Помоги проекту - поделись книгой:
Только ничего не получалось, и сердце снова набатом загрохотало в груди. Нет, это не казалось глупостью: я готов поклясться – что-то надвигалось, наползало на меня.
Неожиданно Тамара резко, как пылесос, втянула в себя воздух. Ее «ххх-пфф» оборвалось, она почмокала губами и повернулась на бок, как я и хотел. Полка под ее немалым весом застонала.
Теперь в купе воцарилась тишина, и все, что творилось в коридоре, стало слышно отчетливее. Сомнений не оставалось: там, снаружи, кто-то бродил. Раньше это было просто ощущение, но сейчас я собственными ушами слышал тихие, но при этом тяжелые шаги.
Мне стало так страшно, что каждый волосок на теле поднялся над кожей, словно высокочувствительная антенна, и всеми этим антеннами я ощущал, как нечто враждебное приближается к нашей двери.
Она ведь заперта? Пожалуйста, пусть будет заперта!
А если нет?
Тогда нужно срочно ее запереть. Проверить и запереть, пока это «нечто» еще далеко!
Беда в том, что я никак не мог заставить себя встать. Словно прилип спиной к полке, вжался в матрас. Тело окаменело от страха, и пошевелиться было невозможно.
Стучали колеса. Тамара пробормотала что-то во сне. Я лежал, обливаясь холодным потом, продолжая пялиться в темноту и прислушиваться к поступи в коридоре.
Через какое-то время я понял, что это не просто шаги. Была определенная последовательность звуков: существо (
Получается, он обходит вагон, осматривает одно купе за другим. Время от времени заглядывает внутрь – зачем? Наверное, если дверь заперта, это означает, что люди внутри мирно спят, так что он проходит мимо. Если же дверь оказывается открытой, визитер заглядывает внутрь: хочет убедиться, что все пассажиры на местах. Выискивает, кто из них не спит, чтобы… Чтобы заставить заснуть?
Потому что во всем должен быть порядок – так он сказал мне вчера. Я не знал, откуда мне это известно, но теперь был уверен, что по коридору бродит проводник. Вспомнился его облик – совершенно обычный, но вместе с тем неуловимо угрожающий, мрачный. В голове зазвучал гудящий голос, воскрешающий в памяти мысли о холодном северном ветре, что завывает за окном студеными ночами.
Проводник, который ходит ночью по вагону, будто вожатый в лагере, проверяющий, все ли ребятишки лежат в своих кроватях, – разве это не абсурд? Разве не полагается проводникам, как всем остальным людям, спокойно спать, пока нет остановки?
Любой пассажир имеет право хоть до утра проторчать в коридоре – проводнику не должно быть до этого дела. Однажды (мы тогда с матерью ехали на юг) у девочки, которая тоже путешествовала со своей мамой, среди ночи разболелся зуб. Она рыдала так, что перебудила всех вокруг. Ее мать побежала в купе к проводнице, чтобы спросить, когда будет ближайшая станция, можно ли выйти и купить таблетки, и еле достучалась, потому что проводница дрыхла без задних ног.
Шаги приближались. Если я собираюсь проверить, заперта ли дверь, и запереть ее, то это нужно сделать немедленно, другого шанса не будет.
«Но проводник может услышать возню с замком! – панически заорал внутренний голос. – Он ведь уже совсем близко!»
Не услышит, если щелкнуть замком в тот момент, когда он открывает или закрывает другую дверь. Мысль была здравая, и это придало сил.
Я вновь откинул простыню, встал босыми ногами на коврик, который когда-то, наверное, был мягким. Теперь ворс стерся, и коврик облысел. Пробравшись к двери, я положил ладонь на замок.
Прохладный металл студил кожу. Дверь оказалась не заперта, и я возблагодарил небо за то, что мне хватило решимости встать и проверить это. Прислушавшись, я стал ждать.
Со стороны, если бы кто-то мог видеть меня, наверное, я являл собою уморительное зрелище: здоровенный лоб испугался злого дядю проводника и крадется на цыпочках, стараясь не дышать.
Но я ничего забавного в происходящем не видел и никогда в жизни не был более сосредоточен на том, что мне предстояло сделать. Слух мой обострился – возможно, еще и потому, что глаза почти ничего не видели.
Шаг – приготовиться! Звук отъезжающей двери – мой шанс. Дверь заскользила, и в тот же миг – потрясающая синхронность! – замочек защелкнулся, обещая сохранить мою тайну, уберечь меня от проводника.
«Все порядке, я смог, справился, все хорошо», – уговаривал я себя, тем же маневром отходя от двери и возвращаясь в постель. Лег на бок, лицом к стене, и замер. Закутавшись в простыню, лежал и дрожал, как щенок, выброшенный из дому в дождливую погоду.
Проводник подходил все ближе, но теперь бояться мне было нечего (а может, этого не стоило делать изначально, я сдуру навоображал себе всякой ерунды?). Он должен был убедиться, что дверь заперта, и пройти мимо.
«Убирайся! Вали отсюда!» – кричал я про себя, вкладывая в эти слова всю силу убеждения, на какую был способен. По-моему, мысли были такие громкие, что позволяли себя услышать.
Шаги замерли возле нашей двери.
Я перестал дышать. Ладони непроизвольно сжались в кулаки, все тело задеревенело.
«Пройди мимо! Пройди мимо!»
Но проводник медлил. Стоял там, за дверью, и не желал двигаться дальше. Мысленным взором я видел его: форменный темно-синий костюм, застегнутый на все пуговицы, гладко выбритый подбородок, ледяной немигающий взгляд, устремленный прямо перед собой. Губы, так плотно сжатые в узкую линию, что почти исчезли с лица.
Он стоял, смотрел и – видел меня сквозь дверь? Меня – скорчившегося, сжавшегося в комок на своей полке, трясущегося от страха и дурного предчувствия, уже не отличающего сна от яви…
«Все это тоже может оказаться сном? Может же?»
А в следующую минуту дверь легко отодвинулась в сторону. Отъехала, словно не была заперта, словно я не дрожал от ужаса, пытаясь как можно тише и незаметнее закрыть ее на замок!
Запоры и засовы нипочем тому, кто действительно хочет оказаться внутри, подумалось мне. Сам не понимаю, как удалось сдержаться, но только я не издал ни звука и не оглянулся на дверь.
Темное купе затопил желтоватый свет: в коридоре были включены лампы. Веки мои дрожали, и я был рад хотя бы тому, что лежу не на спине, а на боку, да и простыня натянута высоко, так что проводник может видеть лишь мою макушку.
Вот только если он вправду способен прозревать сквозь преграды, то эти уловки просто смешны, он отлично знает, что я не сплю.
Застывшая в дверях фигура не шевелилась. Ни единого звука не раздавалось, даже Тамара будто бы перестала дышать. Собственного дыхания, как и дыхания проводника, я не слышал тоже. Только деловитый стук колес нарушал тишину.
Дверь все не закрывалась, но и внутрь проводник не ступал.
«Чего он ждет?» – тоскливо думал я.
От входа тянуло холодом, как будто в коридоре было открыто окно. Только я отлично понимал: дело вовсе не в распахнутом окошке. Будь это так, наверняка ощущалось бы дуновение ветра, да и перестук колес был бы громче.
Источником стылого, мертвенного холода был проводник. Как от обогревателя идет тепло, так от него, будто от айсберга, исходила стужа.
«Если он не уйдет прямо сейчас, – подумал я, – у меня нервы не выдержат. Вскочу, чем бы это ни обернулось, брошусь к нему, вытолкну наружу и захлопну дверь. Что я, суслик трусливый?»
– Трусить и бояться можно. Даже нужно, иначе был бы хаос безрассудства. А еще нужно знать: всему свое время. Каждый ждет своего часа. Надо только ждать. Ждать.
В первый момент я не понял, что по-настоящему слышу эти слова, что голос этот – знакомый, низкий голос – звучит наяву. От неожиданности, вконец растерявшись, я повернул голову.
То, что теперь проводник видит: я не сплю, больше меня не волновало. Он и так все знает, знает даже, о чем я подумал.
Проводник стоял в прямоугольнике света, который стекал с его темной фигуры, как талая вода по весне стекает с крыши. Он был таким, каким я его и представлял: вросший в пол, руки по швам, на лице нет и намека на улыбку или живое чувство.
Несколько мгновений мы в упор смотрели друг на друга, но я не видел его глаз. Лицо проводника оставалось скрытым в густой тени, вместо глаз видны были лишь черные провалы глазниц, которые казались пустыми. Затем он вскинул руку – так, словно хотел ударить наотмашь, и резким, нарочитым, демонстративным движением вернул дверь на место.
