– Вы извините, что я напомню об одном щекотливом деле, но мне необходимо это сделать, чтобы вы меня не судили строго, – говорил Бартон, наклонясь к Вильмовскому. – Дело касается слов, которые вы произнесли, когда я предостерегал об опасности, грозящей вашему сыну со стороны гепарда княгини.

Вильмовский искоса взглянул на англичанина и продолжил его слушать.

– Человеческая жизнь в Индии ценится меньше, чем у нас в Европе. Члены низших каст – ничтожество в глазах привилегированной аристократии. Если бы мы пытались изменить сложившиеся здесь вековые обычаи, то быстро потеряли бы Индию. Поверьте мне, индийцы во многих отношениях еще остаются варварами. Англичане взяли на себя здесь серьезную цивилизаторскую миссию.

Вильмовский молчал, и только его ироническая улыбка свидетельствовала о том, что аргументы англичанина не казались ему убедительными. Бартон заметил улыбку Вильмовского, но продолжал говорить дружеским тоном:

– Изменить что-либо в обычаях такой большой и многолюдной страны нелегко. Несмотря на это, именно англичане запретили индийским матерям приносить в жертву священным крокодилам своих детей и отменили жестокий обычай «сати», по которому вдовы, во имя любви к почившему супругу, добровольно шли на сожжение на погребальном костре[70].

– Я полагаю, никто не станет возражать, что это заслуга англичан, – ответил Вильмовский. – Но, по моему мнению, по мере общего развития цивилизации многие народы сами отказываются от слишком суровых обычаев и нравов. Путешествуя по различным континентам, я убедился, что «облагодетельствование» туземцев против их желания обычно ничего хорошего не дает.

– Конечно, на этот вопрос могут быть разные мнения, – сказал Бартон вполголоса. – Я уважаю людей с широкими взглядами. Сами индийцы по-разному воспринимают нашу роль в их стране. Лучшим примером этого служат магараджа Алвара, его супруга и ее брат пандит Давасарман. Магараджа и Давасарман являются сторонниками англичан, тогда как молодая княгиня относится к нам весьма неприязненно.

– Неужели? – искренне удивился Вильмовский.

– Увы, это печальная правда, – подтвердил Бартон. – Поэтому в присутствии англичан княгиня всегда оказывает больше симпатии гостям другой национальности.

Это сообщение развеселило Вильмовского, но он не подал вида.

– К счастью, княжеством управляет магараджа, а не его молодая супруга, – ответил он, внимательно наблюдая за выражением лица Бартона.

– К сожалению, княгиня ничем не напоминает покорных своим мужьям индийских женщин. Она получила хорошее воспитание и сумела вырваться из плена суеверий, присущих женщинам Индии. Поэтому она находится здесь с нами на равной ноге. Ревнивый магараджа – безвольное орудие в руках княгини. Это она управляет Алваром!

Когда англичанин произносил эти слова, на его лице появилось такое выражение, какое бывает у хищной птицы, парящей над давно высмотренной жертвой, но он быстро овладел собой и продолжил беседу:

– Разумеется, подобное совершенно не имеет значения для нашей власти в этой стране. Правители отдельных княжеств приходят и уходят, а мы остаемся. Понимание этой истины весьма облегчает путешествие по Индии.

– Спасибо за любезную информацию, – иронично и сухо ответил Вильмовский, догадавшись, к чему клонит Бартон.

– Ах, вероятно, я что-то не так сказал?! Наша доверительная беседа совсем не касается вас как людей, располагающих английскими паспортами. Кроме того, общество пандита Давасармана позволит вам свободно путешествовать не только по Индии. Вы можете полностью доверять своему проводнику. Это мудрый и верный человек, превосходно подготовленный к изучению стран, до сих пор недоступных европейцам.

Вильмовский был поражен. Неужели Бартон был тем «важным лицом», к которому обращался Смуга за разрешением на поездку к границе? Двусмысленные высказывания Бартона говорили о том, что он прекрасно знал, с какой целью приехали польские путешественники в Индию, тогда как они сами этого не знали. Вильмовского охватила тревога. Неужели Смуга впутался в политическую интригу?

Он решил немедленно выяснить беспокоивший его вопрос. Наклонился к Бартону и спросил:

– Господин полковник, вы сказали слишком много или… слишком мало! Я хочу знать, где сейчас находится мой друг Смуга, зачем он вызвал нас сюда и что общего с этим имеет пандит Давасарман, о котором все столько нам говорят?

– О-го-го, вот хитрец наш хозяин! Я и не предполагал, что у него в джунглях скрываются такие красивые танцовщицы, – вполголоса сказал Бартон, словно не слышал вопроса Вильмовского. – Вы только посмотрите, какой восторг светится в глазах вашего друга! Даже такой хладнокровный человек, как господин Томек, тоже очарован ими.

Вильмовский не повторил вопроса. Он понял, что ответа не получит, и задумался, почему вокруг упоминаний о Смуге царит такое таинственное молчание. Одновременно он невольно стал наблюдать за танцем привлекательных баядер[71].

Три молоденькие девушки, одетые в легкие муслиновые шаровары и позолоченные нагрудники, танцевали под старинную индийскую мелодию, с ее беспокойным восточным ритмом. Звон серебряных колокольчиков, прикрепленных к широким браслетам на ногах танцовщиц, сливался с певучими звуками сарода[72], посвистыванием флейт и гудением барабанов. Стройные силуэты баядер бросали летучие тени на беломраморные стены зала, освещенные мерцающим блеском факелов.

Вильмовский старался не поддаваться настроению. Он посмотрел на сына и моряка. Боцман Новицкий, то и дело бросая взгляды на баядер, рассказывал магарадже и генералу Макдональду об одном из своих приключений, а те слушали его с большим интересом. Томек развлекал беседой прелестную рани. А она, словно желая досадить англичанам, дружелюбно улыбалась, слушая молодого поляка, и все чаще опускала край сари, скрывающий ее лицо, а когда баядеры, закончив танец, выбежали из зала, подарила Томеку на память о пребывании в Алваре драгоценное кольцо с алмазом. Смущенный столь ценным подарком, Томек отказывался его принять.

– Я хочу, молодой человек, чтобы это кольцо всегда напоминало вам об Индии. Если вы откажетесь его принять, я решу, что дружеское расположение рани Алвара вам неприятно, – сказала княгиня.

Томек покраснел, надевая кольцо на мизинец левой руки. Не мог же он в самом деле обидеть княгиню отказом.

В тот момент, когда княгиня вручала Томеку кольцо, Вильмовский заметил на лице Бартона тень неудовольствия и многозначительный взгляд, брошенный полковником в сторону задумавшегося магараджи. Вильмовский стал опасаться, что Томек, который всегда и везде легко находил себе друзей, на этот раз может причинить им лишние трудности при исполнении загадочных планов Смуги. Как раз в это время боцман прервал свой рассказ и потянулся за чашкой ароматного чая. Анджей Вильмовский воспользовался случаем, чтобы начать общую беседу.

– Еще в Европе мне приходилось слышать о тех необыкновенных чудесах, которые совершают индийские йоги и факиры. И все же, несмотря на то что я уже несколько дней нахожусь на родине тайн и чудес, мне лишь раз в жизни довелось видеть факира… да и то в Англии, где он демонстрировал в цирке различные фокусы, – громко сказал Вильмовский, глядя прямо на сына, который весьма интересовался этой темой.

Вильмовский не ошибся в своих расчетах. Боцман первый забыл о своей чашке чая и громко воскликнул:

– Ваша правда! Мы тогда были в цирке вместе! Этот бородатый фокусник совершенно спокойно ложился голой спиной на доску, усеянную острыми гвоздями, питался ножами, глотал огонь и заклинал змей. Весьма ловкие трюки!

– Папа, ты, пожалуй, забыл об уличном заклинателе змей, которого мы встретили в Бомбее. Мы даже поспорили, есть ли у его змеи ядовитые зубы, – заметил Томек, прерывая беседу, которую вел с княгиней вполголоса.

– По-моему, заклинатели змей не фокусники, – сказал Вильмовский. – Поэтому я смело утверждаю, что мы до сих пор не видели в Индии факиров.

– Да, мне очень хотелось бы увидеть настоящего факира, – взволнованно сказал Томек.

Магараджа Манибхадра улыбнулся и, принимая из рук служителя короткую, набитую табаком трубку сказал:

– Я постараюсь удовлетворить ваше любопытство. Однако пусть прежде полковник Бартон объяснит вам подлинный смысл слов «факир» и «йога». Во время длительного пребывания в Индии полковник интересовался не только политическими делами нашей страны, но и таинственным учением наших святых мужей, любопытными приемами индийских фокусников. Полагаю даже, что он уже стал отменным знатоком этих вопросов.

Англичанин насупился, так как почувствовал в словах магараджи тень насмешки, но, несмотря на это, свободно ответил:

– Я охотно разъясню эти слова, так как многие европейцы превратно толкуют их значение. «Факир» – арабское слово, которое обозначает нищенствующего мусульманского монаха, давшего обет бедности. Что же касается йогов, то в Индии так зовут людей, изучающих таинственные силы природы и применяющих с этой целью, в соответствии с индийской философией, специальную систему упражнений йога, для того чтобы полностью распоряжаться собственным духом и телом.

– Пожалуйста, объясните мне, в чем заключается система йога? – с любопытством спросил Томек.

– Чтобы стать йогом, надо отказаться от всякого имущества, бросить семью и поселиться в пустыне подальше от человеческих поселений. Избранный йогом гуру, или учитель, дает указания о том, какие следует принимать положения тела, делать движения и какие священные изречения изучать наизусть. После того как будущий йог усвоит основы этих знаний, он постигает науку правильного дыхания и мышления. Если он успешно освоит весь цикл трудных упражнений, ему назначают покаяние. Пройти покаяние не так-то легко. Кающийся йог дает обет долголетнего молчания либо обязуется сидеть на солнцепеке у горящих костров или длительное время находиться в воде, высунув из нее только голову. Иногда йог должен целыми часами держать одну или обе руки вытянутыми вверх. Кроме того, он обязан совершить несколько паломничеств к святым местам.

После того как йог успешно закончит это послушничество, он становится шанниаси, то есть кандидатом в святые. Теперь остается совершить символический обряд собственного погребения, означающий умерщвление плоти и рождение йога для духовной жизни. Эта церемония превращает шанниаси в святого человека; совершенствуясь далее, он может дойти до высшей степени посвящения и стать парамахамсом.

Между мусульманским нищенствующим монахом, дервишем и индийским йогом, принимающим после послушничества наименование шанниаси, есть нечто общее, а именно – обет бедности.

Но они не имеют ничего общего с теми факирами-фокусниками, которые для заработка показывают ловкие фокусы, кажущиеся нам иногда совершенно чудесными.

– Действительно, вы очень хорошо нам все объяснили, – сказал боцман. – Но раз мы ничего не смыслим ни в арабской, ни в индийской религии, то нас больше интересуют именно факиры-фокусники. Любопытно, есть ли еще такие в Индии?

– А как же, конечно есть, и, подобно заклинателям змей, они объединены в самостоятельную общину. Я думаю, что его высочество магараджа Алвара подготовил нам какой-то сюрприз. Возможно, мы увидим настоящего индийского факира.

Не успел полковник Бартон закончить последнюю фразу, как магараджа Манибхадра четыре раза ударил в ладоши. Перед гостями немедленно появился старый, сгорбленный индиец с плоской закрытой корзиной в руках. Бедно одетый старец носил на голове чалму, украшенную тремя павлиньими перьями – отличительным знаком заклинателей змей. Старик остановился перед магараджей, поставил свою корзину на землю и, сложив руки на груди в ритуальном приветствии, низко поклонился владыке Алвара.

Манибхадра слегка кивнул и мановением руки позволил заклинателю начать представление.

Старик установил плоскую корзину в центре зала и открыл крышку. На дне корзины лежала свернувшаяся в клубок желтовато-серая с голубоватым отливом змея. Заклинатель сел рядом с корзиной, по-восточному поджал под себя ноги, достал из-за пазухи халата инструмент, по виду напоминающий кларнет, и заиграл медленную, тоскливую, монотонную мелодию.

Через несколько мгновений змея приподняла голову и стала выпрямлять свое блестящее тело. Создавалось впечатление, что рептилия сидит на хвосте, свернутом в кольцо.

– Нала-памба, очковая змея, длиной, пожалуй, более полутора метров, – шепнул Бартон польским охотникам, которые с интересом смотрели на необыкновенное зрелище.

– Великолепный экземпляр кобры, – тоже шепотом произнес Вильмовский.

Сначала змея не желала покинуть корзинку. Потом стала проявлять беспокойство. Движения кобры становились быстрее. Она раздула свой капюшон, на котором виднелся узор, поразительно похожий на очки. Спереди, на брюхе змеи, виднелись три поперечные черные полосы. Раздраженное пресмыкающееся громко шипело и быстро двигало высунутым из пасти языком. Заклинатель ни на секунду не прерывал игры на своем инструменте. Кобра несколько раз бросалась к заклинателю, словно пыталась его укусить, но он упорно смотрел на нее, не отступая ни на шаг.

Монотонная мелодия лилась безостановочно. Змея стала впадать в какой-то транс. Глаза кобры, еще минуту тому назад горевшие бешенством и ненавистью, теперь стали неподвижны, словно она находилась в столбняке.

Заклинатель змей, не переставая играть, медленно придвинулся к кобре. На миг он коснулся носом, а потом языком головы змеи. Словно проснувшись от летаргического сна, кобра с бешенством бросилась на своего укротителя, но тот успел отскочить от нее. Кобра успокоилась, и заклинатель закрыл корзину.

– Ах, будь ты неладен! Если у змеи не вырвали ядовитых зубов, то этот человек рисковал жизнью, – недоверчиво воскликнул Вильмовский.

– Если бы заклинатель не рисковал жизнью, его искусство не стоило бы и одной рупии, – сказал магараджа, обводя своих белых гостей насмешливым взглядом. – Впрочем, легко проверить, есть ли у этой кобры ядовитые зубы. Может быть, кто-нибудь из вас желает сделать это лично?

– Это только Фома Неверующий хотел все проверять лично, – непринужденно ответил боцман. – По моему мнению, заклинатель не такой уж дурак, чтобы целоваться с ядовитой змеей.

Магараджа опять ударил в ладоши. В зал вбежал служитель, неся в корзинке двух цыплят.

– Проверка того, есть ли ядовитые зубы у нала-памба, – зрелище не из приятных, но, может быть, вы хотите убедиться в том, живы ли эти цыплята? – весело спросил магараджа у боцмана.

– Ого, я даже кое-что в этом смыслю, потому что, прежде чем стать боцманом, служил коком на старой калоше, ходившей в Иокогаму[73], – ответил боцман.

Он быстро подошел к служителю и, тщательно обследовав птиц, сказал:

– Здоровы, как рыбы, хотя и не очень упитанны. Что же дальше?

– Ровно ничего, сагиб. Остальное сделает заклинатель змей, – пояснил магараджа.

Старый заклинатель взял одного цыпленка и подошел к корзине с коброй. Как только он приоткрыл крышку, змея немедленно подняла голову. Наклонила ее, распустила капюшон, на котором опять блеснули грязно-белые очки, окруженные черным контуром. Глаза змеи горели бешенством. Кобра увидела индийца, державшего цыпленка. Заклинатель, не обращая внимания на ярость разгневанного пресмыкающегося, протянул цыпленка змее. Кобра несколько мгновений смотрела на жертву, потом внезапным движением бросилась вперед, широко раскрыв пасть. Видно было, как выпрямились ядовитые зубы на ее верхней челюсти, которые при замкнутой пасти складываются, подобно острию перочинного ножа.

Томек предостерегающе вскрикнул. Он знал, что, когда змея открывает пасть и поднимаются ее ядовитые зубы, в них проявляется яд из железы, нажатой мускулами. Если этот яд, по химическому составу подобный трупному, попадает в кровь человека или животного, наступает быстрое разложение кровяных телец и не менее быстрая смерть.

На возглас Томека никто не обратил внимания, потому что кобра, как молния, подалась вперед и впилась зубами в тело птицы. Цыпленок в руках заклинателя затрепетал. Атака кобры была мгновенной. Заклинатель уже отступал от корзины с разъяренной змеей. Он отбросил цыпленка, укушенного коброй, а змее подставил второго.

В то время как цыплята бились на полу, растопырив крылья, кобра, громко шипя, впивалась холодным взглядом в человеческие лица. Так проходила минута за минутой. Цыплята трепыхали крылышками, а кобра, озираясь вокруг, громко шипела. Индийцы, в религиозных воззрениях которых кобра играет значительную роль, смотрели на пресмыкающееся с набожным трепетом и страхом. Поучения брахманов вселили в них веру в чудесную силу заклинателей змей.

В противоположность индийцам белые звероловы и англичане по-иному относились к интересному зрелищу.

– Как вы думаете, эта кобра и в самом деле ядовита? – вполголоса обратился к Вильмовскому генерал Макдональд.

– Думаю, что да! Впрочем, мы скоро в этом убедимся, – ответил Вильмовский. – Гибель цыплят рассеет сомнения.

– Ваша правда, но почему кобра не бросилась на этого хитреца с дудкой? – шепотом спросил боцман. – Если цыплята подохнут, то я поверю, что заклинатель умеет ладить со змеями. Или в этом замешана нечистая сила?

– Не говорите глупостей, боцман, – заявил Вильмовский, пожимая плечами. – Конечно, нельзя сказать, что заклинатели своим умением обращаться с ядовитыми змеями не возбуждают всеобщего восхищения. И все же эти люди не обладают сверхъестественной силой. Они только умеют правильно обращаться со змеями и прекрасно знают их характер. Заклинатель подходит к змее лишь тогда, когда она успокоится. Кроме того, как я слышал, многие заклинатели погибают от укусов своих питомцев.

– Смотрите, смотрите! Цыплята дохнут! – воскликнул Томек.

И правда, первый цыпленок упал на пол. Он несколько раз дернул лапками и остался лежать неподвижно. Спустя несколько минут погиб и второй. Это было лучшим доказательством того, что кобра могла в любой миг лишить жизни заклинателя змей. Восхищенные его отвагой, европейцы дали заклинателю несколько рупий в награду.

Вскоре заклинатель вместе со своим смертоносным грузом ушел. Магараджа опять захлопал в ладоши. Шесть служителей внесли большие медные носилки с тлеющим древесным углем. За ними появился сгорбленный худой старик с длинной седой бородой. Сел рядом с подносом, поджав под себя ноги, скрестил на груди руки и впал в задумчивость. Его глаза под косматыми бровями не выражали никакой заинтересованности белыми господами, стоявшими поодаль и беседовавшими вполголоса.

– Сагибы хотели увидеть настоящего индийского факира. Перед вами один из лучших факиров Индии. Возможно, он развлечет вас своим искусством, – сказал магараджа, с трудом подавляя лукавую усмешку, в которой чувствовалась уверенность, что он преподносит белым гостям превосходный сюрприз.

– Видать, факир будет жарить цыплят, убитых очковой змеей, – шепнул боцман.

– Ну что вы! – возмутился Томек. – Вот вы смеялись над заклинателем змей, а на опыте с цыплятами убедились, чья была правда.

– Послушай-ка, браток, ядовитая кобра – это тебе не миска с тлеющими угольками, – отрезал моряк. – Но ты прав, не говори гоп, пока не перепрыгнешь! Быть может, этот фокусник проглотит горячие угли?

Друзья прервали тихую беседу, так как факир вздрогнул, словно пробудившись от глубокого сна. Только теперь он обратил внимание на гостей, собравшихся в зале. Испытующим взглядом он водил по их лицам, не пропустив никого. Индийских служителей он едва удостаивал беглым взглядом, несколько дольше смотрел на магараджу, потом стал пристально всматриваться в лица белых сагибов. На Томека и боцмана смотрел не слишком долго, но на длительное время остановил взгляд на Вильмовском. Потом предметом его заинтересованности стали англичане, и, наконец, несколько мгновений он посвятил красавице-рани.

Необыкновенное поведение факира заставило всех умолкнуть и сосредоточиться. В зале воцарилась таинственная, волнующая тишина. Вдруг факир сказал:

– Может быть, кто-нибудь из благородных сагибов желает лично проверить, в самом ли деле угли на подносе горят и обжигают?

Но, памятуя об опыте с ядовитой коброй, никто не спешил выразить сомнения. Факир переводил взгляд с одного белого гостя на другого. После длительного молчания старый индиец уставился на Томека и повелительным тоном сказал:

– Подойди ко мне, благородный молодой сагиб!

Томек с минуту колебался, но потом подошел к факиру, встал на одно колено и протянул руку к подносу. Жар, бьющий от углей, вынудил юношу отдернуть руку.

– Раз ты убедился, сагиб, что это настоящий огонь, прошу тебя стать рядом со мной и смотреть внимательно, – сказал факир.

Тихим голосом факир стал напевать какой-то странный мотив. Слабый вначале голос постепенно обретал силу, и в конце концов весь зал наполнился мелодией, насыщенной подлинным фанатизмом. Странная песня тревожила слушателей и вынуждала их сосредоточиться на скромной фигуре факира, взгляд которого блуждал где-то поверх голов слушателей. На лицах индийцев появилось выражение восторга. То ли под влиянием слов песни, которую пел факир на неизвестном Томеку языке, то ли по его немому знаку некоторые из индийских служителей стали один за другим подходить к подносу, заполненному горячими углями. Вслушиваясь в мелодию дикой песни факира, они босыми ступнями медленно проходили прямо по горячим углям. И на их лицах не видно было признаков боли.

Томек до некоторой степени тоже поддался силе удивительной мелодии. И хотя он был под впечатлением от всей сцены, но одновременно напряженно думал о том, в чем же заключается фокус индийского факира. В конце концов присущее молодому человеку любопытство взяло верх над рассудком. Томек взглянул на своих спутников. Но никто не обращал на него внимания. Все напряженно всматривались в лица индийцев, проходивших по углям. Томек мгновенно снял обувь и носки. Подошел к магическому подносу. Это случилось как раз в тот момент, когда факир прекратил пение. Едва лишь Томек коснулся ногой углей, как тут же отпрянул назад, зашипев от боли.

Встревоженный магараджа воскликнул:

– Нельзя так делать, сагиб, огонь не обжигает лишь тогда, когда факир поет. Быть может, вызвать врача?

– Ах нет, нет, чепуха! – почти крикнул Томек, устыдившись своего непродуманного поступка.

– Вот это интересно! Ничего подобного мне до сих пор не приходилось видеть, хоть я не раз присутствовал на представлениях факиров, – сказал полковник Бартон.

– Превосходная работа. Видимо, все мы поддались групповому гипнозу[74], – заявил Вильмовский.

– Значит, ты, Анджей, полагаешь, что этот факир нас усыпил? – удивленно спросил боцман. – Это совершенно невозможно! Один раз такой же колдун пытался меня усыпить, но из этого ничего не вышло. Он чуть было сам не заснул. Во время его пения я себя ущипнул, извините за выражение, в известное место и убедился, что не сплю.

– Излишнее любопытство тоже иногда бывает вредным. Ведь на свете существуют вещи, о которых не снилось даже философам, – заключил магараджа.

Старый факир со своим пылающим подносом давно удалился из зала, когда Томек подошел к княгине и стал вполголоса вести с ней оживленную беседу. Вильмовский это заметил. Он подошел к сыну и спросил: