Владимир ВЫСОЦКИЙ
Собрание сочинений
в одном томе
ПЕСНИ
1960–1966
СОРОК ДЕВЯТЬ ДНЕЙ
Суров же ты, климат охотский, — Уже третий день ураган. Встает у руля сам Крючковский, На отдых — Федотов Иван. Стихия реветь продолжала — И Тихий шумел океан. Зиганшин стоял у штурвала И глаз ни на миг не смыкал. Суровей, ужасней лишенья, Ни лодки не видно, ни зги, — И принято было решенье — И начали есть сапоги. Последнюю съели картошку, Взглянули друг другу в глаза… Когда ел Поплавский гармошку, Крутая скатилась слеза. Доедена банка консервов, И суп из картошки одной, — Все меньше здоровья и нервов, Все больше желанье домой. Сердца продолжали работу, Но реже становится стук. Спокойный, но слабый Федотов Глодал предпоследний каблук. Лежали все четверо в лежку, Ни лодки, ни крошки вокруг. Зиганшин скрутил козью ножку Слабевшими пальцами рук. На службе он воин заправский, И штурман заправский он тут. Зиганшин, Крючковский, Поплавский — Под палубой песни поют. Зиганшин крепился, держался, Бодрил, сам был бледный как тень, И то, что сказать собирался, Сказал лишь на следующий день. «Друзья!..» Через час: «Дорогие!..» «Ребята! — еще через час. — Ведь нас не сломила стихия, Так голод ли сломит ли нас! Забудем про пищу — чего там! — А вспомним про наш взвод солдат…» «Узнать бы, — стал бредить Федотов, — А что у нас в части едят?» И вдруг: не мираж ли, не миф ли — Какое-то судно идет! К биноклю все сразу приникли, А с судна летел вертолет. …Окончены все переплеты — Вновь служат, — что, взял океан?! — Крючковский, Поплавский, Федотов, А с ними Зиганшин Асхан! 1960
ТАТУИРОВКА
Не делили мы тебя и не ласкали, А что любили — так это позади, — Я ношу в душе твой светлый образ, Валя, А Леша выколол твой образ на груди. И в тот день, когда прощались на вокзале; Я тебя до гроба помнить обещал, — Я сказал: «Я не забуду в жизни Вали!» «А я — тем более!» — мне Леша отвечал. И теперь реши, кому из нас с ним хуже, И кому трудней — попробуй разбери: У него — твой профиль выколот снаружи, А у меня — душа исколота снутри. И когда мне так уж тошно, хоть на плаху, — Пусть слова мои тебя не оскорбят, — Я прошу, чтоб Леша расстегнул рубаху, И гляжу, гляжу часами на тебя. Но недавно мой товарищ, друг хороший, Он беду мою искусством поборол: Он скопировал тебя с груди у Леши И на грудь мою твой профиль наколол. Знаю я, своих друзей чернить неловко, Но ты мне ближе и роднее оттого, Что моя — верней, твоя — татуировка Много лучше и красивше, чем его! 1961
КРАСНОЕ, ЗЕЛЕНОЕ
Красное, зеленое, желтое, лиловое, Самое красивое — на твои бока! А если что дешевое — то новое, фартовое, — А ты мне — только водку, ну и реже — коньяка. Бабу ненасытную, стерьву неприкрытую, Сколько раз я спрашивал: «Хватит ли, мой свет?» А ты — всегда испитая, здоровая, небитая — Давала мине водку и кричала: «Еще нет!» На тебя, отраву, деньги словно с неба сыпались — Крупными купюрами, «займом золотым», — Но однажды — всыпались, и сколько мы ни рыпались — Все прошло, исчезло, словно с яблонь белый дым. Бог с тобой, с проклятою, с твоею верной клятвою О том, что будешь ждать меня ты долгие года, — А ну тебя, патлатую, тебя саму и мать твою! Живи себе как хочешь — я уехал навсегда! <1961>
Я БЫЛ ДУШОЙ ДУРНОГО ОБЩЕСТВА
Я был душой дурного общества, И я могу сказать тебе: Мою фамилью-имя-отчество Прекрасно знали в КГБ. В меня влюблялася вся улица И весь Савеловский вокзал. Я знал, что мной интересуются, Но все равно пренебрегал. Свой человек я был у скóкарей, Свой человек — у щипачей, — И гражданин начальник Токарев Из-за меня не спал ночей. Ни разу в жизни я не мучился И не скучал без крупных дел, — Но кто-то там однажды скурвился, ссучился — Шепнул, навел — и я сгорел. Начальник вел себя не въедливо, Но на допросы вызывал, — А я всегда ему приветливо И очень скромно отвечал: «Не брал я на душу покойников И не испытывал судьбу, — И я, начальник, спал спокойненько И весь ваш МУР видал в гробу!» И дело не было отложено, И огласили приговор, — И дали всё, что мне положено, Плюс пять мне сделал прокурор. Мой адвокат хотел по совести За мой такой веселый нрав, — А прокурор просил всей строгости — И был, по-моему, не прав. С тех пор заглохло мое творчество, Я стал скучающий субъект, — Зачем мне быть душою общества, Когда души в нем вовсе нет! 1961
ЛЕНИНГРАДСКАЯ БЛОКАДА
Я вырос в ленинградскую блокаду, Но я тогда не пил и не гулял. Я видел, как горят огнем Бадаевские склады, В очередях за хлебушком стоял. Граждане смелые, а что ж тогда вы делали, Когда наш город счет не вел смертям? Ели хлеб с икоркою, — а я считал махоркою Окурок с-под платформы черт-те с чем напополам. От стужи даже птицы не летали, И вору было нечего украсть. Родителей моих в ту зиму ангелы прибрали, А я боялся — только б не упасть! Было здесь дó фига голодных и дистрофиков — Все голодали, даже прокурор, — А вы в эвакуации читали информации И слушали по радио «От Совинформбюро». Блокада затянулась, даже слишком, Но наш народ врагов своих разбил, — И можно жить как у Христа за пазухой, под мышкой, Но только вот мешает бригадмил. Я скажу вам ласково, граждане с повязками, В душу ко мне лапою не лезь! Про жизню вашу личную и непатриотичную Знают уже органы и ВЦСПС! 1961
БОДАЙБО
Ты уехала на короткий срок, Снова свидеться нам — не дай бог, — А меня в товарный — и на восток, И на прииски в Бодайбо. Не заплачешь ты и не станешь ждать, Навещать не станешь родных, — Ну а мне плевать — я здесь добывать Буду золото для страны. Все закончилось: смолкнул стук колес, Шпалы кончились, рельсов нет… Эх бы взвыть сейчас! — жалко нету слез — Слезы кончились на семь лет. Ты не жди меня — ладно, бог с тобой, — А что туго мне — ты не грусти. Только помни — не дай бог тебе со мной Снова встретиться на пути! Срок закончится — я уж вытерплю, И на волю выйду как пить, — Но пока я в зоне на нарах сплю, Я постараюсь всё позабыть. Здесь леса кругом гнутся пó ветру, Синева кругом — как не выть! Позади — семь тысяч килóметров, Впереди — семь лет синевы… 1961
ГОРОД УШИ ЗАТКНУЛ
Город уши заткнул и уснуть захотел, И все граждане спрятались в норы. А у меня в этот час еще тысячи дел, — Задерни шторы и проверь запоры! Только зря: не спасет тебя крепкий замок, Ты не уснешь спокойно в своем доме, — Потому что я вышел сегодня на скок, А Колька Дёмин — на углу на стрёме. И пускай сторожит тебя ночью лифтер И ты свет не гасил по привычке — Я давно уже гвоздик к замочку притер, Попил водички и забрал вещички. Ты увидел, услышал — как листья дрожат Твои тощие, хилые мощи, — Дело сделал свое я — и тут же назад, А вещи — теще в Марьиной Роще. А потом — до утра можно пить и гулять, Чтоб звенели и пели гитары, И спокойно уснуть, чтобы не увидать Во сне кошмары, мусороóв и нары. Когда город уснул, когда город затих — Для меня лишь начало работы… Спите, граждане, в теплых квартирках своих — Спокойной ночи, до будущей субботы! 1961
* * * Что же ты, зараза, бровь себе подбрила, Для чего надела, падла, синий свой берет! И куда ты, стерва, лыжи навострила — От меня не скроешь ты в наш клуб второй билет! Знаешь ты, что я души в тебе не чаю, Для тебя готов я днем и ночью воровать, — Но в последне время чтой-то замечаю, Что ты стала мине слишком часто изменять. Если это Колька или даже Славка — Супротив товарищев не стану возражать, Но если это Витька с Первой Перьяславки — Я ж те ноги обломаю, в бога душу мать! Рыжая шалава, от тебя не скрою: Если ты и дальше будешь свой берет носить — Я тебя не трону, а в душе зарою И прикажу залить цементом, чтобы не разрыть. А настанет лето — ты еще вернешься, Ну а я себе такую бабу отхвачу, Что тогда ты, стервь, от зависти загнешься, Скажешь мне: «Прости!» — а я плевать не захочу! 1961
* * * Позабыв про дела и тревоги И не в силах себя удержать, Так люблю я стоять у дороги — Запоздалых прохожих пугать! «Гражданин, разрешите папироску!» «Не курю. Извините, пока!» И тогда я так просто, без спросу Отбираю у дяди бока. Сделав вид, что уж все позабыто, Отбежав на полсотни шагов, Обзовет меня дядя бандитом, Хулиганом — и будет таков. Если ж женщину я повстречаю — У нее не прошу закурить, А спокойно ей так замечаю, Что ей некуда больше спешить… Позабыв про дела и тревоги И не в силах себя удержать, Так люблю я стоять у дороги!.. Только лучше б мне баб не встречать! <1961 или 1962>
СЕРЕБРЯНЫЕ СТРУНЫ
У меня гитара есть — расступитесь, стены! Век свободы не видать из-за злой фортуны! Перережьте горло мне, перережьте вены — Только не порвите серебряные струны! Я зароюсь в землю, сгину в одночасье — Кто бы заступился за мой возраст юный! Влезли ко мне в душу, рвут ее на части — Только б не порвали серебряные струны! Но гитару унесли, с нею — и свободу, — Упирался я, кричал: «Сволочи, паскуды! Вы втопчите меня в грязь, бросьте меня в воду — Только не порвите серебряные струны!» Что же это, братцы! Не видать мне, что ли, Ни денечков светлых, ни ночей безлунных?! Загубили душу мне, отобрали волю, — А теперь порвали серебряные струны… 1962
ТОТ, КТО РАНЬШЕ С НЕЮ БЫЛ
В тот вечер я не пил, не пел — Я на нее вовсю глядел, Как смотрят дети, как смотрят дети. Но тот, кто раньше с нею был, Сказал мне, чтоб я уходил, Сказал мне, чтоб я уходил, Что мне не светит. И тот, кто раньше с нею был, — Он мне грубил, он мне грозил. А я все помню — я был не пьяный. Когда ж я уходить решил, Она сказала: «Не спеши!» Она сказала: «Не спеши, Ведь слишком рано!» Но тот, кто раньше с нею был, Меня, как видно, не забыл, — И как-то в осень, и как-то в осень — Иду с дружком, гляжу — стоят, — Они стояли молча в ряд, Они стояли молча в ряд — Их было восемь. Со мною — нож, решил я: что ж, Меня так просто не возьмешь, — Держитесь, гады! Держитесь, гады! К чему задаром пропадать, Ударил первым я тогда, Ударил первым я тогда — Так было надо. Но тот, кто раньше с нею был, — Он эту кашу заварил Вполне серьезно, вполне серьезно. Мне кто-то нá плечи повис, — Валюха крикнул: «Берегись!» Валюха крикнул: «Берегись!» — Но было поздно. За восемь бед — один ответ. В тюрьме есть тоже лазарет, — Я там валялся, я там валялся. Врач резал вдоль и поперек, Он мне сказал: «Держись, браток!» Он мне сказал: «Держись, браток!» — И я держался. Разлука мигом пронеслась, Она меня не дождалась, Но я прощаю, ее — прощаю. Ее, как водится, простил, Того ж, кто раньше с нею был, Того, кто раньше с нею был, — Не извиняю. Ее, конечно, я простил, Того ж, кто раньше с нею был, Того, кто раньше с нею был, — Я повстречаю! 1962
У ТЕБЯ ГЛАЗА — КАК НОЖ
У тебя глаза — как нож: Если прямо ты взглянёшь — Я забываю, кто я есть и где мой дом; А если косо ты взглянёшь — Как по сердцу полоснешь Ты холодным, острым серым тесаком. Я здоров — к чему скрывать, — Я пятаки могу ломать, Я недавно головой быка убил, — Но с тобой жизнь коротать — Не подковы разгибать, А прибить тебя — морально нету сил. Вспомни, было ль хоть разок, Чтоб яиз дому убег, — Ну когда же надоест тебе гулять! С грабежу я прихожу — Язык за спину заложу И бежу тебя по городу шукать. Я все ноги исходил — Велисипед себе купил, Чтоб в страданьях облегчения была, — Но налетел на самосвал — К Склифосовскому попал, — Навестить меня ты даже не пришла. И хирург — седой старик — Он весь обмяк и как-то сник: Он шесть суток мою рану зашивал! А когда кончился наркоз, Стало больно мне до слез: Для кого ж я своей жистью рисковал! Ты не радуйся, змея, — Скоро выпишут меня — Отомщу тебе тогда без всяких схем: Я тебе точно говорю, Востру бритву навострю — И обрею тебя наголо совсем! 1962
Я В ДЕЛЕ
Я в деле, и со мною нож — И в этот миг меня не трожь, А после — я всегда иду в кабак, — И кто бы что ни говорил, Я сам добыл — и сам пропил, — И дальше буду делать точно так. Ко мне подходит человек И говорит: «В наш трудный век Таких, как ты, хочу уничтожать!» А я парнишку наколол — Не толковал, а запорол, — И дальше буду так же поступать. А хочешь просто говорить — Садись со мной и будем пить, — Мы все с тобой обсудим и решим. Но если хочешь так, как он, — У нас для всех один закон, И дальше он останется таким. <1962>
ВЕСНА ЕЩЕ В НАЧАЛЕ
Весна еще в начале, Еще не загуляли, Но уж душа рвалася из груди, — И вдруг приходят двое С конвоем, с конвоем: «Оденься, — говорят, — и выходи!» Я так тогда просил у старшины: «Не уводите меня из Весны!» До мая пропотели — Всё расколоть хотели, — Но — нате вам — темню я сорок дней. И вдруг — как нож мне в спину — Забрали Катерину, — И следователь стал меня главней. Я понял, я понял, что тону, — Покажьте мне хоть в форточку Весну! И вот опять — вагоны, Перегоны, перегоны, И стыки рельс отсчитывают путь, — А за окном — в зеленом Березки и клены, — Как будто говорят: «Не позабудь!» А с насыпи мне машут пацаны, — Зачем меня увозят из Весны!.. Спросил я Катю взглядом: «Уходим?» — «Не надо!» «Нет, хватит, — без Весны я не могу!» И мне сказала Катя: «Что ж, хватит так хватит». — И в ту же ночь мы с ней ушли в тайгу. Как ласково нас встретила она! Так вот, так вот какая ты, Весна! А на вторые сутки На след напали суки — Как псы на след напали и нашли, — И завязали суки И ноги и руки — Как падаль по грязи поволокли. Я понял: мне не видеть больше сны — Совсем меня убрали из Весны… 1962
* * * У меня было сорок фамилий, У меня было семь паспортов, Меня семьдесят женщин любили, У меня было двести врагов. Но я не жалею! Сколько я ни старался, Сколько я ни стремился — Все равно, чтоб подраться, Кто-нибудь находился. И хоть путь мой и длинен и долог, И хоть я заслужил похвалу — Обо мне не напишут некрóлог На последней странице в углу. Но я не жалею! Сколько я ни стремился, Сколько я ни старался, — Кто-нибудь находился — И я с ним напивался. И хотя во все светлое верил — Например, в наш советский народ, — Не поставят мне памятник в сквере Где-нибудь у Петровских ворот. Но я не жалею! Сколько я ни старался, Сколько я ни стремился — Все равно я спивался, Все равно я катился. Сочиняю я песни о драмах И о жизни карманных воров, — Мое имя не встретишь в рекламах Популярных эстрадных певцов. Но я не жалею! Сколько я ни старался, Сколько я ни стремился, — Я всегда попадался — И все время садился. Говорят, что на место все встанет. Бросить пить?.. Видно, мне не судьба, — Все равно меня не отчеканят На монетах заместо герба. Но я не жалею! Так зачем мне стараться? Так зачем мне стремиться? Чтоб во всем разобраться — Нужно сильно напиться! <1962 или 1963>
ЛЕЖИТ КАМЕНЬ В СТЕПИ
Артуру Макарову
Лежит камень в степи, А под него вода течет, А на камне написано слово: «Кто направо пойдет — Ничего не найдет, А кто прямо пойдет — Никуда не придет, Кто налево пойдет — Ничего не поймет И ни за грош пропадет». Перед камнем стоят Без коней и без мечей И решают: идти или не надо. Был один из них зол — Он направо пошел, В одиночку пошел, — Ничего не нашел — Ни деревни, ни сел, — И обратно пришел. Прямо нету пути — Никуда не прийти, Но один не поверил в заклятья И, подобравши подол, Напрямую пошел, — Сколько он ни бродил — Никуда не добрел, — Он вернулся и пил, Он обратно пришел. Ну а третий — был дурак, Ничего не знал и так, И пошел без опаски налево. Долго ль, коротко ль шагал — И совсем не страдал, Пил, гулял и отдыхал, Ничего не понимал, — Ничего не понимал, Так всю жизнь и прошагал — И не сгинул, и не пропал. <1962>
БОЛЬШОЙ КАРЕТНЫЙ
Левону Кочаряну
Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном. Где твои семнадцать бед? На Большом Каретном. Где твой черный пистолет? На Большом Каретном. А где тебя сегодня нет? На Большом Каретном. Помнишь ли, товарищ, этот дом? Нет, не забываешь ты о нем. Я скажу, что тот полжизни потерял, Кто в Большом Каретном не бывал. Еще бы, ведь Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном. Где твои семнадцать бед? На Большом Каретном. Где твой черный пистолет? На Большом Каретном. А где тебя сегодня нет? На Большом Каретном. Переименован он теперь, Стало все по новой там, верь не верь. И все же, где б ты ни был, где ты ни бредешь Нет-нет да по Каретному пройдешь. Еще бы, ведь Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном. Где твои семнадцать бед? На Большом Каретном. Где твой черный пистолет? На Большом Каретном. А где тебя сегодня нет? На Большом Каретном. 1962
* * * Если б водка была на одного — Как чудесно бы было! Но всегда покурить — на двоих, Но всегда распивать — на троих. Что же — на одного? На одного — колыбель и могила. От утра и до утра Раньше песни пелись, Как из нашего двора Все поразлетелись — Навсегда, кто куда, На долгие года. Говорят, что жена — на одного, — Спокон веку так было. Но бывает жена — на двоих, Но бывает она — на троих. Что же — на одного? На одного — колыбель и могила. От утра и до утра Раньше песни пелись, Как из нашего двора Все поразлетелись — Навсегда, кто куда, На долгие года. Сколько ребят у нас в доме живет, Сколько ребят в доме рядом! Сколько блатных мои песни поет, Сколько блатных еще сядут — Навсегда, кто куда, На долгие года! 1963
* * * Всё позади — и КПЗ, и суд, И прокурор, и даже судьи с адвокатом, — Теперь я жду, — теперь я жду — куда, куда меня пошлют, Куда пошлют меня работать за бесплатно. Мать моя — давай рыдать, Давай думать и гадать, Куда, куда меня пошлют. Мать моя — давай рыдать, А мне ж ведь в общем наплевать, Куда, куда меня пошлют. До Воркуты идут посылки долго, До Магадана — несколько скорей, — Но там ведь все, но там ведь все — такие падлы, суки, волки, — Мне передач не видеть как своих ушей. Мать моя — давай рыдать, Давай думать и гадать, Куда, куда меня пошлют. Мать моя — давай рыдать, А мне ж ведь в общем наплевать, Куда, куда меня пошлют. И вот уж слышу я: за мной идут — Открыли дверь и сонного подняли, — И вот сейчас, вот прям сейчас меня кудай-то повезут, А вот куда — опять, паскуды, не сказали. Мать моя — опять рыдать, Опять думать и гадать, Куда, куда меня пошлют. Мать моя — опять рыдать, А мне ж ведь в общем наплевать, Куда, куда меня пошлют. И вот на месте мы — вокзал и брань, — Но, слава богу, хоть с махрой не остро. И вот сказали нам, что нас везут туда — в Тьмутаракань — Кудай-то там на Кольский полуостров. Мать моя — опять рыдать, Опять думать и гадать, Куда, куда меня пошлют… Мать моя, кончай рыдать, Давай думать и гадать, Когда меня обратно привезут! 1963
* * * Сколько лет, сколько лет — Всё одно и то же: Денег нет, женщин нет, Да и быть не может. Сколько лет воровал, Столько лет старался, — Мне б скопить капитал — Ну а я спивался. Ни кола ни двора И ни рожи с кожей, И друзей — ни хера, Да и быть не может. Только — водка на троих, Только — пика с червой, — Комом — все блины мои, А не только первый. <1962>
ПРАВДА ВЕДЬ, ОБИДНО
Правда ведь, обидно — если завязал, А товарищ продал, падла, и за все сказал: За давнишнее, за драку — все сказал Сашок, — Двое в синем, двое в штатском, черный воронок… До свиданья, Таня, а может быть — прощай! До свиданья, Таня, если можешь — не серчай! Но все-таки обидно, чтоб за просто так Выкинуть из жизни напрочь цельный четвертак! На суде судья сказал: «Двадцать пять! До встречи!» Раньше б горло я порвал за такие речи! А теперь — терплю обиду, не показываю виду, — Если встречу я Сашка — ох как изувечу! До свиданья, Таня, а может быть — прощай! До свиданья, Таня, если можешь — не серчай! Но все-таки обидно, чтоб за просто так Выкинуть из жизни напрочь цельный четвертак! <1962>
ЗЭКА ВАСИЛЬЕВ И ПЕТРОВ ЗЭКА
Сгорели мы по недоразумению — Он за растрату сел, а я — за Ксению, — У нас любовь была, но мы рассталися: Она кричала и сопротивлялася. На нас двоих нагрянула ЧК, И вот теперь мы оба с ним зэка — Зэка Васильев и Петров зэка. А в лагерях — не жизнь, а темень-тьмущая: Кругом майданщики, кругом домушники, Крутом ужасное к нам отношение И очень странные поползновения. Ну а начальству наплевать — за что и как, — Мы для начальства — те же самые зэка — Зэка Васильев и Петров зэка. И вот решили мы — бежать нам хочется, Не то все это очень плохо кончится: Нас каждый день мордуют уголовники, И главный врач зовет к себе в любовники. И вот — в бега решили мы, ну а пока Мы оставалися всё теми же зэка — Зэка Васильев и Петров зэка. Четыре года мы побег готовили — Харчей три тонны мы наэкономили, И нам с собою даже дал половничек Один ужасно милый уголовничек. И вот ушли мы с ним в руке рука, — Рукоплескали нашей дерзости зэка — Зэка Петрову, Васильеву зэка. И вот — по тундре мы, как сиротиночки, — Не по дороге всё, а по тропиночке. Куда мы шли — в Москву или в Монголию, — Он знать не знал, паскуда, я — тем более. Я доказал ему, что запад — где закат, Но было поздно: нас зацапала ЧК — Зэка Петрова, Васильева зэка. Потом — приказ про нашего полковника: Что он поймал двух крупных уголовников, — Ему за нас — и деньги, и два ордена, А он от радости все бил по морде нас. Нам после этого прибавили срокá, И вот теперь мы — те же самые зэка — Зэка Васильев и Петров зэка. 1962
СИВКА-БУРКА
Кучера из МУРа укатали Сивку, Закатали Сивку в Нарьян-Мар, — Значит, не погладили Сивку по загривку, Значит, дали полностью «гонорар». На дворе вечерит, — Ну а Сивка чифирит. Ночи по полгода за полярным кругом, И, конечно, Сивка — лошадь — заскучал, — Обзавелся Сивка Буркой — закадычным другом, С ним он ночи длинные коротал. На дворе вечерит, — Сивка с Буркой чифирит. Сивка — на работу, — до седьмого поту, За обоих вкалывал — конь конем. И тогда у Бурки появился кто-то Занял место Сивкино за столом. На дворе вечерит, — Бурка с кем-то чифирит. Лошади, известно, — всё как человеки: Сивка долго думал, думал и решал, — И однажды Бурка с «кем-то» вдруг исчез навеки — Ну а Сивка в каторги захромал. На дворе вечерит, — Сивка в каторге горит… 1963
* * * — Эй, шофер, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — Ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофер, тогда вези меня в «Таганку», — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофер, давай назад, крути-верти свою баранку, — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, шофер, давай закурим, Или лучше — выпьем поскорей! Пьем за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей! <1963>
* * * За меня невеста отрыдает честно, За меня ребята отдадут долги, За меня другие отпоют все песни, И, быть может, выпьют за меня враги. Не дают мне больше интересных книжек, И моя гитара — без струны. И нельзя мне выше, и нельзя мне ниже, И нельзя мне солнца, и нельзя луны. Мне нельзя на волю — не имею права, — Можно лишь — от двери до стены. Мне нельзя налево, мне нельзя направо — Можно только неба кусок, можно только сны. Сны — про то, как выйду, как замок мой снимут, Как мою гитару отдадут, Кто меня там встретит, как меня обнимут И какие песни мне споют. 1963
РЕЦИДИВИСТ
Это был воскресный день — и я не лазил по карманам: В воскресенье — отдыхать, — вот мой девиз. Вдруг — свисток, меня хватают, обзывают хулиганом, А один узнал — кричит: «Рецидивист!» «Брось, товарищ, не ершись, Моя фамилия — Сергеев, — Ну а кто рецидивист — Ведь я ж понятья не имею». Это был воскресный день, но мусора не отдыхают: У них тоже — план давай, хоть удавись, — Ну а если перевыполнят, так их там награждают — На вес золота там вор-рецидивист. С уваженьем мне: «Садись! — Угощают «Беломором». — Значит, ты — рецидивист? Распишись под протоколом!» Это был воскресный день, светило солнце как бездельник, И все люди — кто с друзьями, кто с семьей, — Ну а я сидел скучал как в самый гнусный понедельник: Мне майор попался очень деловой. «Сколько раз судились вы?» «Плохо я считать умею!» «Но все же вы — рецидивист?» «Да нет, товарищ, я — Сергеев». Это был воскресный день — а я потел, я лез из кожи, — Но майор был в математике горазд: Он чегой-то там сложил, потом умножил, подытожил — И сказал, что я судился десять раз. Подал мне начальник лист — Расписался как умею — Написал: «Рецидивист По фамилии Сергеев». Это был воскресный день, я был усталым и побитым, — Но одно я знаю, одному я рад: В семилетний план поимки хулиганов и бандитов Я ведь тоже внес свой очень скромный вклад! 1963
* * * Пока вы здесь в ванночке с кафелем Моетесь, нежитесь, греетесь, — В холоде сам себе скальпелем Он вырезает аппендикс. Он слышит движение каждое И видит, как прыгает сердце, — Ой, жаль, не придется вам, граждане, В зеркало так посмотреться! До цели всё ближе и ближе, — Хоть боль бы утихла для виду!.. Ой, легче отрезать по грыже Всем, кто покорял Антарктиду! Вы водочку здесь буздыряете Большими-большими глотками, А он себя шьет — понимаете? — Большими-большими стежками. Герой он! Теперь же смекайте-ка: Нигде не умеют так больше, — Чего нам Антарктика с Арктикой, Чего нам Албания с Польшей! <1963>
Я ЖЕНЩИН НЕ БИЛ ДО СЕМНАДЦАТИ ЛЕТ
Я женщин не бил до семнадцати лет — В семнадцать ударил впервые, — С тех пор на меня просто удержу нет: Направо — налево я им раздаю «чаевые». Но как же случилось, что интеллигент, Противник насилия в быте, Так низко упал я — и в этот момент, Ну если хотите, себя осквернил мордобитьем? А было все так: я ей не изменил За три дня ни разу, признаться, — Да что говорить — я духи ей купил! — Французские, братцы, за тридцать четыре семнадцать. Но был у нее продавец из «ТЭЖЭ» — Его звали Голубев Слава, — Он эти духи подарил ей уже, — Налево — направо моя улыбалась шалава. Я был молодой, и я вспыльчивый был — Претензии выложил кратко — Сказал ей: «Я Славку вчера удавил, — Сегодня ж, касатка, тебя удавлю для порядка!» Я с дрожью в руках подошел к ней впритык, Зубами стуча «Марсельезу», — К гортани присох непослушный язык — И справа и слева я ей основательно врезал. С тех пор все шалавы боятся меня — И это мне больно, ей-богу! Поэтому я — не проходит и дня — Бью больно и долго, — но всех не побьешь — их ведь много. 1963
* * * Мы вместе грабили одну и ту же хату, В одну и ту же мы проникли щель, — Мы с ними встретились как три молочных брата, Друг друга не видавшие вообще. За хлеб и воду и за свободу — Спасибо нашему совейскому народу! За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе — Спасибо нашей городской прокуратуре! Нас вместе переслали в порт Находку, Меня отпустят завтра, пустят завтра их, — Мы с ними встретились как три рубля на водку, И разошлись как водка на троих. За хлеб и воду и за свободу — Спасибо нашему совейскому народу! За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе — Спасибо нашей городской прокуратуре! Как хорошо устроен белый свет! — Меня вчера отметили в приказе: Освободили раньше на пять лет, — И подпись: «Ворошилов, Георгадзе». За хлеб и воду и за свободу — Спасибо нашему совейскому народу! За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе — Спасибо нашей городской прокуратуре! Да это ж математика богов: Меня ведь на двенадцать осудили, — У жизни отобрали семь годов, И пять — теперь обратно возвратили! За хлеб и воду и за природу — Спасибо нашему совейскому народу! За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе — Спасибо нашей городской прокуратуре! 1963
ПРО СЕРЕЖКУ ФОМИНА
Я рос как вся дворовая шпана — Мы пили водку, пели песни ночью, — И не любили мы Сережку Фомина За то, что он всегда сосредоточен. Сидим раз у Сережки Фомина — Мы у него справляли наши встречи, — И вот о том, что началась война, Сказал нам Молотов в своей известной речи. В военкомате мне сказали: «Старина, Тебе броню дает родной завод «Компрессор»!» Я отказался, — а Сережку Фомина Спасал от армии отец его, профессор. Кровь лью я за тебя, моя страна, И все же мое сердце негодует: Кровь лью я за Сережку Фомина — А он сидит и в ус себе не дует! Теперь небось он ходит по кинáм — Там хроника про нас перед сеансом, — Сюда б сейчас Сережку Фомина — Чтоб побыл он на фронте на германском! …Но наконец закончилась война — С плеч сбросили мы словно тонны груза, — Встречаю я Сережку Фомина — А он Герой Советского Союза… 1964
ШТРАФНЫЕ БАТАЛЬОНЫ
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, — Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой — водку, — вот мура! Свое отпили мы еще в гражданку, Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец: Коли, руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше — бей рукой: Оно надежней, да оно и тише, — И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы, — За ним и лес, и города сожжены. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел, — Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»… 1964