Она с грохотом захлопнулась, оставив снаружи и проводника, и освещенный коридор. Купе погрузилось во тьму настолько плотную, что она казалась ослепительней яркого света. Раздался хрусткий щелчок – защелкнулся, запираясь сам собою замок.
Этот звук я слышал отчетливо, а дальше – тишина.
Я провалился в нее, как в прорубь.
Глава 11
Коридор. Окна, занавески, сиденья, вытертая дорожка. Я снова торчал здесь, как солдат на посту. Занял привычное место и стоял, впившись взглядом в заоконный пейзаж. Любоваться нечем: картины, что мелькали передо мной, не отличались разнообразием. Это было все равно, что смотреть на серую стену – взгляд соскальзывает, сосредоточиться невозможно.
Погода снова была сырая. Мелкий, унылый дождик крапал, забивая в поверхность луж крошечные гвоздики. Почему не видно птиц? Вообще как давно я в последний раз их видел?
Я уже ни в чем не был уверен. Шел на ощупь, как ежик в тумане. Сколько времени я еду? Вроде бы прошло две ночи, значит, третьи сутки. Но самое главное, я понятия не имел,
Я уже давно заметил, что мы ни разу не проехали мимо хоть какого-то, самого маленького, населенного пункта, не говоря уже о крупных городах, которые должны быть на пути следования. По обеим сторонам вагона, хоть все глаза прогляди, не видно ни деревушки, ни дачного поселка, ни домика, ни будки смотрителя на полустанке, да и самих полустанков нет. Никаких признаков человеческого жилья – мы едем по совершенно безлюдной местности.
Но ведь такого не может быть!
Однако это есть. И никому не кажется странным, кроме меня. Я встречал людей, таких же пассажиров, но уже ни о чем их не спрашивал. Знал, что бесполезно, и зарекся задавать вопросы.
Сегодня утром я проснулся и обнаружил себя в одиночестве. Тамары не было. Действуя на автомате, я прибрал постель и пошел умываться.
Возле туалета стояла женщина с помятым лицом. Волосы небрежно забраны в хвост, на щеке – след от подушки. На плече у нее висело полосатое полотенце, в руках она держала мыльницу, зубную щетку и тюбик зубной пасты. Покосившись на меня, женщина отвернулась к окну.
– Извините, – откашлялся я.
Она лениво повернула голову в мою сторону и проговорила:
– Я крайняя, после меня еще двое. Я на них тоже занимаю. За нами будете.
– Понимаю… Я не о том.
«А о чем? Какой вопрос задать, чтобы она не решила, будто я опасный маньяк? Спросить, когда она села в поезд? Останавливался ли он хоть где-то в ближайшие сутки? Куда мы едем и скоро ли Улан-Удэ?»
– Который час? – решился я.
Женщина пожала плечами.
– Около девяти, наверное.
– А вы… – Я хотел поинтересоваться, когда будет ближайшая станция – такая формулировка казалась мне нейтральной. Но так и не договорил.
Одна из дверей с шумом отодвинулась, и из купе вышел мужчина с мальчиком-подростком.
– Наконец-то! – недовольно проговорила женщина. – Сколько можно копаться! Возятся и возятся.
Никто из них не ответил. Оба протиснулись мимо меня к женщине, а она продолжала выговаривать им, пенять на нерасторопность.
– Чего завелась-то? – вяло спросил мужчина.
Сын не глядел на родителей, повернувшись к ним спиной.
Во всем этом не было бы ничего необычного, если не учитывать, из какого купе появились отец и сын. Точнее, в каком купе ехала вся семья.
Дело было в том, что вчера в этом купе находились мужчина-сердечник и его попутчики.
Не говоря ни слова, не давая себе задуматься, я быстро прошел по коридору к купе, в котором ехали мальчик с матерью – «Принцессой», и отодвинул дверь.
Все четверо пассажиров были внутри: они завтракали. Слева сидела пожилая пара, напротив – две женщины помоложе. Обернувшись в мою сторону, старуха замерла с солонкой в руке. На пальце сверкало кольцо с крупным красным камнем.
– Вам кого, молодой человек? – строго спросила старуха неожиданно звучным, красивым голосом.
– Извините, кажется, ошибся, – кое-как ответил я и закрыл дверь.
– Постучать не удосужатся! Бескультурье! – раздалось изнутри. – Кто их воспитывает!
– Сонечка, так и родители такие же.
Я побрел обратно. Женщина, видимо, уже зашла в туалет, муж и сын молча ждали своей очереди.
Мне казалось, я тяжко болен. С трудом волочил ноги, ставшие неподъемно тяжелыми, и больше всего на свете хотел лечь, закрыть глаза, отгородившись шторами век от всех и вся. Мир обезумел, превратился в кошмар, проснуться и выбраться из которого не получалось.
Конечно, можно было подумать, что троица, за которой я занял очередь, села в поезд ночью, пока я спал. А прежние обитатели купе сошли – только и всего. Поэтому их и нет.
Только вот мальчик и его мать «Принцесса» сойти не могли. «В Улан-Удэ, к дедуле с бабулей», – вот куда они едут. Мальчик сам сказал это, когда Катя его спросила. Мы должны были выйти одновременно, на конечной станции.
Но я-то еще ехал, и поезд не делал остановки. Никакого Улан-Удэ не было в помине!
«А может, они по какой-то причине перешли в другое купе?» – с надеждой пискнул внутренний голос.
Но я поставил крест на глупой вере в чудо. Не будь всех прочих изменений и трансформаций, свидетелям которых я стал за последние несколько десятков часов, возможно, так и оказалось бы. Но сейчас…
Можно пройти по всему вагону, открывая все двери подряд, одну за другой, заглядывая в каждое купе. Я не увижу ни одного знакомого лица! Никого из тех, кто встретился мне вчера или позавчера, сегодня в поезде не окажется.
Зная это абсолютно точно, я вдруг успокоился. В моем спокойствии было что-то ненормальное, ведь в поезде творилось нечто, чему я не мог найти объяснения. Да что там, я уже даже не был уверен, что все происходит наяву. Может, я снова сплю, и реален не этот вагон и грязные, исхлестанные дождями окна, а тот жуткий мир с серыми каменными стенами вместо домов и испаряющимися посреди улицы людьми.
Но несмотря на это, меня охватило сонное тюленье состояние. Видимо, просто не хватало душевных сил, чтобы нервничать и тревожиться.
В первую сессию я завалил химию и чуть не поседел от переживаний. А когда следом за химией не сдал физику и экологию, то воспринял это почти равнодушно. Мать обозвала меня толстокожим чудовищем и заявила, что в жизни не встречала «таких пофигистов».
Она не поняла: я до дрожи в коленях боялся завалить сессию – отсюда и апатия. Как говорила нам учительница по литературе, повторяя за критиками и литературоведами: если бы Наташа Ростова не любила так сильно Андрея Болконского, то не изменила бы ему с Анатолем Курагиным.
Прежде такое высказывание казалось мне полным идиотизмом. Но выходит, это не так уж глупо. Иногда чувства и эмоции настолько сильны, что переживать их в полной мере – самоубийственно.
Итак, я был тих и безмятежен, хотя и знал, что это ненадолго и мое сознание лишь копит силы для следующего броска в сторону паники и истерии. Не спеша умылся, повозил по зубам зубной щеткой, а потом некоторое время стоял и пялился в зеркало на свою физиономию.
Глаза напоминали монетки: непроницаемо-пустые, тусклые, неопределенного светло-орехового цвета, а в остальном – лицо как лицо. Вампирские клыки не выросли, рог на лбу – тоже. Даже прыщи не появились. Побриться бы, да неохота.
«Щетина растет, значит, время идет», – подумал я, не понимая, какой вывод нужно сделать из этого факта.
Вернувшись в купе, я, невзирая на свое спокойствие, был поражен: там оказалась Тамара. Она сидела на своей полке, склонив голову, и искала что-то в сумочке.
Стоп! Но мы ведь, кажется, договорились: в поезде сменились все пассажиры. Выходит, все, да не все. Тамара никуда не делась, так, может, и прочие мои выводы ошибочны? На самом деле все отлично, я просто что-то напутал. Перепсиховал, слишком много выпил с Костей и Камилем.
Мать с мальчиком, которые едут до Улан-Удэ, и вправду перешли в другое купе. А та троица села в поезд ночью, сменив семью сердечника…
Поделиться книгой: