Николай II

Илья Маркович Василевский (Не-Буква)

НИКОЛАЙ II

Печатается по изданию Русского универсального издательства, Берлин 1923 г. Николай II

ПРИ СОСТАВЛЕНИИ ИСПОЛЬЗОВАНЫ МАТЕРИАЛЫ ИЗ ЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ ПИКУЛЯ В.

РИГА 1991

ГЛАВА I. ЦЕЛЬ ЖИЗНИ НИКОЛАЯ II

Какое тяжелое ремесло, какая сложная профессия - быть самодержцем.

Не удивительно, что профессионалы, объявляющие себя специалистами этого дела так часто оказываются не имеющими о нем ни малейшего понятия.

Еще сто лет назад, когда в 1819-м году в Государственном Совете обсуждались “меры к улучшению быта крепостных крестьян”, присутствовавший на заседании Александр I был очень взволнован услышанными им прениями. После заседания князь Кочубей с невеселой улыбкой обратился к графу Мордвинову:

- Государь почти двадцать лет процарствовал, а, оказывается, так и не знал, что в России людей продают, как скотину, врозь с семьями.

Эта малая осведомленность, как известно, не помешала Александру I получить звание “Александра Благословенного”.

Но в этом виноват уже не Александр. В этом виновата была Россия, бывшая в те времена страной покорных рабов, столетиями терпевших своих обожаемых монархов-самодержцев.

Чтобы сделаться шофером или ветеринаром, надо пройти особый курс, выдержать специальный экзамен. Но чтобы сделаться самодержцем не нужно было ровно ничего, кроме рождения.

Тем удивительнее те выдающиеся способности, та совершенно исключительная подготовленность, какие проявил Николай II, выступив на исторической арене в важной и ответственной роли последнего самодержца.

Говорить о царствовании Николая II - легко, говорить о личности Николая - трудно. И это не только потому, что царствование его было на виду, а личная жизнь скрыта, но еще и потому, что человек - это всегда загадка тайна и мистика.

Царствование Николая уже и теперь видно ясно и отчетливо. Оно однородно, цельно и последовательно.

Победоносцев был и ранее, он достался Николаю в на следство. Но Распутин - это уже благоприобретенное. Земские начальники были тоже получены по наследству, от отца, но военно-полевая юстиция - это свое собственное, новое. “Сорок тысяч полицмейстеров” - это было готовое, но карательные экспедиции - были созданы заново.

Надо ли длить эти параллели? В одном отношении царствование Николая - отдадим ему справедливость! - является величественным и вполне, до конца, до предела отвечающим своему назначению: он сделал невозможным самодержавие в России. Это был его рок, его фатум, и всю жизнь он был орудием этого предопределения.

Воистину многое совершил для осуществления этого Николай II. Двадцать два года упорной, неослабной, ни на минуту не прерывавшейся работы понадобилось ему на то, чтобы в насквозь монархической, темной, неграмотной, мужицкой стране не только расшатать и ослабить, но и с корнем, как удаляют щипцами испорченный и болезненный зуб, вырвать вон исконную и мистическую любовь к царю, веру в него.

И это вот историческое задание свое Николай разрешил воистину блестяще. Если бы он сознательно и продуманно добивался этой цели, он не мог бы сделать этого лучше. Ходынка и Григорий Распутин,

виселицы и союз русского народа, спиритизм и война, “красное воскресенье” 9-го января и азефовщина - все средства без исключения были им применены, чтобы добиться результатов. Напрасно мешал ему

Витте, вставляя палки в колеса делу разрушения монархизма и прикрывая зияющие дыры его яркими заплатами: то манифестом 17-го октября, то золотым запасом и расцветом промышленности. Напрасно пытался П. А. Столыпин подпереть гнилые стропила законом о землеустройстве. Напрасно старалась конституционно-демократическая партия ослабить работу Николая и хотя бы подобием моста прикрыть историческое болото царского режима.

Николаи II оказался несравненно сильнее их и изобретательнее. Он не только сумел удалить помехи на том пути развенчания монархии, по какому он, как загипнотизированный, шел все дни своего царствования, но сумел даже и препятствия обратить на пользу своему делу.

Ему мало было всех Сипягиных и Плеве. От “крайних левых”, из эмиграции, от террористов он призвал в помощники Азефа, а из Государственной Думы, от умеренных, А. Д. Протопопова, от церкви - Гапона и Илиодора, от низов народных Григория Распутина и Митьку-юродивого… От всех слоев, из всех классов государства российского призывались незаменимые для этого дела люди. Если и этого оказывалось мало, он выписывал из заграницы то авантюриста-парикмахера Филиппа или спирита Папюса из Франции, то знахаря Бадмаева из Тибета. Он не упустил ни одного способа скомпрометировать трон, ни одного случая развенчать и затоптать в грязь самое понятие самодержавия. Для этой исторической цели он ничего не жалел, ни даже себя и своей семьи.

Когда недостаточно оказалось Сипягиных и Плеве с их погромами и тюрьмами, и нагайками и выяснилось, что и самыми жестокими мерами внутренней политики в России настоящей революции не вызвать, - Николай сделал больше чем возможно еще и в области политики внешней. Шайке Абазы и Вонлярлярского удалось-таки путем сложных махинаций с концессиями на Ялу вызвать войну. Но и этого было мало: как ни очевидно было позорище с разгромом великой России маленькой Японией, одного этого оказалось недостаточно для подлинной и решающей революции в России. Николаю пришлось дождаться великой мировой войны, не остановиться перед миллионами жертв, чтобы добиться, наконец, той цели, к какой он шел все годы, - окончательно и бесповоротно уничтожить самую идею самодержавия в России. И только тогда Николай II увидел наконец, что труды его увенчались успехом, что он добился цели, и спокойно и просто - (“как командование ротой передал”, - говорили очевидцы) - подписал текст отречения.

Погубить самодержавие, его корни и идею - такова была миссия Николая, его судьба, его историческая роль и предназначение.

Он сделал свое, и заслужил право на отдых, этот неутомимый работник, он имеет право на признательность современников и потомков. Историческая задача его была очень нелегка, но ока разрешена им блестяще и окончательно, как и в сотой доле не сумели разрешить своих задач Петр Великий или Александр II Освободитель.

ГЛАВА II. НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ

Октябрь 1894 года. Александр III умер, как известно, в Крыму. Тело новопреставленного самодержца, грузное и тяжелое тело в Бозе почившего Александра III, приходится везти через всю Россию, из Крыма в Петербург.

Эта траурная поездка до такой степени необычна, что на этот раз при Дворе успевают забыть о целом ряде сложных предосторожностей, составляющих неизбежный ритуал движения царских поездов. Эти десятки и сотни тысяч солдат, какие полагается выстроить вдоль рельс на всем протяжении царского пути; эта усиленно-охранная чистка населения, от маленькой станции с ближайшим волостным правлением и до губернских и столичных жандармских мероприятий; эти “поддельные” царские поезда, какие из предосторожности, с соблюдением всех формальностей, пускались до и после отбытия настоящего поезда, и т. д. и т. п. - все это, правда, проделывалось, как и всегда, но проделывалось только формально, наспех, без обычной четкости и административного восторга.

Но вот унылая поездка закончена: тело почившего самодержца уже в Петербурге.

“Честь имею поздравить с благополучным прибытием!” - поторопился поздравить нового Государя бравый Кривошеий.

“Смирно! Смотреть веселей!” - умудрился скомандовать на Невском при встрече шедшей с Николаевского вокзала траурной процессии бравый ротмистр, будущий диктатор Трепов.

И вот - надо царствовать. Есть огромная, от Белого моря до Черного раскинувшаяся страна и есть 150 миллионов верноподданных, которые на что-то надеются, чего-то ждут.

Надо царствовать, надо что-то такое делать, как-то и чем-то проявлять себя!

- Отпустите с миром этого бедного, запуганного, молодого человека. У него есть невеста, которую он умудрился искренно полюбить с того самого момента (загадочны законы психики человеческой), как ему это было приказано суровым отцом. У него есть мамаша, властная и заботливая, лишь теперь, после смерти сурового супруга выпрямившаяся во весь рост. Дайте ему, этому мирному обывателю командовать ротой, заведывать полковой швальней, сделайте его бухгалтером или кассиром. И каким же уравновешенным человеком и гражданином, хорошим семьянином, дельным и толковым исполнителем, любимцем окружающих останется на всю жизнь этот робкий, скромный, хорошо воспитанный, голубоглазый 25-летний молодой человек.

- Отпустите его! Дайте ему уйти из дворца, предоставьте ему скромную подходящую должность, и всю жизнь он не сделает никому никакого зла, не вызовет ни малейшего упрека и, если доживет до революции, - он и после переворота будет скромно продолжать свое дело под надзором комитетов или комиссаров Временного Правительства. И если он доживет до октябрьского переворота, он, - несть власть, еще не от Бога, - можно поручиться, не станет и помышлять о саботаже и будет терпеливо стоять в очереди за своим пайком из воблы и восьмушки, и окажется хорошим спецом на службе Рабоче-Крестьянского Правительства, и ни на минуту не помыслит о каком-нибудь заговоре; ему и в голову не придет оттачивать “нож в спину пролетариата”.

Но его не отпустили. С его жизнью, с его существованием, с каждым его словом и настроением были связаны важнейшие интересы придворных сановников, великих князей, камергеров, фрейлин, банкиров, министров, губернаторов и т. д., и т. д., вплоть до последнего урядника в деревне Голодаевке, до любого помещика, землевладельца из дворян, в селе Неелове. Бедный юноша был тесно зажат в тисках трехсотлетних традиций дома Романовых. Со всеми своими личными намерениями, со всеми планами и помышлениями он был у жизни в лапах, он был - обреченный.

Тело Александра похоронено - надо царствовать! Есть какая-то внутренняя политика, и есть политика внешняя. И ведь он, голубоглазый молодой человек, он - “Помазанник Божий”! Нельзя же показать, храни Бог, что он растерялся, что он сконфужен. От его Державного Слова зависит судьба, зависит честь и самая жизнь миллионов! Это он, молодой человек с образованием и опытом зауряд-прапорщика, это он должен сейчас, сию минуту решать в окончательной и категорической форме все вопросы: и о том, нужна ли России конституция, и о том, как держать себя с Германией, с Францией и далеким Китаем, и о том, что нужно крестьянину, жалующемуся на мадоземелье (“землица маленькая, куренка, скажем, и того выпустить некуда”), и чего хотят эти странные люди, рабочие в шахтах Донецкого бассейна и на Ленских приисках в далекой Сибири, и чего требуют от него “свои”, все эти “жадною толпою стоящие у трона” люди…

Чем больше вдумываешься в эти непомерно тяжелые переживания обреченного молодого человека, тем более испытываешь странное чувство жалости. За что? Неужели, и в самом деле за грехи отцов? Он, бедняга, в те времена и по-русски-то плохо говорил. Английское воспитание в детстве сказалось настолько сильно, что еще в первые годы царствования Николай II высказывался не иначе, как переводя свои слова с английского.

Даже личная свобода оставалась недостижимой для бедного самодержца.

Заграничные газеты того времени обошел следующий характерный эпизод, относящийся к первым дням царствования.

“Глухою осенью 1894 года, днем по Невскому проспекту шел молодой офицер с задумчивыми печальными глазами. Офицер шел, не привлекая ничьего внимания, и благополучно миновал уже Милютины ряды, как вдруг пред ним выросла фигура градоначальника фон-Валя. Он бешено мчался в своем экипаже по направлению от Зимнего дворца, зорко осматривая прохожих по Невскому. Увидав офицера, он выскочил из экипажа и, в упор глядя своими красными воспаленными глазами на смущенного офицера, тихо сказал ему:

- Это невозможно, Ваше Величество!

- Но, генерал …

- Это невозможно, Ваше Величество, я ВАС умоляю вернуться во дворец…

Моментально вокруг государя - офицер с печальными глазами был, действительно, не кто иной, как Николай II, самодержец всероссийский - и фон-Валя собралась толпа. Царь продолжал идти по тротуару, фон-Валь шел сбоку, почтительно изогнувшись.

- Но, генерал, я вышел погулять…

- Это невозможно, Ваше Величество…

На этот раз последняя фраза была услышана толпой; слова “царь”! царь!” переходили из уст в уста; раздалось громкое “ура”; полетели вверх шапки: тогда Николай II был еще очень популярен, на него возлагали большие надежды, и появление царя без свиты и охраны наэлектризовало толпу…. А в это. время из Зимнего дворца уже прискакали адъютанты, окружили плотной цепью царя и повезли его в Аничков дворец к вдовствующей императрице (или, как ее тогда называли, к “покойной” императрице). “Мальчик” получил большой выговор и с тех пор его заперли окончательно “под замок”.

Но если так тягостна была личная жизнь Николая, то еще мучительнее была его государственная деятельность.

Как трагичны оказываются уже первые шаги этого беспомощного “монарха всей России”. Уже в первые дни выясняется, напр., совершенно недопустимое по размерам казнокрадство министра путей сообщения Кривошеина. В области воровства и хищений удивить чем-либо на Руси трудно, но министр Кривошеий перешел, оказывается, все пределы, побил все рекорды. Не ограничившись постройкой роскошного дворца для себя на казенный счет, не ограничившись постройкой лично для себя в своей квартире особой церкви за счет казны (до чего не доводит человека истинная религиозность), не ограничившись, далее, проведением железных дорог через свои имения, причем материалы для постройки, шпалы и т. п. продавал казне все тот же Кривошеий из собственных имений, Кривошеий, как выяснилось, занялся в широких размерах еще всяческого рода спекуляцией, покупкой и перепродажей не только имений, но даже и… продуктов.

Все эти “черты из жизни” Кривошеина разоблачил перед Николаем государственный контролер Т. И. Филиппов, человек и сам по себе далеко не безгрешный (“Т. И. Филиппов не был вполне корректен в своей государственной деятельности”, - деликатно говорит о нем в своих “Воспоминаниях” С. Ю. Витте). Доклад Тертия Ивановича о Кривошеине, о его сплошном воровстве и хищениях, оказался потрясающим. “Одной десятой этих грехов было бы достаточно, чтобы признать Кривошеина недостойным занимать пост министра”,- свидетельствует Витте. Недаром же народная мудрость именно Кривошеину приписывает главную роль в распространенной легенде о министре, целовавшем икону: “Поймали его, значит, министра-то, что ворует уж очень; заставил тут его царь присягать, что больше воровать не станет. Для верности икону принесли, целовать заставили. Ну, он, министр, конечно, плачет, клянется, икону целует, а пока целовал, глядишь, главный-то бриллиант, дорогой самый, и выкусил! Присягнул, домой ушел, а бриллиант-то за щекой так домой и унес”.

Впрочем, что ж говорить о министре путей сообщения Даже на важнейший в полицейском государстве пост министра внутренних дел найти честного кандидата оказывается невозможно, с грустью констатирует юный монарх.

- Кого же Вы советуете назначить: Плеве или Сипягина? - спрашивает Николай у престарелого К. П. Победоносцева. “Один - подлец, другой - дурак”, - со вздохом отвечает - дословно! - старый идеолог самодержавия. Но назначение получают оба: раньше дурак, потом подлец, оба призываются на пост министра.

А когда надо за смертью Гирса назначить нового министра иностранных дел, после долгих поисков приходится назначить князя Лобанова-Ростовского, того самого, о ком Александр III на одном из его донесений написал “непечатную резолюцию”, исключительно резкую характеристику. Николай чудесно знает о существовании этого документа, но назначить все же приходится именно князя Лобанова-Ростовского. И в министерстве со дня вступления в должность нового министра старательно заботятся о том, чтобы подальше припрятать в архив резолюцию Александра III (храни Бог, их Высокопревосходительству на глаза бы не попалось!). И брат министра, молодой князь Лобанов, на вопрос о том, почему он уезжает за границу, раздраженно отвечает:

“Не могу же я оставаться в России, когда она дошла до такого положения, что даже мой брат может оказаться министром”.

Назначение на пост министра человека не только с темным прошлым, но еще и “с патентом”, с прошлым, которое закреплено особой Высочайшей резолюцией, не является исключением. Таковы были нормы жизни при дворе.

В свое время наличность резолюции Александра III о П. Н. Дурново: “Убрать этого мерзавца в 24 часа”, как известно, не помешала Николаю назначить П. Н. Дурново министром даже в конституционные годы.

Знаменитая резолюция о Дурново была положена Александром III после того, как этот сановник в своих поисках частных писем некоей дамы, за которой он ухаживал, залез в письменный стол бразильского посланника. Похождение это для П. Н. Дурново, да и для многих представителей режима, было будничным и вполне обычным. Резкая резолюция последовала только потому, что на этот раз П. Н. Дурново забрался в стол посланника, т. е. то место, где полагается соблюдать соблюдать экстерриториальность и где, вместо обыска, пришлось для этого инсценировать особый пожар. Все знали, что этот поджог являет собой шантажное похождение, для П. Н. Дурново далеко не самое крупное. Были дела и покрепче. Более того: в краткие “дни свободы” резолюция Александра “убрать этого мерзавца в 24 часа” была опубликована и обошла всю печать, русскую и европейскую, вызвав неисчислимое количество карикатур и комментариев. И все же… И все же П. Н. Дурново был, как известно, назначен министром, даже и в “конституционные дни”.

Людей нет, не было и не могло быть в распоряжении самодержавного режима. Были “вахмистры по воспитанию и погромщики по убеждению”, взяточники и казнокрады, были усмирители и каратели, были воры и палачи, но государственных людей не было.

Еще ярче, еще показательнее, чем история с П. Н. Дурново - история с назначением Б. С. Штюрмера, заботами Распутина оказавшегося не только министром иностранных дел, но и премьер-министром в самый ответственный период, во дни мировой войны.

За Б. С. Штюрмером числилась резолюция даже не Александра III, а самого Николая II, резолюция, не только повторявшая стиль “незабвенного родителя нашего”, но и еще более резкая: “убрать этого вора в 24 минуты” собственноручно начертал в первые же дни своего царствования Николай II на докладе Витте о Штюрмере.

Б. С. Штюрмер был министром внутренних дел в последние годы царствования Александра III.

Доклад С. Ю. Витте, после которого Штюрмера убрали в отставку, был, даже и по придворным обычаям, ошеломителен.

Дело в том, что Штюрмер, являясь владельцем очень крупных имений, пользовался своими связями так удачно, что изо всего округа, составленного из штюрмеровских владений, никаких налогов так и не поступало.

Брать из казны широкой и щедрой рукой Б. С. Штюрмер был согласен. Но платить что бы то ни было в казну - это казалось ему смешным дон-кихотством. Точка зрения в кабинете министров вовсе не оригинальная. Эту позицию министр мог сохранять за собой долгие годы без малейших неприятных последствий.

Но Б. С. Штюрмер эту точку зрения стал толковать распространительно. Никаких налогов и платежей не поступало не только от него лично, но и от целых округов, где были расположены его имения.

Делом заинтересовался Государственный контроль. Нашлись, как всегда бывает, заинтересованные делом недоброжелатели, припомнились старые счеты, пущены в ход были закулисные влияния, и вот государственный контролер И. Харитонов, не довольствуясь более бумажной волокитой и исходящими бумагами, посылает на места контролеров с особыми полномочиями для ревизии.

Картина выяснилась исключительная. Подати от крестьян и налоги уплачивались населением не только сполна, но и с очень крупными надбавками. Целая сложная система непомерных налогов выколачивалась с крестьян полностью, но не в пользу казны, а в пользу самого Б. С. Штюрмера. Пользуясь своим влиянием и связями, министр Штюрмер устроил, оказывается, своеобразное государство в государстве. Он отделился от России и действовал автономно. И, если за недосугом он не успел установить печатных станков для печатания своих, штюрмерских, денег, то деньги общеустановленного образца он собирал на редкость умело и ретиво. Недоплативших до норм, установленных Б. С. Штюр?лепом, не только разоряли, отбирая у них лошадей, земледельческие орудия и землю, но еще и учили уму-разуму, подвергая жестокой порке на барском дворе в усадьбе всесильного министра.

“Убрать этого вора в 24 минуты” - написал разгневанный Николай на докладе Витте. И вора действительно убрали. Но лирические чувства не изменяют реального соотношения сил. Сила была у воров.

И когда исполнились сроки, “возвратися ветер на круги своя”. И снова портфель министра оказался в руках этого “вора”, и не кому иному, а именно Б. С. Штюрмеру ко дням итогов, ко дням переворота надлежало, оказывается, очутиться премьер-министром и возглавить кабинет, состоявший из А. Д. Протопопова, А. Н. Хвостова и прочих обреченных министров обреченного царя.

Обречен, безнадежно и беспросветно, был весь режим сверху до низу. Чем больше вдумываешься в это, тем яснее видишь путь, ведущий к хаосу и развалу России. Но эта ясность не должна в наши дни диктовать злобы и ненависти именно к Николаю. Не палка бьет, а палкой бьют, напоминает старое правило.

Мы все видим и знаем, что сделал Николай II с Россией. Во имя справедливости и беспристрастия надо задуматься и над тем, что сделала Россия с Николаем II.

Трагизм нельзя считать уделом только избранных натур, людей, которые на голову выше окружающих. Есть какой-то особый, пусть обывательский, но все же подлинный трагизм в переживаниях этого зауряд-прапорщика на троне.

Безвольный, слабохарактерный, не знающий, чего он хочет, не понимающий, чего хотят от него окружающие, до чего жалостную фигуру являл собой все годы своего царствования этот последний самодержец! И особенно остро виден этот трагизм именно в первые дни по восшествии на престол.

Вспомните Хлестакова, маленького провинциального враля, покоряющего Марью Андреевну и Анну Антоновну Сквозник-Дмухановских и повергающего в трепет всех властей, от городничего и до Держиморды. Его кормят “лабарданом”, а он сидит в мягких креслах и заливчато врет о том, как тридцать пять тысяч курьеров зовут его управлять департаментом, и о том, как суп в кастрюльке и арбуз в семьсот рублей ему присылают прямо из Парижа, и о том, как у него в Петербурге “и вист свой составился: германский посланник, испанский посланник и я”.

Это все только смешно, поскольку касается Хлестакова: ему бы только денег нахватать, и вот он уже уехал, и ухмыляется, припрятавши голову сахара, Осип (“что там веревочка, давай сюда и веревочку!”), и звенят уже колокольчики, и далеко несут сытые кони. “Попадись-ка мне только пехотный капитан”.

Но Николай II не умел “уехать на завтра”. Двадцать два года просидел на троне этот человек.

Все, о чем самозабвенно лгал Хлестаков, воплотилось и осуществилось, трагически оказалось правдой для Николая II. И утешит ли его ароматный суп, привезенный в кастрюльке прямо из Парижа, если так трагически неизбежен этот вист: “германский посланник, испанский посланник и я”. Если “35 000 курьеров”, с самим Победоносцевым и С. Ю. Витте во главе так настойчивы и неотступны… .

“Иван Александрович, пожалуйте управлять департаментом!”. А где-то глухо волнуются грязные и дурнопахнущие мужики, и поют революционные песни рабочие, которые почему-то слушаются этих злых гениев, “анархистов-революционеров”, и чего-то требуют великие князья с Марией Федоровной и К. П. Победоносцевым, и с какими-то докладами пристают интригующие друг против друга министры, и запугивают длинными донесениями охранные и жандармские отделения, и кричат “ура” верноподданые, и взрываются бомбы, убивающие одного за другим Боголепова, Сипягина, Плеве, Петра Александровича.

Как тут жить ему, этому бедному Хлестакову, чья ложь чудодейственно превратилась в явь, чьи нелепые сны стали вдруг действительностью?

И думая над тем, каковы те люди, которые верят Хлестакову, думая над тем, кто были они, эти миллионы, певшие “Боже, Царя храни” и украшавшие свои дома флагами в “табельные дни Тезоименитства Их Величеств”, не забудем, во имя справедливости, и того простого, житейского, бытового вопроса, под тяжестью которого надломилась жизнь последнего Романова:

“Каково было жить ему, не имевшему верного Осипа, который увез бы его из этого провинциального городка, измученному не выдуманной, а подлинной хлестаковщиной, герою? Он не имел иных заслуг, кроме заслуги родиться в царской семье. Но не имел он и иных грехов, кроме этого, первородного своего греха”.

Все остальное создалось уже на троне. Что же именно создалось? Как? Каким образом? Почему?

Многое надо рассмотреть и изучить для ответа на этот вопрос. И раньше всего быт, детство и отрочество Николая, его отец и мать, жизнь семьи, в какой он вырос.

ГЛАВА III. РОДИТЕЛИ

На старой пожелтевшей гравюре - высокая дама с приветливым, улыбающимся лицом, с воланами на платье и с высокой прической. На диванчике, рядом с ней, прижавшись к ее коленям, - чудесный улыбающийся ребенок в светлых кудряшках.

Это - Николай II с Августейшей Родительницей, Марией Федоровной.

Неужели это и вправду он? Не будем останавливаться на мыслях о том, как, каким образом этот ласковый, кучерявый мальчонка превратился в сумрачного и унылого зауряд-прапорщика на троне, каким знала его Россия и весь мир? Такого рода изумительные превращения смеющегося ребенка в скучного взрослого человека, а потом и в злобно-брюзжащего старика свойственны не только царям. Еще Писарев, указывал на то, что по законам естества розовые поросята всегда превращаются во взрослых, весьма мало привлекательных животных.

Ко дню взрыва бомбы 1-го марта 1881 года Николай II имел 12 лет от роду. На карточках того времени пред нами тщедушный, некрасивый мальчик с худенькой шеей, мешковатый и неуклюжий в своей матросской курточке.

До дня 1-го марта не только маленький Николай, но даже и его отец Александр III, был далек от Двора. Наследником престола считался, как известно, старший брат Александра, цесаревич Николай, дядя Николая II-го.

Вступивший на престол 1-го марта 1881 года 36-летний Александр до этого времени со своей женой и детьми жил замкнутой семейной жизнью. Никто не ждал, что именно этот грузный человек окажется самодержцем, что его худенький сынок, Николай, будет объявлен наследником престола. Весь сложный клубок придворных интриг, хитрой политики и подсиживаний был в течение ряда лет сгруппирован вокруг цесаревича Николая, и оказавшийся в близком будущем царем Александр III в те годы в игре не участвовал.

Впрочем, придворные политики в значительной мере отошли в то время и от цесаревича Николая, зорко всматриваясь в новую, всходившую при Дворе звезду, сына Александра II от княгини Юрьевской.

Роман Александра II с кн. Долгорукой-Юрьевской резко отличался от остальных многочисленных приключений его с фрейлинами и придворными дамами. Влюбчивый, легкомысленный, изменчивый до тех пор, он резко переродился со дня встречи с красавицей княгиней Е. М. Долгорукой. С этого времени (1871-й год) он не обращает внимания ни на одну иную женщину. Ах, если бы он был так верен мне, как своей Долгорукой, говорила приближенным жена Александра II.

Своих увлечений и связей Александр II не скрывал и прежде. Тем менее желал он скрывать серьезную любовь свою, и существование второй семьи было признано при Дворе официально. В срочных случаях министры с докладом к царю ездили к Долгорукой, туда же приглашал он по вечерам наиболее близких приближенных и сам бывал там ежедневно.

Этот роман деда Николая II оказал очень большое влияние на все его детство, ибо отдалил будущего царя от Двора и его жизни.

Придворные политики от самого возникновения этого романа напряженно следили за тем, как скажется влияние кн. Долгорукой на взаимоотношениях придворных партий и групп. Особенно много значения придавалось нежной любви государя к его детям от кн. Долгорукой и, в частности, к сыну Георгу.