедов был уксусным брожением. А там — с Лермонтова идёт по слову и крови гнилостное брожение, как звон гитары».

В левой мысли в 70—80-е годы было всё больше горечи, всё больше уксуса, всё меньше оптимизма по поводу brave new world посткапитализма, освобождения Третьего мира и т. д. «Прекрасный новый мир» 80-х для Первого мира обернулся тэтчеризмом и рейганомикой, для Третьего мира — жёсткой позицией Хомейни и Саддама Хусейна; падение коммунизма — Второго мира — вовсе не привело к торжеству свободы и демократии, к более предсказуемому и стабильному миру. История опять выкинула фортель, ещё раз показав, что исследователям трудно уследить за миром в целом. Но именно это бремя взвалили на себя мир-системники, а как гласит арабская поговорка, благое намерение — полдела.

Во-вторых, в предисловии должны быть изложены методологические основы MCA.

В-третьих, необходимо осветить интерпретацию основных тенденций развития капиталистической системы в работах Валлерстайна.

В-четвёртых, в связи с политизированностью MCA будут представлены оценки Валлерстайном послевоенного периода мирового развития (и дан небольшой экскурс в интерпретации Валлерстайном феномена идеологии).

В-пятых, речь пойдёт о прогнозах Валлерстайна на будущее, на ближайшие 25–50 лет.

Мир-системный анализ: контекст возникновения и истоки

По прогнозам школы MCA, созданной И. Валлерстайном, современной мир-системе (далее — СМС), или капиталистической мир-экономике (далее — КМЭ) как исторической системе, осталось существовать 70–80 лет. Если это так, то возникновение MCA и более широкого научного комплекса, дисциплины (или дискурса) — мироведения, объект изучения которого — мир в целом, мир как система, лишний раз подтверждает справедливость изречения: «Сова Минервы вылетает в сумерки».

Мироведение, первым оформленным вариантом которого стал MCA, начало складываться в середине 70-х годов. Этот процесс был обусловлен, с одной стороны, логикой развития капиталистического мира в целом (НТР, рост транснациональных структур, начало упадка гегемонии США как государства и иные сдвиги на рубеже 1960—1970-х годов); с другой — логикой развития западной науки как о европейском, так и особенно о неевропейском, афро-азиатском мире. Детальный анализ всех или большинства тенденций, приведших к возникновению MCA, потребовал бы написания обширной монографии. Поэтому, освещая данный вопрос, я ограничусь лишь указанием на ту логику развития парадигм западной науки, которая привела к возникновению MCA.

Среди предшественников на Западе отмечу тех, кто занимался проблемами более крупных структур, чем нации-государства, — цивилизаций неевропейских и европейской. Это — А. Тойнби, К. Куигли, У. Макнил (список можно продолжить). Однако, объективно закладывая фундамент мироведения, сами они в большей степени сосредоточивали внимание на относительно изолированном характере изучаемых ими социальных систем и в меньшей степени на их взаимодействии, не говоря уже о системе взаимодействия в рамках какой-то целостности. В то же время исследования такого рода стали благоприятным фоном и материалом для мироведения, особенно при пересечении с рядом других парадигм западной науки — о неевропейском (афро-азиатском) мире; показательно, что отец-основатель MCA И. Валлерстайн по «исходной» своей специальности — африканист.

С установлением политико-экономической гегемонии США в мире и распадом колониальной системы после мировой войны 1939–1945 гг. выявилась неадекватность многих прежних западных теорий и схем, объясняющих развитие стран Азии и Африки, в частности теорий культурантропологических. Объектом последних в 1920—1930-е годы были в основном социальные структуры доклассового, племенного типа; на первый план выдвигалась не столько динамика, сколько статика. При всех достижениях этих теорий они не могли и не смогли ни предсказать усиления борьбы за национальное освобождение, ни дать содержательного анализа социальной структуры колониальных и послеколониальных обществ. Изменившаяся ситуация способствовала сдвигу от антропологии к социологии, а в самой антропологии — от культурантропологии в строгом смысле этого слова к экономической и политической антропологии[7]. Задачи анализа послеколониальных обществ, а также необходимость объяснения причин поддержки национально-освободительного движения крестьянством, его роли в нём диктовали и смещение фокуса исследований с более простых, «племенных» обществ к более сложным, «крестьянским».

«Крестьянские» неевропейские общества было легче связать с капитализмом в теории, трактуя их развитие в эволюционистском духе как стадию, аналогичную феодализму в Западной Европе, логически предшествующую капитализму и автоматически долженствующую «прийти» к нему в процессе применения западных экономических и политических моделей развития, т. е. в процессе, именуемом «модернизация». Например, один из представителей этого направления — Дж. Далтон прямо говорил о том, что в целом современное крестьянство Третьего мира соответствует европейскому крестьянству «ранней стадии модернизации» со всеми вытекающими отсюда выводами экономического и политического порядка.

По поводу того, что освободившийся афро-азиатский мир должен в будущем в большей или меньшей степени повторить опыт «североатлантического» капитализма, можно было спорить. Но то, что «крестьянские» общества Востока не смогли в ходе естественного и спонтанного развития породить капитализм, было бесспорным фактом, причины которого необходимо было найти и объяснить как либералам, так и марксистам.

Первыми попытками такого объяснения в 1950-е годы стали теории «вызов — ответ» и теории «традиционного общества» и «модернизации». Во многих отношениях это был единый эпистемологический блок, в котором теории «вызов — ответ» функционально выступают ранним, несовершенным или даже архаичным вариантом теорий «традиционного общества» и «модернизации». Главным вопросом теорий, разрабатываемых в рамках подхода «вызов — ответ», был следующий: как (активно или пассивно) и почему реагировала та или иная афро-азиатская страна на европейский вызов? Среди множества уязвимых мест этого подхода[8] следует выделить главное — искусственное раздробление целостной социальной реальности; при этом рассматриваются лишь те её элементы, которые стыкуются с западным обществом, с его воздействием, реагируют на него. Данный метод приводил, например, к следующему: факты, вычленявшиеся в качестве причин развития одних обществ (Япония), квалифицировались как причины слаборазвитости других обществ (Китай, Индия). К тому же, как заметил Я. Хеестерман, конкретно-исторические факты не подтверждают полностью идей «вызов — ответ» даже применительно к Индии, которая «реагировала» на Запад значительно активнее других азиатских обществ[9]. Кроме того, в концепциях «европейский вызов — азиатский ответ» выделялись культурно-психологические аспекты в ущерб социально-экономическим и политическим.

Эмпирические достижения этих теорий несомненны, однако они оказались весьма уязвимыми с методологической точки зрения. Прежде всего «традиционное общество» определялось и исследовалось как докапиталистическое. Его определение конструировалось как комплекс отсутствующих у капитализма черт, т. е. по негативу. Вызывает сомнение привлекательная для капиталоцентричного взгляда простая и жёсткая биполярность подхода к реальности. Она исключала, как заметил П. Коэн, возможность наличия таких важных сфер человеческого опыта, которые не идентифицируются ни с традицией, ни с современностью[10].

К тому же «прошлое» и «настоящее», «традиция» и «современность» (как понятия, обусловленные наличием в европейской цивилизации двух религиозно-культурных традиций — античной и иудеохристианской, представители каждой из которых могли объявить другую «прошлым», «древностью») необязательно противостоят друг другу как взаимонепроницаемые целостности. В частности, супруги Л. и С. Рудольф на материале конкретного социо-антропологического исследования довольно убедительно показали, как «традиционные» по содержанию организации функционально реализуют современные задачи[11]. Аналогичные примеры приводит китаист У. Рауи в исследовании гильдий Ханькоу в послетайпинский период[12].

Супруги Ллойд заметили: когда в рамках теорий «традиционного общества» и «модернизации» современные общества исследуются сами по себе, как правило, активно подчёркиваются выживание и сохранение традиции. Однако как только современные общества сравниваются с традиционными, традиционные черты первых либо изображаются в качестве остаточных явлений, обречённых вследствие неэффективности и неспособности соответствовать императивам модернизации, либо вообще исчезают из анализа. Этому исключению традиционных черт из современности соответствует исключение современных — из традиции. Методологический результат для теории — аналитический разрыв между традицией и современностью; результат практический — неспособность понять и концептуально воспроизвести формы взаимодействия между традицией и современностью, адаптацию традиционных институтов к современному миру.

Ещё один аналитический разрыв — между восточными и западными элементами взаимодействия, а также между внутренними и внешними факторами развития. В рамках теорий «традиционного общества» и «модернизации» в фокус исследования в качестве значимых проблем попадали лишь те элементы афро-азиатской реальности, которые считались находившимися в непосредственном взаимодействии с Западом. Таким образом, получалось, что развитие капитализма, современность связывались с внешним воздействием, с Западом, а противодействие капитализму, традиция — с Востоком; развитие — с внешними факторами, неразвитость (слаборазвитость) — с внутренними.

Сторонники теорий «традиционного общества» и «модернизации», как и подхода «европейский вызов — азиатский ответ», столкнулись, помимо прочего, с проблемой соотношения внутренних и внешних факторов развития афро-азиатских обществ. Будучи формально ориентированными на поиск внутренних факторов развития, они находили внутри этих обществ преимущественно факторы неразвития, слаборазвитости, помехи развитию, которое отождествлялось у них только с капитализмом, с европейским путём социальной эволюции. Внутри афро-азиатских обществ положительно оценивались те факторы, которые способствовали успеху западного проникновения. Неразвитость, «немодернизированность» определялись как результат сопротивления внешнему, западному воздействию. Таким образом, сами внутренние факторы дробились, и главная роль среди них отводилась тем, которые были функцией внешних; возникли неопределённость, двойственность, неясность в определении внутренних факторов.

Всё это использовали в качестве «окна уязвимости» леворадикальные критики теорий традиционного общества и модернизации в середине 1960-х годов, когда к тому же стало ясно: практические рецепты и предложения «модернизаторов» не работают. С середины 1960-х годов начинаются арьергардные бои сторонников теории модернизации, которые длятся до конца 1970-х годов, а затем теория сходит на нет. Впрочем, отрыжки теории модернизации случаются и в наши дни: один из примеров — фукуямовские писания о «конце истории». Но всё это уже «жизнь после смерти».

Представители леворадикальной социологии и политэкономии попытались разрешить противоречие в оценке внутренних и внешних факторов путём двойного смещения акцентов. Во-первых, устраняя указанные неясность и двойственность, леворадикалы довольно чётко разделили внутренние и внешние факторы. Те формы внутри афро-азиатских обществ, которые оказались в тесном контакте с западным капитализмом, логически подпадали (по крайней мере, функционально) под определение внешних. Во-вторых, леворадикалы диаметрально изменили оценку внешних факторов, западного воздействия с положительной — на отрицательную.

Слаборазвитость афро-азиатских обществ, деформированность в них развития капитализма или лаже невозникновение его объявлялись результатом негативного воздействия капитализма на традиционные структуры. Будучи во многом верен сам по себе, такой вывод, однако, мало что говорил о собственной динамике и внутренних факторах развития афро-азиатских обществ. К тому же за рамками исследований оставались, как и в случае с модернизацией, все не включённые во взаимодействие с Западом восточные общества[13].

Что же касается попыток сделать понятие слаборазвитости инструментом анализа социальной структуры восточного социума до его активного взаимодействия с Западом, то они приводили к созданию исходно противоречивых объяснительных моделей, в которых концептуализации внешних и внутренних факторов не стыковались друг с другом. Возникал порочный круг, обусловленный тем, что подход как модернизаторов, так и леворадикалов рассекал, большей частью искусственно, живую ткань афро-азиатских обществ на две неравные части и был способен объяснить развитие лишь меньшей из них. Получалось, что чем адекватнее анализ изучаемой меньшей части, тем бессильнее он в объяснении второй и тем более ускользает целостность изучаемого общества как объекта исследования. Попытки «подправить» огрехи с помощью применения неомарксистских моделей или теории способов производства успехом не увенчались. К середине 1970-х годов западная наука оказалась на распутье в поисках утраченной целостности изучаемого объекта — афро-азиатского мира — и определения того, что такое «внутренние» факторы и что такое «внешние».

Поиски выхода велись по двум путям. Первый — стремление выйти из затруднений класса проблем «часть — целое», «внутреннее — внешнее», «Восток — Запад» посредством нахождения объекта исследования в особом субъекте — той или иной социальной группе.

Здесь два основных направления. Первое — «новая социальная история» — ориентировано на создание таких концептуальных моделей, в которых коллективное действие изучается прежде всего как реализация субъектного потенциала той или иной группы. Классический пример — концепция «моральной экономики крестьянина» Дж. Скотта[14]. Второе направление — «новая история культуры» (или «новый ориентализм») — ставит целью переосмысление западного ориентализма в целом и превращение его из объектной системы знания в «субъектную». Классический представитель этой группы — Э. Саид[15]. Есть работы, авторы которых стремятся синтезировать «новые истории» — социальную и культуры — в единую. Центральным объектом обновлённого востоковедного знания становится определённое восточное общество, познаваемое посредством либо понятий его культуры, либо нейтральных (или кажущихся таковыми) категорий европейской науки. Пример— то, что П. Коэн называл «китаецентризмом» или «китаецентричным подходом»[16].

Второй путь — стремление снять противоречие «внутреннее — внешнее» путём нахождения (конструирования) такого объекта, который представлен миром в целом как особой системой — мир-системой, больше которой нет ничего (и потому устраняется проблема «микро— макро-») и в которой нет Востока и Запада, а есть лишь центр, полупериферия и периферия. Речь идёт о мир-системном подходе.

Мир-системный анализ: Методологические основы

Мир-системный подход был сформулирован И. Валлерстайном в фундаментальной работе «Современная мир-система»[17] и в большом количестве статей. Его исследования вызвали множество откликов, огромный интерес, многочисленные дискуссии и острую критику. Первая волна критики пришла извне MCA: Валлерстайна и его подход критиковали за пренебрежение анализом способов производства, классовых отношений (Р. Бреннер), государства и геополитических факторов (А. Золберг, Г. Моделски, Т. Скочпол), культуры (Ш. Айзенштадт), конкретных исторических фактов; критике подверглась и методология MCA.

Вторая волна критики пришла изнутри MCA — как в плане уточнения или «исправления/улучшения» мир-системного подхода, так и в смысле разработки альтернатив подходу Валлерстайна в рамках мироведения как дисциплины, исследовательской программы, эпистемологической программы и т. д. Среди таких критиков следует особо выделить А.Г. Франка[18] и Дж. Абу- Лугод[19].

Дискуссии и споры по поводу MCA вообще и работ Валлерстайна в частности — важная и действительно увлекательная проблема. Это настоящая драма идей, интересная не только с научной, но и с социокультурной и идеологической точек зрения как показатель столкновения различных идеологем в такой период, когда идеологическая форма выражения социальных и экономических интересов внешне уступает место цивилизационной, этнокультурной и когда левые, дискутируя между собой, забивают последние гвозди в гроб своей версии универсалистской идеологии. С определённой точки зрения MCA — это продукт распада идеологии левых на Западе, так как Третий мир всегда занимал в ней важное место, и споры о его судьбе косвенно отражают споры о будущности самих левых. Однако наша тема — концепция Валлерстайна, основное содержание его работ, поскольку именно они находятся в центре споров.

И. Валлерстайн соединил леворадикальные идеи с элементами неортодоксального варианта марксизма (в интерпретации К. Поланьи, т. е. с отрицанием универсальных законов вообще и универсальности развития в его европейском варианте в частности) и с методологией исторического анализа школы «Анналов», прежде всего Ф. Броделя (даже термин «капиталистическая мир-экономика» со всей очевидностью есть модификация броделевского l'economie-monde — экономика-мир). При этом, по мнению некоторых учёных, фокус исследования сместился с неравномерного обмена («неэквивалентного обмена») на неравномерное развитие и с центра — на периферию, в которой Валлерстайн усматривает источник капиталистического накопления[20]. Кроме того, у Валлерстайна структура мира как системы — независимая переменная, не сводимая ни к одному из элементов, включая центр или ядро.

Особую роль в концепции Валлерстайна сыграли элементы, заимствованные им у исторической социологии и у школы «Анналов», в частности, идея продолжительных — longue duree — исторических периодов. Ориентированные на анализ истории, прежде всего экономической, методы «Анналов», обеспечивая «тактическое разнообразие», создавали возможность более полного и многоцветного отражения реальности, преодоления жёсткости исходных леворадикальных моделей. Но они же — каждое приобретение есть потеря — создавали угрозу возникновения эклектичности, утраты концептуальной ясности. Кроме того, упор на историю (а, например, не на теорию классов) при всей идеологической заострённости подхода, который И. Валлерстайн назвал мир-системной перспективой, создавал возможность отхода от идеологизированности леворадикальных теорий, их частичной деидеологизации.

Правда, в леворадикальных схемах теория и идеология тесно связаны, и утрата одного элемента может повлечь за собой распад другого, в связи с чем решающую роль приобретают способ рассечения теории и идеологии, средства этой процедуры и мастерство исполнителя. Задача трудная, тем более что, по признанию самого Валлерстайна, возникновение MCA было обусловлено как идеологическими, так и научными факторами.

Идеологически, пишет Валлерстайн, это был протест против идеологизированного позитивизма и ложного аполитизма как составных элементов мировой социальной науки, против научно-идеологических структур западного общества[21]. В научном плане MCA стал отрицанием нескольких фундаментальных положений социальной науки XIX в.: дисциплинарное разделение науки на экономическую теорию, социологию и политическую науку; ложная дилемма «идиографические методы versus номотетические методы»; противопоставление истории — социологии; отрицание наследия XIX в. предполагало отказ от использования понятия «общество» и замену его понятием «социальная система»; отказ от определения капитализма в соответствии с той моделью, которая сформировалась в ядре, в пользу «исторического капитализма», т. е. анализ капитализма как мирового явления; подход к истории не как к неизбежному, а как к возможному прогрессу («человечество, быть может, вовсе и не идёт к триумфу добра»). Методологическим подкреплением этой идеи стали модель «диссипативных структур» И. Пригожина[22] (порядок через хаос) и акцентирование метода исследования «от абстрактного к конкретному».

Главная методологическая трудность современной социальной науки, считает Валлерстайн, заключается в том, что абстракции суть утверждение постоянства, тогда как мир постоянно меняется: «Изменение вечно. Ничто никогда не меняется. Оба клише “истинны”. Этими фразами, фиксирующими гераклитово-парменидовскую дилемму европейской мысли, начинается первый том «Современной мир-системы». Структуры — это те коралловые рифы человеческих отношений, которые отличаются стабильным существованием в течение длительных периодов времени. Но структуры тоже рождаются, развиваются и умирают»[23]. Чтобы разрешить антиномию утверждения постоянства структур и одновременно постоянства изменений, Валлерстайн предлагает шесть практических приёмов, составляющих суть MCA.

1. Определение и обоснование базового объекта исследования. К определению этого объекта Валлерстайн пришёл через понятие «историческая система», которую как единицу общественного разделения труда он наделяет следующими характеристиками: 1) относительная автономия; 2) наличие временных границ; 3) существование пространственных границ[24]. Исторические системы бывают двух типов: мини-системы и мир-системы. Как функционировали мини-системы, пишет Валлерстайн, мы почти не знаем, в современном мире они прекратили своё существование. Таким образом, реально существующим историко-системным базовым объектом исследования может быть только мир-система.

Повторю: автор «Современной мир-системы» настаивает на употреблении дефиса в термине «мир-система» (а не «мировая система» или «миро- система»). «Мир-система» — это не система «в мире» или «мира». Это система, «которая сама есть мир». Отсюда — дефис, поскольку «мир» — это не атрибут системы; скорее два слова составляют единое понятие[25]. Если для некоторых, пишет Валлерстайн, например для А.Г. Франка[26], существовала и существует в течение пяти тысячелетий только одна мировая система, то, по его мнению, мир-систем в истории было много. (Например, Китай был представлен исторически несколькими мир-системами — Хань, Тан и т. д.).

Сами мир-системы Валлерстайн подразделяет тоже на два типа: мир-империи и мир-экономики. Первые основывались на политической власти, вторые — на торговле. Противопоставление мир-империй и мир-экономик в докапиталистическую эпоху представляется мне довольно уязвимым местом в схеме Валлерстайна. На мой взгляд, это разделение недостаточно продумано: неясно, чем отличается система торговли мир-империй между собой от мир-экономики? Карфаген — мир-империя или мир-экономика? А Древний Рим? «Индоокеанская мир-экономика» — это мир-экономика или зона торговли азиатских мир-империй? Как отличить мир-экономику от системы устойчивых торговых контактов между мир-империями? Я уже не говорю о том, что крушение римской «мир-империи» стало и крушением экономики этого макрорегиона.

2. Осознание различия между циклами и трендами. Каждая мир-система имеет пространственные и временные границы, причём последние не менее важны, чем первые. Валлерстайн подчёркивает необходимость учитывать броделевскую идею о множественности типов социального времени: событие, конъюнктура (циклы 40–50 лет) и тренд (100 и более лет). Поскольку, как говорил Бродель, событие — это пыль, главное — это циклы (циклические ритмы) и тренды. Что делает неизбежным тренды? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо, считает Валлерстайн:

3. Определение и характеристика противоречий, имманентных особым структурам. Под противоречиями он понимает реализацию не просто конфликтов, а социальных ограничений, налагаемых структурами системы на её агентов и делающих один комплекс действий оптимальным в краткосрочной перспективе, а другой, часто противоположный, оптимальным для этих же агентов, но уже в среднесрочной перспективе. Выходит, заключает Валлерстайн, что в той степени, в какой социальные агенты решают свои краткосрочные проблемы, они в то же время создают среднесрочные проблемы. Именно в этом заключается суть механизма превращения циклических ритмов (результат решений краткосрочных проблем) в вековые тренды (среднесрочные последствия этих решений).

4. Тщательное различение между сдвигом в конъюнктуре (conjuncture) и историческим переходом (transition). По мнению Валлерстайна, термин «кризис» — злой рок социальных исследований. Этот термин используется для описания как кратко- и среднесрочных изменений в рамках одной структуры, так и переходных периодов от одной системы к другой, хотя это совершенно разные процессы. Одно дело, когда оптимальное решение краткосрочных проблем порождает среднесрочные проблемы, которые решаются среднесрочными способами. Другое дело, когда накапливающиеся среднесрочные решения сообщают столетним трендам некоторые новые качества, создающие долгосрочные проблемы.

«Ключевая долгосрочная проблема, создаваемая противоречиями системы, возникает тогда, когда вековые тренды достигают пункта, в котором среднесрочные решения краткосрочных проблем не являются более эффективными даже в среднесрочной перспективе»[28]. Наступает, пишет Валлерстайн, системный кризис, когда, если пользоваться языком современной физики, возникают жёсткие колебания (неустойчивости) и бифуркация, которая является трансформирующей. Другими словами, возникает структурный переход от существующей исторической системы к чему-то другому. Переход — явление довольно длительное, но необратимое, а его исход является неопределённым (стохастическим).

5. Определение и обоснование хронософии, лежащей в основе теоретизирования. Каждая историческая система имеет конец, который Валлерстайн определяет как «полосу» времени, «переход», когда колебания любой формы изменения значительно более сильны и непредсказуемы, чем обычно, и резко возрастает роль того, что философы называют свободой воли. Если в рамках нормально функционирующей исторической системы Валлерстайн практически не видит места для свободы воли (структуры резко ограничивают выбор), то в периоды перехода свобода воли начинает торжествовать над необходимостью. Именно в такой период и вступает современный мир, когда резко увеличиваются возможности сознательного выбора: «В такие моменты рабочее различие между политическим, интеллектуальным и моральным выбором значительном уменьшается, хотя и не исчезает полностью»[29].

6. Несостоятельность (ложность) идеи разделения общества на экономику, политику, культуру. «Святую троицу» основных социальных дисциплин Валлерстайн считает «ужасным наследием» XIX в., от которого необходимо решительно отказаться. Правда, замечу: в его анализе целостность как объект присутствует далеко не всегда; часто мир-система в соответствии с принципами науки XIX в. благополучно распадается на экономику, политику и культуру, среди которых решающее место Валлерстайн отводит экономике и тем самым весьма близко подходит к экономдетерминизму, а заодно вступает в противоречие с провозглашённым им самим холизмом.

Как работает капиталистическая мир-экономика: Версия Валлерстайна

Итак, методологические «колышки» забиты, «кости» практических приёмов брошены. Как выглядят на такой основе СМС и КМЭ? Валлерстайн признаёт, что в целом принципиальные причины возникновения КМЭ (СМС) (т. е. генезиса капитализма) неясны. Поэтому он лишь констатирует следующее.

Около 1500 г., пишет он, произошло нечто странное: одна из мир-экономик — европейская — оказалась менее хрупкой, чем предыдущие. Она вступила в борьбу с мир-империей Габсбургов и победила[30]. Центр европейской системы сместился из Севильи в Амстердам, а европейская мир-экономика упрочилась как капиталистическая. СМС — это КМЭ, охватывающая весь мир и в двух отношениях отличающаяся от всех исторических систем: 1) она представлена капиталистической мир-экономикой; 2) она функционирует, не имея никаких внешних по отношению к ней исторических систем. Валлерстайн настаивает на характеристике СМС как исключительно капиталистической. Хотя в целом он не питает никаких симпатий к тематике способов производства, для капитализма он делает явное исключение, и это понятно: без капиталистического способа производства рассыпается вся концепция СМС. Однако здесь схема Валлерстайна сталкивается с серьёзными проблемами.

Во-первых, капитализм — не единственный способ производства, есть и другие. Как возникает капитализм как способ производства? Эту проблему Валлерстайн вообще не ставит, он снимает её в другой, на мой взгляд, вторичной проблеме: как возникли СМС, КМЭ? По его логике получается, что существует некая качественно неопределённая мир-экономика, которая вдруг побеждает мир-империю, а затем становится капиталистической. Капитализм возникает неизвестно откуда — deus ex machine. Если главная, значимая ось развития — это отношение между мир-империями и мир-экономиками, то что и как позволяет капитализму оказаться решающим фактором? Что делает мир-экономику капиталистической? Победа над мир-империей? Сомнительно. Но тогда, следовательно, сама победа мир-экономики обусловлена капитализмом. А если так, то весь ряд мир-империй и мир-экономик теряет значение, объяснительный смысл и должен уступить своё место в ряду способов производства. К тому же логически (и содержательно) ошибочно выводить возникновение качественно определённой (капиталистической) системы из развития качественно неопределённой (мир-экономической) системы. Мир-экономика относится к КМЭ как количественное к качественному, но ведь нельзя непосредственно выводить качество из количества. И откуда берётся переход из количества в качество (или из одного качества — в другое)? Необходимо хотя бы зафиксировать, если не объяснить, наличие этого перехода как хроноклазма, или социальной революции.

Похоже, от самого Валлерстайна все эти подмены и нестыковки в логике исследования ускользают, и он лишь фиксирует: до 1500 г. развитие исторических систем происходит как чередование или комбинация качественно неопределённых систем — мир-империй и мир-экономик; затем возникшая (когда? как?) европейская мир-экономика побеждает и по мановению волшебной палочки становится капиталистической. Полагаю, Валлерстайн смешивает две разные вещи: возникновение капитализма и победу мир-экономики в Европе. К тому же, смешивая их в один процесс, объясняя причины возникновения этого процесса, он разъединяет их и объясняет то первый — вторым, то второй — первым.

Во-вторых, капитализм с XVI в. и по наши дни существовал не в одиночестве, а наряду с другими способами производства, которые он со временем подчинил и которым придал капиталистическую функцию, нередко не меняя, а лишь модифицируя их содержание. Мировая система капитализма — это капиталистически-функциональное взаимодействие различных по субстанции способов производства[31]. Таким образом, возникает необходимость анализировать и способы производства, и их взаимодействие. Валлерстайн, похоже, отказывает этой проблеме в праве на существование, квалифицируя СМС со всем её «содержимым» как капиталистическую; на различие между содержательным и функциональным аспектами капитализма он вообще не обращает внимания.

Создаётся впечатление, что капитализм как аналитический инструмент необходим Валлерстайну только как знак для обозначения качественного отличия СМС от всего, что предшествовало ей. Недостаточная разработанность данной проблемы, расплывчатое определение капитализма привели к тому, что Дж. Абу-Лугод, упрекнув Валлерстайна в нарушении логики использования его же собственных критериев, заметила: на основе этих критериев СМС существовала уже в XIII в. (как и полагал Ф. Бродель). Правда, на основе критериев, которыми пользуется Абу-Лугод, капиталистическую мир-систему можно найти в Древнем Риме или ханьском Китае, а не только в XIII в. Дальше всех пошёл А.Г. Франк, который вообще отбросил проблему возникновения качественно новой (капиталистической) системы в XVI в. и заявил о сугубо количественном росте мировой системы Старого Света без качественных определений в течение последних пяти тысяч лет. Думаю, что А.Г. Франк завершил логическую тенденцию, присущую всем левым (марксистским, «неомарксистским» и т. п.) теориям, — тенденцию вымывания качественно определённого анализа социальных систем, подмену его «нейтральными» эмпирическими, народно-хозяйственными, описательными штудиями; аналогично развивался процесс в советской науке, что отражает самоограничивающий характер марксизма (но не теории Маркса), в котором функциональность постепенно обращается против самой же марксистской теории и устраняет качественно определённую содержательность. С этой точки зрения, если говорить уже о западном неомарксизме, логически и типологически Валлерстайн оказывается как бы промежуточной стадией между «ранним» и «поздним» А.Г. Франком.

Если интерпретация Валлерстайном генезиса капитализма вызывает сомнения, то его неприятие понятия «буржуазная революция» как способа этого генезиса и как элемента метаисторического мифа XIX в. представляется мне более обоснованным. Сюжет этого мифа, констатирует Валлерстайн, прост: давным-давно, в тёмные Средние века жили-были феодалы, владевшие землёй. Однажды (каким именно образом — предмет споров) возник средний класс, который стал бороться за экономические изменения. Вместе с экономическими изменениями произошли политические и духовные. В конечном итоге это привело к «промышленной революции». Наиболее преуспела Великобритания, остальные страны были менее развитыми или более отсталыми. Однако, исходя из лежащего в основе легенды оптимизма, не следовало отчаиваться: остальные народы могли и должны были повторить путь передовых и, таким образом, также насладиться плодами прогресса.

Характерно, пишет Валлерстайн, что все участники «великих интеллектуальных дебатов» XIX в. не ставили под сомнение описательную часть организующего мифа. Все — марксисты, консерваторы, либералы — подчёркивали существование двух пар антагонистических социальных групп (буржуазия — пролетариат, земельная аристократия — крестьянство) и полагали неизбежной социальную поляризацию: грядущее растворение аристократии в буржуазии, крестьянства — в пролетариате. Не только немарксисты развивали концепцию «новых средних классов»: понятие «мелкая буржуазия» постоянно присутствовало и всё более часто использовалось и в марксистских исследованиях.

Валлерстайн подчёркивает согласие представителей всех спорящих сторон по поводу общих черт «драмы современной истории»: 1) имеются две исчезающие группы (свергнутая аристократия и традиционное крестьянство), две «восходящие» группы — буржуазия и пролетариат плюс нечётко определённые, играющие в зависимости от обстоятельств различную роль, новые средние классы; 2) драма современной истории имеет много почти не поддающихся счёту вариантов, в соответствии с количеством государств. Первичность государства как исходной единицы социального анализа никем не подвергалась сомнению.

Сомнения и вопросы

Схема новоевропейской истории, разработанная в XIX в. и продолжающая господствовать до сих пор, воплотилась, по мнению И. Валлерстайна, в комплексе проблем, которые очертили поле исследований, но ограничили и исказили исследовательскую перспективу. В связи с этим американский учёный ставит несколько вопросов.

1. Чем объяснить разнообразие национальных вариантов развития? Как в той или иной стране произошёл переход от феодализма к капитализму и как совершилась промышленная революция? Чем объяснить успех Великобритании? В чём причина больших успехов прогресса Запада по сравнению с Востоком?

2. Как те или иные страны справляются с проблемами, порождёнными их «параллельной» модернизацией? Каков оптимальный путь создания демократического государства, который обеспечит участие широких слоёв населения в управлении и в то же время не допустит анархии? Как могут страны справиться с социальными отклонениями (преступность, душевные заболевания), вызванными «аномальным» характером нетрадиционных обществ? Как могут государства преодолеть межгосударственные конфликты, обусловленные экономическим ростом (войны, империализм)?

3. Как отсталой стране догнать ушедших вперёд?

Поскольку, полагает Валлерстайн, ответы на два первых вопроса лежали, казалось, в плоскости сугубо внутренней истории «исходных целостностей» (государств), ответ на третий вопрос заключался в необходимости максимально последовательного повторения опыта более развитых государств. Ни либералы, ни марксисты, ни многие консерваторы не сомневались: сработает повторение менее развитыми странами опыта развития лидеров.

Миф, созданный в середине XIX в. с целью объяснения того, почему Великобритания оказалась в то время более могущественной, чем Франция или Германия, лучше всего «работает» на материале Западной Европы того периода. Однако с переносом этой гипотезы в пространстве и времени нарастают аномалии при приведении эмпирической реальности в соответствие с мифом, на что исследователи до сих пор реагировали добавлением к схеме очередных «эпициклов» и «деферентов». Например, пишет Валлерстайн, от вопроса, существовала ли промышленность до индустриализации, отделываются с помощью добавления к индустриализации приставки «прото». (Здесь необходимо отметить, что и сам Валлерстайн фиксирует «протокапиталистические элементы» в докапиталистических обществах.)

В то же время Валлерстайн отдаёт себе отчёт в том, что «организующий историю миф» — мощная конструкция: он хорошо известен, объясняет многое из того, что и как происходило в истории; наконец, он гибок, причём до такой степени, что нередко его нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Исследования, ведущиеся в рамках мифа, придали ему черты научной утончённости и обаяние глубокой изученности деталей. Однако Валлерстайн искал и нашёл уязвимое место у современной историко-познавательной модели: во- первых, она не объясняет и не может объяснить — будь то марксистская или либеральная версия, — почему вопреки всем предсказаниям, вытекающим из неё, существует и увеличивается широко признанный разрыв между богатыми и бедными странами (ведь предполагалось, что все они станут обладателями «богатства наций»); во-вторых, в равной степени остаётся необъяснённым, почему растёт широко оспариваемый, но, как считает Валлерстайн, вполне реальный разрыв между буржуазией и пролетариатом.

Неспособность ответить на два «наивных» вопроса свидетельствует, по мнению Валлерстайна, об ошибочности тех посылок, на которых основан миф.