Помоги проекту - поделись книгой:
– Мои мертвые дети, – потерянно вымолвила она.
– Аборты?
– Семь абортов и выкидыш.
Я выложила рядом семь белых пешек.
– Дышите.
На глазах появились слезы.
– Плачьте. Громко.
Она завыла, как волчица с перебитой спиной, у которой убивают щенков.
Через несколько минут я протянула ей полотенце. Крик перешел в тихий плач.
– Скажите «Я беру вас обратно».
– Я беру вас обратно.
– Скажите: «Я так горюю о вас».
– Я так горюю о вас.
– «Я всегда буду помнить вас».
– Я всегда буду помнить вас.
– Накройте их руками.
Она почти легла на черный мех, нежно касаясь каждой фигурки.
– Когда почувствуете, что достаточно, отпустите их.
Прошло еще несколько минут. Она медленно выпрямилась и положила руки на колени.
– Теперь вам известно, о чем напоминало вам ваше бессознательное. Вам нужно сделать что-нибудь значительное, хорошее в память о них. Вы какого вероисповедания?
– Да никакого… вроде крещеная…
– В храмах есть специальная служба. Ищите в себе Бога. Прощайте.
Агаша выскользнула из завешенной черным кухни, подала костыли, проводила, заперла двери, открыла окна. Я стянула чертов парик и бросилась под душ, даже не ропща на отключение горячей воды. Когда я вышла, обмотавшись полотенцем, окна были распахнуты, занавеси отдернуты, чай заварен и ватрушки подогреты. Агафья Даниловна налила чаю в блюдце и, осторожно поднимая его к губам, спросила:
– Телевизор глядела? Выбрали вчера Ельцина-то.
– Президент России, – с расстановкой сказала я. – Звучит странно, как Царь всея Америки.
– Слышь, Донара, а почему ты с ей про мужа не поговорила? Даже не спросила, чего там у них?
– Семь абортов, какой там брак! Аборт, Агашенька, прекращает отношения.
– Это как это?
– Те отношения, что были между супругами, заканчиваются. То, что приходит потом – совсем иное. И всегда меньше. И если супруги не хотят расставаться, они должны оплакать своих детей и только после этого начать жизнь заново, как во втором браке. Ты заметила, она с этой ногой обращалась, как с младенцем? Гипс завернула в батист да еще бантиком обвязала.
– А я-то все думала, чего ты не пошла поскоблиться. Муж вечно в командировках, двое спиногрызов на шее, куда еще рожаешь?
– Церковь говорит, что младенцы получают душу в момент зачатия. Их боль, их короткая жизнь и страшная смерть по мановению матери – все имеет значение. И матери должны знать об этом. Ты помнишь, как она рассказывала: голова лопается, глаза вылазят? Так умирали ее дети.
Блюдце в ее руках перекосилось, чай потек через краешек:
– Да наши бабы все по скоко раз сбегали! Вон Алка-химичка вообще говорит, беременность омолаживает организм, лишь бы скоблили под наркозом. Семнадцать раз омолаживалась.
– Слушай, а куда ты Люшку подевала?
– Не серчай, милая, я тут придумала, как ее заткнуть, только сыр кончился.
– Полтора килограмма сыра?!
– Ну да. Она только рот откроет, я ей р-р-раз туда сыру кусок. Чисто мышь какая, за сыр мать родную продаст. Не видишь, что ли, вон она, под раковиной, всю помойку перевернула.
Чернота за окном начала сереть. Агаша вытерла стол и подхватила мусорное ведро:
– Эй, сыроежка, вылазь! Приборку начнем.
Под окном захрюкал «уазик», захлопали автомобильные дверцы, по лестнице затопали сапоги, заскрежетал ключ:
– Донара, что это за красный фонарь, как в борделе, и вывеска на дверях?
Супруг, как всегда, вернулся неожиданно.
Глава 4. Жаба с трудоднями
Представьте себе цвет лица моего мужа, который на рассвете вернулся из трехмесячной командировки и обнаружил на лестничной клетке красный фонарь, на двери вывеску про какаго-то Корректора – и нагую супружницу в комнате, обтянутой черной тканью! Неуклюжая Плюшка, вылетая приветствовать обожаемого хозяина, сдернула с меня полотенце, в которое я завернулась после душа.
На мое счастье, на кухне была Агафья Даниловна. Приосанившись, она распахнула дверь в комнату – чисто испанская дуэнья:
– Ты, милок, сначала портянки скидай, да лицо умой, да чайку попей – я тут как чуяла, шанег напекла, а потом уже хозяйку и расспрашивай.
Григорий, вдохнувший поглубже для соответствующей случаю тирады, медленно начал сдуваться. Положил сумку, потрепал пляшущую собаку, покачал головой:
– Знаешь, жена, всякий раз, когда я уезжаю, не знаю, к чему приеду. Но такое мне бы даже не приснилось.
Агаша уперла руки в сухонькие бока:
– А ты повертись один с двумя спиногрызами да без копейки, тогда и посмотрим, как вообще уснешь! Иди давай мойся, вояка, все расскажем, поешь сначала! У Донары еще полкастрюли борща там запрятано, пущай греть топает! Да прикройся ты, чучундра! – бросила она мне истоптанное собакой полотенце.
Отмытый, в свежем халате, дожевывая третью шаньгу над второй тарелкой борща, муж выглядел достаточно умиротворенным. Тянуть дальше было некуда.
– Нам за эти месяцы так ни разу и не выплатили зарплату. И твою не давали, – начала я.
– Ты давай скажи сперва, что забрюхатела! – встряла Агаша.
Гришка вновь покраснел:
– Мы чего, того, опять?
– Опять, – сказала я.
– Фрукты надо? Надо! – снова завела Агафья Даниловна. – Детям в школу дать надо? Надо. Собаке сыру надо? Все надо! Вывертывается баба как могет. Все расскажет, чай, греха не сделала. Идите спать давайте, утро вечера мудренее.
Сытый муж дрогнул в своей решимости добиться подробностей. И мы отправились в маленькую комнату отмечать встречу.
– Не боись, девка, я тут тряпки-то поснимаю, и вообще наутро все проще покажется, – шепнула мне Агаша.
Так и получилось. И в следующий понедельник собаку я сплавила драгоценному владельцу – они отправились на прогулку до пруда и обратно.
Снова пришла женщина. Дорого одетая, с длинной, до середины носа челкой, вертлявая, смахивающая на секретаршу-Ахеджакову в «Служебном романе».
– А по здоровью вы помогаете? – присела визитерша на ручку кресла.
– Да.
– И что, правда, гарантию даете? – пощупала она черную норковую скатерть, постланную на стол. Об антураже я заботилась серьезно, и на прошлой неделе приобрела девять черных шкурок. За два дня скорняк их превратил в квадратный лоскут.
– Вот ваши деньги. Я кладу их у порога. Если, уходя, вы будете не уверены, что приходили не напрасно, заберите их.
– У меня пищеварение… того… в общем, запоры. Страшные, неделями, никакое лечение не помогает, – она потянулась к выстроенным по краю стола шахматным фигуркам.
– Давно?
– Двенадцать лет, – сказала она, пересаживаясь с ручки на сиденье.
– Как мне вас называть?
– Ну, например, Алла Борисовна, – сплела дама руки на груди.
– Какая у вас семья?
– Ну, муж, дочь, я, – откинув челку, посмотрела она на меня.
– Выберите из этих фигурок себя, дочь и мужа, – сказала я. – Потом медленно-медленно поставьте их на столе и поверните относительно друг друга так, чтобы вот здесь – и я коснулась середины ее груди – все в вас было с этим согласно.
Она поставила в центре стола грудастую черную королеву – Это буду я, – затем белого слона почти спина к спине – Это муж, – и шлепнула черную коняшку рядышком, – Это дочка.
– Положите руку на черную королеву, – сказала я. – Смотрите и молчите. Просто смотрите, – и я положила ладонь на ее запястье.
Прошло несколько минут.
– Где на самом деле должна стоять лошадь?
Дама растерянно взяла коня и медленно переставила на самый край стола, лицом в угол. Прошло еще несколько минут.
– Там кто-то должен стоять еще. Кто?
Она вытянула черную башню и опустила ее лицом к черной лошадке.
– Кто отец девочки?
– У нас восемь лет не было детей, – жарко зашептала женщина. – Мы сдали анализы, мне докторша по секрету сказала, что я здорова, а муж бесплоден. Ты, говорит, сгульни, чем из детдома брать, лучше твой будет. Я мужу наговорила, мол, прописали такие и сякие таблетки, а сама в командировку. Там и согрешила. Три раза всего, только ради ребенка!
– Положи руку на коня. Молчи. Закрой глаза.
Дыхание ее стало тяжелым.
– Что ты чувствуешь?
– Как-то… невыносимо. Я чувствую себя беззащитной, бессильной, я головы не могу повернуть.
– Это то, с чем живет твоя дочь.
Женщина с ужасом уставилась на меня. Волосы ее слиплись от пота.
– Положи руку на белого офицера. Молчи. Просто чувствуй.
Свечи чадили, становилось все жарче, пахло стеарином.
– Как тебе?
– Мне так плохо. Я чувствую страшную тяжесть и бесконечное одиночество.
– Это то, с чем живет твой муж.
Она отдернула руку.
– Положи руку на ферзя. Вот так. Не задерживай дыхание. А теперь скажи, ты действительно хочешь услышать от меня решение? Еще не поздно встать, забрать свои деньги и уйти.
Поделиться книгой: