ВЫСОТА
Вцепились они в высоту как в свое. Огонь минометный, шквальный… А мы всё лезли толпой на нее, Как на буфет вокзальный. И крики «ура» застывали во рту, Когда мы пули глотали. Семь раз занимали мы ту высоту — Семь раз мы ее оставляли. И снова в атаку не хочется всем, Земля — как горелая каша… В восьмой раз возьмем мы ее насовсем — Свое возьмем, кровное, наше! А можно ее стороной обойти, — И что мы к ней прицепились?! Но, видно, уж точно — все судьбы-пути На этой высотке скрестились. 1965
ПЕСНЯ ПРО СНАЙПЕРА, КОТОРЫЙ ЧЕРЕЗ 15 ЛЕТ ПОСЛЕ ВОЙНЫ СПИЛСЯ И СИДИТ В РЕСТОРАНЕ
А ну-ка, пей-ка, Кому не лень! Вам жисть — копейка, А мне — мишень. Который в фетрах, Давай на спор: Я — на сто метров, А ты — в упор. Не та раскладка, Но я не трус. Итак, десятка — Бубновый туз… Ведь ты же на спор Стрелял в упор, — Но я ведь — снайпер, А ты — тапер. Куда вам деться! Мой выстрел — хлоп! Девятка в сердце, Десятка — в лоб… И черной точкой На белый лист — Легла та ночка На мою жисть! 1965
* * * Катерина, Катя, Катерина! Все в тебе, ну все в тебе по мне! Ты как елка: стоишь рупь с полтиной, Наряди — поднимешься в цене. Я тебя одену в пан и в бархат, В пух и в прах и в бога душу, вот, — Будешь ты не хуже, чем Тамарка, Что решил я жизни в прошлый год. И не бойся, Катя, Катерина, — Наша жизнь как речка потечет! Что там жизнь! Не жизнь наша — малина! Я ведь режу баб не каждый год. Катерина, хватит сомневаться, — Разорву рубаху на груди! Вот им всем! Поехали кататься! Панихида будет впереди… <1965>
* * * Мне ребята сказали про такую наколку! — На окраине, где даже нет фонарей. Если выгорит дело — обеспечусь надолго, — Обеспечу себя я и лучших друзей. Но в двенадцать часов Людям хочется спать — Им назавтра вставать На работу, — Не могу им мешать — Не пойду воровать, — Мне их сон нарушать Неохота! Мне ребята сказали, что живет там артистка, Что у ей — бриллианты, золотишко, деньга, — И что все будет тихо, без малейшего риска, — Ну а после, конечно, мы рванем на бега. Но в двенадцать часов Людям хочется спать, И артистке вставать На работу, — Не могу ей мешать — Не пойду воровать, — Мне ей сон нарушать Неохота! Говорил мне друг Мишка, что у ей есть сберкнижка, — Быть не может, не может — наш артист не богат! «Но у ей — подполковник, он — ей-ей — ей любовник!» — Этим доводом Мишка убедил меня, гад. А в двенадцать часов Людям хочется спать — Им назавтра вставать На работу… Ничего, не поспят! — Я иду — сам не рад: Мне их сон нарушать Неохота! …Говорил я ребятам, что она не богата: Бриллианты — подделка, подполковник сбежал. Ну а эта артистка — лет примерно под триста, — Не прощу себе в жизни, что ей спать помешал! Ведь в двенадцать часов Людям хочется спать — Им назавтра вставать На работу, — Не могу им мешать — Не пойду воровать, — Мне их сон нарушать Неохота! <1965>
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЛЕЙТЕНАНТА МИЛИЦИИ В РЕСТОРАНЕ «БЕРЛИН»
Побудьте день вы в милицейской шкуре — Вам жизнь покажется наоборот. Давайте выпьем за тех, кто в МУРе, — За тех, кто в МУРе, никто не пьет. А за соседним столом — компания, А за соседним столом — веселие, — А она на меня — ноль внимания: Ей сосед ее шпарит Есенина. Побудьте день вы в милицейской шкуре — Вам жизнь покажется наоборот. Давайте выпьем за тех, кто в МУРе, — За тех, кто в МУРе, никто не пьет. Понимаю я, что в Тамаре — ум, Что у ей — диплом и стремления, — И я вылил водку в аквариум: Пейте, рыбы, за мой день рождения! Побудьте день вы в милицейской шкуре — Вам жизнь покажется наоборот. Давайте выпьем за тех, кто в МУРе, — За тех, кто в МУРе, никто не пьет. 1965
* * * То была не интрижка — Ты была на ладошке, Как прекрасная книжка В грубой суперобложке. Я влюблен был как мальчик — С тихим трепетом тайным Я листал наш романчик С неприличным названьем. Были слезы, угрозы — Всё одни и всё те же, — В основном была проза, А стихи были реже. Твои бурные ласки И все прочие средства — Это страшно, как в сказке Очень раннего детства. Я надеялся втайне, Что тебя не листали, — Но тебя, как в читальне, Слишком многие брали. Не дождаться мне мига, Когда я с опозданьем Сдам с рук на руки книгу С неприличным названьем. 1965
ПЕСНЯ ЗАВИСТНИКА
Мой сосед объездил весь Союз — Что-то ищет, а чего — не видно, — Я в дела чужие не суюсь, Но мне очень больно и обидно. У него на окнах — плюш и шелк, Баба его шастает в халате, — Я б в Москве с киркой уран нашел При такой повышенной зарплате! И сдается мне, что люди врут, — Он нарочно ничего не ищет: Для чего? — ведь денежки идут — Ох, какие крупные деньжищи! А вчера на кухне ихний сын Головой упал у нашей двери — И разбил нарочно мой графин, — Я — мамаше счет в тройном размере. Ему, значит, — рупь, а мне — пятак?! Пусть теперь мне платит неустойку! Я ведь не из зависти, я так — Ради справедливости, и только. …Ничего, я им создам уют — Живо он квартиру обменяет, — У них денег — куры не клюют, А у нас — на водку не хватает! 1965
* * * Перед выездом в загранку Заполняешь кучу бланков — Это еще не беда, — Но в составе делегаций С вами ездит личность в штатском — Просто завсегда. А за месяц до вояжа Инструктаж проходишь даже — Как там проводить все дни: Чтоб поменьше безобразий, А потусторонних связей Чтобы — ни-ни-ни! …Личность в штатском — парень рыжий — Мне представился в Париже: «Будем с вами жить, я — Никодим. Вел нагрузки, жил в Бобруйске, Папа — русский, сам я — русский, Даже не судим». Исполнительный на редкость, Соблюдал свою секретность И во всем старался мне помочь: Он теперь по роду службы Дорожил моею дружбой Просто день и ночь. На экскурсию по Риму Я решил — без Никодиму: Он всю ночь писал — и вот уснул, — Но личность в штатском, оказалось, Раньше боксом увлекалась, Так что — не рискнул. Со мной он завтракал, обедал, Он везде — за мною следом, — Будто у него нет дел. Я однажды для порядку Заглянул в его тетрадку — Просто обалдел! Он писал — такая стерьва! — Что в Париже я на мэра С кулаками нападал, Что я к женщинам несдержан И влияниям подвержен Будто Запада… Значит, личность может даже Заподозрить в шпионаже!.. Вы прикиньте — что тогда? Это значит — не увижу Я ни Риму, ни Парижу Больше никогда!.. 1965
* * * Есть на земле предостаточно рас — Просто цветная палитра, — Воздуху каждый вдыхает за раз Два с половиною литра! Если так дальше, то — полный привет — Скоро конец нашей эры: Эти китайцы за несколько лет Землю лишат атмосферы! Сон мне тут снился неделю подряд — Сон с пробужденьем кошмарным: Будто — я в дом, а на кухне сидят Мао Цзедун с Ли Сын Маном! И что — разделился наш маленький шар На три огромные части: Нас — миллиард, их — миллиард, А остальное — китайцы. И что — подают мне какой-то листок: На, мол, подписывай — ну же, — Очень нам нужен ваш Дальний Восток — Ох как ужасно нам нужен!.. Только об этом я сне вспоминал, Только о нем я и думал, — Я сослуживца недавно назвал Мао — простите — Цзедуном! Но вскорости мы на Луну полетим, — И что нам с Америкой драться: Левую — нам, правую — им, А остальное — китайцам. 1965
* * * В тюрьме Таганской нас стало мало — Вести по-бабски нам не пристало. Дежурный по предбаннику Все бьет — хоть землю с мелом ешь, — И я сказал охраннику: «Ну что ж ты, сука, делаешь?!» В тюрьме Таганской легавых нету, — Но есть такие — не взвидишь свету! И я вчера напарнику, Который всем нам вслух читал, Как будто бы охраннику, Сказал, что он легавым стал. В тюрьме Таганской бывает хуже, — Там каждый — волком, никто не дружит. Вчера я подстаканником По темечку по белому Употребил охранника: Ну что он, сука, делает?! 1965
* * * Она на двор — он со двора, — Такая уж любовь у них. А он работает с утра, Всегда с утра работает. Ее и знать никто не знал, А он считал пропащею, А он носился и страдал Идеею навязчивой: У ней отец — полковником, А у него — пожарником, — Он, в общем, ей не ровня был, Но вел себя охальником. Роман случился просто так, Роман так странно начался: Он предложил ей четвертак — Она давай артачиться… А черный дым все шел и шел, А черный дым взвивался вверх… И так им было хорошо — Любить ее он клялся век. А клены длинные росли — Считались колокольнями, — А люди шли, а люди шли, Путями шли окольными… Какие странные дела У нас в России лепятся! А как она ему дала, Расскажут — не поверится… А после дела темного, А после дела крупного Искал места укромные, Искал места уютные. И если б наша власть была Для нас для всех понятная, То счастие б она нашла, — А нынче жизнь — проклятая!.. <1965 или 1966>
ПЕСНЯ О СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ
Сказал себе я: брось писать, — но руки сами просятся. Ох, мама моя рóдная, друзья любимые! Лежу в палате — кóсятся, не сплю: боюсь — набросятся, — Ведь рядом психи тихие, неизлечимые. Бывают психи разные — не буйные, но грязные, — Их лечат, мóрят голодом, их санитары бьют. И вот что удивительно: все ходят без смирительных И то, что мне приносится, всё психи эти жрут. Куда там Достоевскому с «Записками» известными, — Увидел бы, покойничек, как бьют об двери лбы! И рассказать бы Гоголю про нашу жизнь убогую, — Ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы. Вот это мýка, — плюй на них! — они ж ведь, суки, буйные: Всё норовят меня лизнуть, — ей-богу, нету сил! Вчера в палате номер семь один свихнулся насовсем — Кричал: «Даешь Америку!» — и санитаров бил. Я не желаю славы, и пока я в полном здравии — Рассудок не померк еще, но это впереди, — Вот главврачиха — женщина — пусть тихо, но помешана, — Я говорю: «Сойду с ума!» — она мне: «Подожди!» Я жду, но чувствую — уже хожу по лезвию ноже: Забыл алфáвит, падежей припомнил только два… И я прошу моих друзья, чтоб кто бы их бы ни был я, Забрать его, ему, меня отсюдова! Зима 1965/66
ПРО ЧЕРТА
У меня запой от одиночества — По ночам я слышу голоса… Слышу — вдруг зовут меня по отчеству, — Глянул — черт, — вот это чудеса! Черт мне корчил рожи и моргал, — А я ему тихонечко сказал: «Я, брат, коньяком напился вот уж как! Ну, ты, наверно, пьешь денатурат… Слушай, черт-чертяка-чертик-чертушка, Сядь со мной — я очень буду рад… Да неужели, черт возьми, ты трус?! Слезь с плеча, а то перекрещусь!» Черт сказал, что он знаком с Борисовым — Это наш запойный управдом, — Черт за обе щёки хлеб уписывал, Брезговать не стал и коньяком. Кончился коньяк — не пропадем, — Съездим к трем вокзалам и возьмем. Я уснул, к вокзалам черт мой съездил сам… Просыпаюсь — снова черт, — боюсь: Или он по новой мне пригрезился, Или это я ему кажусь. Черт ругнулся матом, а потом Целоваться лез, вилял хвостом. Насмеялся я над ним до коликов И спросил: «Как там у вас в аду Отношенье к нашим алкоголикам — Говорят, их жарят на спирту?!» Черт опять ругнулся и сказал: «И там не тот товарищ правит бал!» …Все кончилось, светлее стало в комнате, — Черта я хотел опохмелять. Но растворился черт как будто в омуте… Я все жду — когда придет опять… Я не то чтоб чокнутый какой, Но лучше — с чертом, чем с самим собой. Зима 1965/66
ПЕСНЯ О СЕНТИМЕНТАЛЬНОМ БОКСЕРЕ
Удар, удар… Еще удар… Опять удар — и вот Борис Буткеев (Краснодар) Проводит апперкот. Вот он прижал меня в углу, Вот я едва ушел… Вот апперкот — я на полу, И мне нехорошо! И думал Буткеев, мне челюсть кроша: И жить хорошо, и жизнь хороша! При счете семь я все лежу — Рыдают землячки. Встаю, ныряю, ухожу — И мне идут очки. Неправда, будто бы к концу Я силы берегу, — Бить человека по лицу Я с детства не могу. Но думал Буткеев, мне ребра круша: И жить хорошо, и жизнь хороша! В трибунах свист, в трибунах вой: «Ату его, он трус!» Буткеев лезет в ближний бой — А я к канатам жмусь. Но он пролез — он сибиряк, Настырные они, — И я сказал ему: «Чудак! Устал ведь — отдохни!» Но он не услышал — он думал, дыша, Что жить хорошо и жизнь хороша! А он всё бьет — здоровый, черт! — Я вижу — быть беде. Ведь бокс не драка — это спорт Отважных и т. д. Вот он ударил — раз, два, три — И… сам лишился сил, — Мне руку поднял рефери, Которой я не бил. Лежал он и думал, что жизнь хороша. Кому хороша, а кому — ни шиша! 1966
ПЕСНЯ О КОНЬКОБЕЖЦЕ НА КОРОТКИЕ ДИСТАНЦИИ, КОТОРОГО ЗАСТАВИЛИ БЕЖАТЬ НА ДЛИННУЮ
Десять тысяч — и всего один забег остался. В это время наш Бескудников Олег зазнался: Я, говорит, болен, бюллетеню, нету сил — и сгинул. Вот наш тренер мне тогда и предложил: беги, мол. Я ж на длинной на дистанции помру — не охну, — Пробегу, быть может, только первый круг — и сдохну! Но сурово эдак тренер мне: мол, на — до, Федя, — Главное дело — чтобы воля, говорит, была к победе. Воля волей, если сил невпроворот, — а я увлекся: Я на десять тыщ рванул как на пятьсот — и спёкся! Подвела меня — ведь я предупреждал! — дыхалка: Пробежал всего два круга — и упал, — а жалко! И наш тренер, экс— и вице-чемпион ОРУДа, Не пускать меня велел на стадион — иуда! Ведь вчера мы только брали с ним с тоски по банке — А сегодня он кричит: «Меняй коньки на санки!» Жалко тренера — он тренер неплохой, — ну бог с ним! Я ведь нынче занимаюся борьбой и боксом, — Не имею больше я на счет на свой сомнений: Все вдруг стали очень вежливы со мной, и — тренер… 1966
* * * Каждому хочется малость погреться — Будь ты хоть гомо, хоть тля, — В космосе шастали как-то пришельцы — Вдруг впереди Земля, Наша родная Земля! Быть может, окончился ихний бензин, А может, заглохнул мотор, — Но навстречу им вышел какой-то кретин И затеял отчаянный спор… Нет бы — раскошелиться И накормить пришельца… Нет бы — раскошелиться, А он — ни мычит, ни телится! Не важно, что пришельцы Не ели черный хлеб, — Но в их тщедушном тельце — Огромный интеллект. И мозгу у пришельцев — Килограмм примерно шесть, — Ну а у наших предков — Только челюсти и шерсть. Нет бы — раскошелиться И накормить пришельца… Нет бы — раскошелиться, А он — ни мычит, ни телится! Обидно за предков! 1966
ПЕСНЯ КОСМИЧЕСКИХ НЕГОДЯЕВ
Вы мне не поверите и просто не поймете: В космосе страшней, чем даже в дантовском аду, — По пространству-времени мы прём на звездолете, Как с горы на собственном заду. От Земли до Беты — восемь дён, Ну а до планеты Эпсилон — Не считаем мы, чтоб не сойти с ума. Вечность и тоска — ох, влипли как! Наизусть читаем Киплинга, А кругом — космическая тьма. На Земле читали в фантастических романах Про возможность встречи с иноземным существом, — Мы на Земле забыли десять заповедей рваных — Нам все встречи с ближним нипочем! От Земли до Беты — восемь дён, Ну а до планеты Эпсилон — Не считаем мы, чтоб не сойти с ума. Вечность и тоска — игрушки нам! Наизусть читаем Пушкина, А кругом — космическая тьма. Нам прививки сделаны от слез и грез дешевых, От дурных болезней и от бешеных зверей, — Нам плевать из космоса на взрывы всех сверхновых — На Земле бывало веселей! От Земли до Беты — восемь дён, Ну а до планеты Эпсилон — Не считаем мы, чтоб не сойти с ума. Вечность и тоска — ох, влипли как! Наизусть читаем Киплинга, А кругом — космическая тьма. Прежнего, земного не увидим небосклона, Если верить россказням ученых чудаков, — Ведь, когда вернемся мы, по всем по их законам На Земле пройдет семьсот веков! То-то есть смеяться отчего: На Земле бояться нечего — На Земле нет больше тюрем и дворцов. На бога уповали бедного, Но теперь узнали: нет его — Ныне, присно и вовек веков! 1966
В ДАЛЕКОМ СОЗВЕЗДИИ ТАУ КИТА
В далеком созвездии Тау Кита Все стало для нас непонятно, — Сигнал посылаем: «Вы что это там?» — А нас посылают обратно. На Тау Ките Живут в тесноте — Живут, между прочим, по-разному — Товарищи наши по разуму. Вот, двигаясь по световому лучу Без помощи, но при посредстве, Я к Тау Кита этой самой лечу, Чтоб с ней разобраться на месте. На Тау Кита Чегой-то не так — Там таукитайская братия Свихнулась, — по нашим понятиям. Покамест я в анабиозе лежу, Те таукитяне буянят, — Все реже я с ними на связь выхожу: Уж очень они хулиганят. У таукитов В алфáвите слов — Немного, и строй — буржуазный, И юмор у них — безобразный. Корабль посадил я как собственный зад, Слегка покривив отражатель. Я крикнул по-таукитянски: «Виват!» — Что значит по-нашему — «Здрасьте!». У таукитян Вся внешность — обман, — Тут с ними нельзя состязаться: То явятся, то растворятся… Мне таукитянин — как вам папуас, — Мне вкратце об них намекнули. Я крикнул: «Галактике стыдно за вас!» — В ответ они чем-то мигнули. На Тау Ките Условья не те: Тут нет атмосферы, тут душно, — Но таукитяне радушны. В запале я крикнул им: мать вашу, мол!.. Но кибернетический гид мой Настолько буквально меня перевел, Что мне за себя стало стыдно. Но таукиты — Такие скоты — Наверно, успели набраться: То явятся, то растворятся… «Вы, братья по полу, — кричу, — мужики! Ну что…» — тут мой голос сорвался. Я таукитянку схватил за грудки: «А ну, — говорю, — признавайся!..» Она мне: «Уйди!» — Мол, мы впереди — Не хочем с мужчинами знаться, — А будем теперь почковаться! Не помню, как поднял я свой звездолет, — Лечу в настроенье питейном: Земля ведь ушла лет на триста вперед По гнусной теорьи Эйнштейна! Что, если и там, Как на Тау Кита, Ужасно повысилось знанье, — Что, если и там — почкованье?! 1966
ПРО ДИКОГО ВЕПРЯ
В королевстве, где все тихо и складно, Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь, Появился дикий вепрь огромадный — То ли буйвол, то ли бык, то ли тур. Сам король страдал желудком и астмой, Только кашлем сильный страх наводил, — А тем временем зверюга ужасный Коих ел, а коих в лес волочил. И король тотчас издал три декрета: «Зверя надо одолеть наконец! Вот кто отчается на это, на это, Тот принцессу поведет под венец». А в отчаявшемся том государстве — Как войдешь, так прямо наискосок — В бесшабашной жил тоске и гусарстве Бывший лучший, но опальный стрелок. На полу лежали люди и шкуры, Пели песни, пили мёды — и тут Протрубили во дворе трубадуры, Хвать стрелка — и во дворец волокут. И король ему прокашлял: «Не буду Я читать тебе морали, юнец, — Но если завтра победишь чуду-юду, То принцессу поведешь под венец». А стрелок: «Да это что за награда?! Мне бы — выкатить портвейну бадью!» Мол, принцессу мне и даром не надо, — Чуду-юду я и так победю! А король: «Возьмешь принцессу — и точка! А не то тебя раз-два — и в тюрьму! Ведь это все же королевская дочка!..» А стрелок: «Ну хоть убей — не возьму!» И пока король с им так препирался, Съел уже почти всех женщин и кур И возле самого дворца ошивался Этот самый то ли бык, то ли тур. Делать нечего — портвейн он отспорил, — Чуду-юду уложил — и убег… Вот так принцессу с королем опозорил Бывший лучший, но опальный стрелок. 1966
* * * При всякой погоде — Раз надо, так надо — Мы в море уходим Не на день, не на два. А на суше — ромашка и клевер, А на суше — поля залило, — Но и птицы летят на Север, Если им надоест тепло. Не заходим мы в порты — Раз надо, так надо, — Не увидишь Босфор ты, Не увидишь Канады. Море бурное режет наш сейнер, И подчас без земли тяжело, — Но и птицы летят на Север, Если им надоест тепло. По дому скучаешь — Не надо, не надо, — Зачем уплываешь Не на день, не на два! Ведь на суше — ромашка и клевер, Ведь на суше — поля залило… Но и птицы летят на Север, Если им надоест тепло. 1966
* * * Один музыкант объяснил мне пространно, Что будто гитара свой век отжила, — Заменят гитару электроорганы, Электророяль и электропила… Гитара опять Не хочет молчать — Поет ночами лунными, Как в юность мою, Своими семью Серебряными струнами!.. Я слышал вчера — кто-то пел на бульваре: Был голос уверен, был голос красив, — Но кажется мне — надоело гитаре Звенеть под его залихватский мотив. И все же опять Не хочет молчать — Поет ночами лунными, Как в юность мою, Своими семью Серебряными струнами!.. Электророяль мне, конечно, не пара — Другие появятся с песней другой, — Но кажется мне — не уйдем мы с гитарой В заслуженный и нежеланный покой. Гитара опять Не хочет молчать — Поет ночами лунными, Как в юность мою, Своими семью Серебряными струнами!.. 1966
* * * У домашних и хищных зверей Есть человечий вкус и запах, А каждый день ходить на задних лапах — Это грустная участь людей. Сегодня зрители, сегодня зрители Не желают больше видеть укротителей. А если хочется поукрощать — Работай в розыске, — там благодать! У немногих приличных людей Есть человечий вкус и запах, А каждый день ходить на задних лапах — Это грустная участь зверей. Сегодня жители, сегодня жители Не желают больше видеть укротителей. А если хочется поукрощать — Работай в цирке, — там благодать! 1966
* * * А люди всё роптали и роптали, А люди справедливости хотят: «Мы в очереди первыми стояли, — А те, кто сзади нас, уже едят!» Им объяснили, чтобы не ругаться: «Мы просим вас, уйдите, дорогие! Те, кто едят, — ведь это иностранцы, А вы, прошу прощенья, кто такие?» Но люди всё роптали и роптали, Но люди справедливости хотят: «Мы в очереди первыми стояли, — А те, кто сзади нас, уже едят!» Им снова объяснил администратор: «Я вас прошу, уйдите, дорогие! Те, кто едят, — ведь это ж делегаты, А вы, прошу прощенья, кто такие?» Но люди всё роптали и роптали, Но люди справедливости хотят: «Мы в очереди первыми стояли, — А те, кто сзади нас, уже едят…» 1966
ДЕЛА
Дела! Меня замучили дела — каждый миг, каждый час, каждый день, — Дотла Сгорело время, да и я — нет меня, — только тень, только тень! Ты ждешь… А может, ждать уже устал — и ушел или спишь, — Ну что ж, — Быть может, мысленно со мной говоришь… Теперь Ты должен вечер мне один подарить, подарить, — Поверь, Мы будем только говорить! Опять! Все время новые дела у меня, всё дела и дела… Догнать, Или успеть, или найти… Нет, опять не нашла, не нашла! Беда! Теперь мне кажется, что мне не успеть за судьбой — Всегда Последний в очереди ты, дорогой! Теперь Ты должен вечер мне один подарить, подарить, — Поверь, Мы будем долго говорить! Подруг Давно не вижу — всё дела у меня, без конца всё дела, — И вдруг Сгорели пламенем дотла все дела, — не дела, а зола! Весь год Он ждал, но дольше ждать и дня не хотел, не хотел, — И вот Не стало вовсе у меня больше дел. Теперь Ты должен вечер мне один подарить, подарить, — Поверь, Что мы не будем говорить! 1966, ред. <1973>
ПЕСНЯ О ДРУГЕ
Если друг оказался вдруг И не друг, и не враг, а так; Если сразу не разберешь, Плох он или хорош, — Парня в горы тяни — рискни! — Не бросай одного его: Пусть он в связке в одной с тобой — Там поймешь, кто такой. Если парень в горах — не ах, Если сразу раскис — и вниз, Шаг ступил на ледник — и сник, Оступился — и в крик, — Значит, рядом с тобой — чужой, Ты его не брани — гони: Вверх таких не берут и тут Про таких не поют. Если ж он не скулил, не ныл, Пусть он хмур был и зол, но шел, А когда ты упал со скал, Он стонал, но держал; Если шел он с тобой как в бой, На вершине стоял — хмельной, — Значит, как на себя самого Положись на него! 1966
ЗДЕСЬ ВАМ НЕ РАВНИНА
Здесь вам не равнина, здесь климат иной — Идут лавины одна за одной, И здесь за камнепадом ревет камнепад, — И можно свернуть, обрыв обогнуть, — Но мы выбираем трудный путь, Опасный, как военная тропа. Кто здесь не бывал, кто не рисковал — Тот сам себя не испытал, Пусть даже внизу он звезды хватал с небес: Внизу не встретишь, как ни тянись, За всю свою счастливую жизнь Десятой доли таких красот и чудес. Нет алых роз и траурных лент, И не похож на монумент Тот камень, что покой тебе подарил, — Как Вечным огнем, сверкает днем Вершина изумрудным льдом — Которую ты так и не покорил. И пусть говорят, да, пусть говорят, Но — нет, никто не гибнет зря! Так лучше — чем от водки и от простуд. Другие придут, сменив уют На риск и непомерный труд, — Пройдут тобой не пройденный маршрут. Отвесные стены… А ну — не зевай! Ты здесь на везение не уповай — В горах не надежны ни камень, ни лед, ни скала, — Надеемся только на крепость рук, На руки друга и вбитый крюк — И молимся, чтобы страховка не подвела. Мы рубим ступени… Ни шагу назад! И от напряженья колени дрожат, И сердце готово к вершине бежать из груди. Весь мир на ладони — ты счастлив и нем И только немного завидуешь тем, Другим — у которых вершина еще впереди. 1966
ВОЕННАЯ ПЕСНЯ
Мерцал закат, как сталь клинка. Свою добычу смерть считала. Бой будет завтра, а пока Взвод зарывался в облака И уходил по перевалу. Отставить разговоры! Вперед и вверх, а там… Ведь это наши горы — Они помогут нам! А до войны — вот этот склон Немецкий парень брал с тобою, Он падал вниз, но был спасен, — А вот сейчас, быть может, он Свой автомат готовит к бою. Отставить разговоры! Вперед и вверх, а там… Ведь это наши горы — Они помогут нам! Ты снова здесь, ты собран весь — Ты ждешь заветного сигнала. И парень тот — он тоже здесь, Среди стрелков из «Эдельвейс», — Их надо сбросить с перевала! Отставить разговоры! Вперед и вверх, а там… Ведь это наши горы — Они помогут нам! Взвод лезет вверх, а у реки — Тот, с кем ходил ты раньше в паре. Мы ждем атаки до тоски, А вот альпийские стрелки Сегодня что-то не в ударе… Отставить разговоры! Вперед и вверх, а там… Ведь это наши горы — Они помогут нам! 1966
СКАЛОЛАЗКА
Я спросил тебя: «Зачем идете в гору вы? — А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой. — Ведь Эльбрус и с самолета видно здорово…» Рассмеялась ты — и взяла с собой. И с тех пор ты стала близкая и ласковая, Альпинистка моя, скалолазка моя, — Первый раз меня из трещины вытаскивая, Улыбалась ты, скалолазка моя! А потом за эти прóклятые трещины, Когда ужин твой я нахваливал, Получил я две короткие затрещины — Но не обиделся, а приговаривал: «Ох, какая же ты близкая и ласковая, Альпинистка моя, скалолазка моя!..» Каждый раз меня по трещинам выискивая, Ты бранила меня, альпинистка моя! А потом на каждом нашем восхождении — Ну почему ты ко мне недоверчивая?! — Страховала ты меня с наслаждением, Альпинистка моя гуттаперчевая! Ох, какая ж ты не близкая, не ласковая, Альпинистка моя, скалолазка моя! Каждый раз меня из пропасти вытаскивая, Ты ругала меня, скалолазка моя. За тобой тянулся из последней силы я — До тебя уже мне рукой подать, — Вот долезу и скажу: «Довольно, милая!» Тут сорвался вниз, но успел сказать: «Ох, какая же ты близкая и ласковая, Альпинистка моя скалоласковая!..» Мы теперь с тобою одной веревкой связаны — Стали оба мы скалолазами! 1966
ПРОЩАНИЕ С ГОРАМИ
В суету городов и в потоки машин Возвращаемся мы — просто некуда деться! — И спускаемся вниз с покоренных вершин, Оставляя в горах свое сердце. Так оставьте ненужные споры — Я себе уже все доказал: Лучше гор могут быть только горы, На которых еще не бывал. Кто захочет в беде оставаться один, Кто захочет уйти, зову сердца не внемля?! Но спускаемся мы с покоренных вершин, — Что же делать — и боги спускались на землю. Так оставьте ненужные споры — Я себе уже все доказал: Лучше гор могут быть только горы, На которых еще не бывал. Сколько слов и надежд, сколько песен и тем Горы будят у нас — и зовут нас остаться! — Но спускаемся мы — кто на год, кто совсем, — Потому что всегда мы должны возвращаться. Так оставьте ненужные споры — Я себе уже все доказал: Лучше гор могут быть только горы, На которых никто не бывал! 1966
* * * Свои обиды каждый человек — Проходит время — и забывает. А моя печаль — как вечный снег: Не тает, не тает. Не тает она и летом В полуденный зной, — И знаю я: печаль-тоску мне эту Век носить с собой. 1966
ОНА БЫЛА В ПАРИЖЕ
Наверно, я погиб: глаза закрою — вижу. Наверно, я погиб: робею, а потом — Куда мне до нее — она была в Париже, И я вчера узнал — не только в ём одном! Какие песни пел я ей про Север дальний! — Я думал: вот чуть-чуть — и будем мы на «ты», — Но я напрасно пел о полосе нейтральной — Ей глубоко плевать, какие там цветы. Я спел тогда еще — я думал, это ближе — «Про счетчик», «Про того, кто раньше с нею был»… Но чтó ей до меня — она была в Париже, — Ей сам Марсель Марсо чевой-то говорил! Я бросил свой завод — хоть, в общем, был не вправе, — Засел за словари на совесть и на страх… Но что ей от того — она уже в Варшаве, — Мы снова говорим на разных языках… Приедет — я скажу по-польски: «Прóшу, пани, Прими таким как есть, не буду больше петь…» Но чтó ей до меня — она уже в Иране, — Я понял: мне за ней, конечно, не успеть! Она сегодня здесь, а завтра будет в Óсле, — Да, я попал впросак, да, я попал в беду!.. Кто раньше с нею был, и тот, кто будет после, — Пусть пробуют они — я лучше пережду! 1966
* * * Возле города Пекина Ходят-бродят хунвэйбины, И старинные картины Ищут-рыщут хунвэйбины, — И не то чтоб хунвэйбины Любят статуи, картины: Вместо статуй будут урны «Революции культурной». И ведь, главное, знаю отлично я, Как они произносятся, — Но чтой-то весьма неприличное На язык ко мне просится: Хун-вэй-бины… Вот придумал им забаву Ихний вождь товарищ Мао: Не ходите, дети, в школу — Приходите бить крамолу! И не то чтоб эти детки Были вовсе — малолетки, — Изрубили эти детки Очень многих на котлетки! И ведь, главное, знаю отлично я, Как они произносятся, — Но чтой-то весьма неприличное На язык ко мне просится: Хун-вэй-бины… Вот немного посидели, А теперь похулиганим — Что-то тихо в самом деле, — Думал Мао с Ляо Бянем. — Чем еще уконтрапупишь Мировую атмосферу: Мы покажем крупный кукиш СэШэА и эСеСеРу! И ведь, главное, знаю отлично я, Как они произносятся, — Но чтой-то весьма неприличное На язык ко мне просится: Хун-вэй-бины… 1966
ПЕСНЯ-СКАЗКА О НЕЧИСТИ
В заповедных и дремучих страшных Муромских лесах Всяка нечисть бродит тучей и в проезжих сеет страх: Воет воем, что твои упокойники, Если есть там соловьи — то разбойники. Страшно, аж жуть! В заколдованных болотах там кикиморы живут, — Защекочут до икоты и на дно уволокут. Будь ты пеший, будь ты конный — заграбастают, А уж лешие — так пó лесу и шастают. Страшно, аж жуть! А мужик, купец и воин — попадал в дремучий лес, — Кто зачем: кто с перепою, а кто сдуру в чащу лез. По причине попадали, без причины ли, — Только всех их и видали — словно сгинули. Страшно, аж жуть! Из заморского из лесу, где и вовсе сущий ад, Где такие злые бесы — чуть друг друга не едят, — Чтоб творить им совместное зло потом, Поделиться приехали опытом. Страшно, аж жуть! Соловей-разбойник главный им устроил буйный пир, А от их был Змей трехглавый и слуга его — Вампир, — Пили зелье в черепах, ели бульники, Танцевали на гробах, богохульники! Страшно, аж жуть! Змей Горыныч взмыл на древо, ну — раскачивать его: «Выводи, Разбойник, девок, — пусть покажут кой-чего! Пусть нам лешие попляшут, попоют! А не то я, матерь вашу, всех сгною!» Страшно, аж жуть! Все взревели, как медведи: «Натерпелись — сколько лет! Ведьмы мы али не ведьмы, патриотки али нет?! Нáлил бельма, ишь ты, клещ, — отоварился! А еще на наших женщин позарился!..» Страшно, аж жуть! Соловей-разбойник тоже был не только лыком шит, — Гикнул, свистнул, крикнул: «Рожа, ты, заморский паразит! Убирайся без бою, уматывай И Вампира с собою прихватывай!» Страшно, аж жуть! …А теперь седые люди помнят прежние дела: Билась нечисть грудью в груди и друг друга извела, — Прекратилося навек безобразие — Ходит в лес человек безбоязненно. И не страшно ничуть! <1966 или 1967>
ПЕСНЯ О НОВОМ ВРЕМЕНИ
