Помоги проекту - поделись книгой:
Родим тоже обвел глазами жилище водуна и, наконец, заметил сжавшегося в углу Провора. Не глядел Родим, как сражался он, но знал, что и охоту-то не любил Провор, а охота на человека — в сто злее. Пусть и защищаться пришлось, но не всякий сердце воя имеет, а и вой первый бой свой всегда помнит, иначе не волк он — пёс бешеный.
Родим поманил Борота и второго, мало знакомого ему склата, показал на Провора: «Проводите до селища, а сами идите. В руках богов всё».
Вои головами закачали: спросит, мол, Сакар — какие новости? А новостей нет. Значит, ждать надо, что водун скажет про Темелкена.
А водун развел огонек малый, вскипятил наговоренную Ягодой воду, распарил в горшке травы и стал обкладывать раздутый висок Темелкена. Ярга, помогая, всё пришептывала что-то женское.
Для Родима мир уже уменьшился до кельи, узким стал, тесным… Только звезды проступали из темноты, или мерещилось ему.
Про то, чтобы снести Темелкена к водуну — Ягода надоумила. Сначала-то в селище привезли.
Если бы ведал Родим, как боялся за него во время дурной этой битвы мучимый предчувствиями Темелкен. А воно, как вышло.
Рассердился-таки бог. Но кто? Кресс или Хорс? Родим решил, что Кресс. В Хорсе он лукавства не видел.
А вот Кресс — хитер. Он частью человек он, оттого и обманщик. В далекие дни, когда были люди осенены духом, но неразумны ещё, полюбил Вышний Раз создание своё, ведь были тогда люди прекраснее, чем теперь, ростом могучи, лицами светлы. И родился у Вышнего Раза и девы земной сын: не бог и не человек. Дух отцовский в теле людском не удержался, но след оставил. Развилась с колыбели в дите хитрость неимоверная. Уже младенцем обманывал он мать и отца своих, бусы материны в люльке своей прятал. А когда подрос мальчик, глянул он на людей и понял, что неразумны они, а лишь осияны только. И дал он им разум свой хитрый, сказав, что от Вышнего раза он взрощен. Но мать обман распознала сердцем и прогнала сына. И родился у нее от Вышнего Раза другой сын, который смог вместе с разумом уже и дух отца принять. И назвали его Род. А старшенький Кресс обиделся и…
— Уходит он, — шепнула Родиму Ягода.
«Как уходит, куда?»
— Водун не велел тебе сказывать, а я скажу. То не яд уже. Яд на убыль пошел. Кровь у него иная. Домой она его тянет. А где дом — не спрошай, не знаю я. Только — чужой он здесь. Как яд ему в кровь вошел, так кровь его — к своей взывать стала. А его кровь далеко. И он за ней уйдет. А не пустим — ума лишится.
— Так мы побратимы же, — прошептал Родим. — Во мне его кровь, в нём — моя.
— Потому водун и не велел тебе говорить. Не удержит, мол, и сам сгинет…
Родим поднял глаза и столкнулся с горячечным взором Провора. Лицо брата было такое, что поднялся волк, сделал те 3 шага, что разделяли их, обнял крепко, и, повинуясь порыву, оберег развязал материнский, перепоясал Провора. Шепнул: «Ленко, коли волком вырастет, — ты не препятствуй». И глянул косо на вошедшего водуна, тоже неестественно бледного, истончившегося словно.
Кровь… кров…
Вернувшись к ложу, Родим вынул нож и привычно навел рану. И вздрогнул — как огнем обожгло руку!
Водун поглядел на набухающий ручеек и схватил прислоненный у стены липовый посох.
— А ну вон пошли все! — закричал он на склатов и Провора. — И ты Ярга иди. Сами они решат, куда кровь позовёт, — он повернулся в дверях, глянул на побратимов. — Сильные вои уходят.
— А как же боги? Неужто, Род не вступится за него? — Уже на стылом, пригретом закатным солнцем взгорке, спросила Ярга.
— Род такой же сын Сварги, как и мы с тобой. А тот, кто от Сварги — не может душу неволить. Ради неё, души всё. Значит там, где земля Темелкенова — нужнее она. Видно скоро сильнее Кресс станет в людях, разум затмит им свет чистый. Родим кровь свою светлую ближе к миру понесёт. Сильна его кровь. И многие от него народятся еще, свет Сварги в себе несущие. Может…
И снова с неба просительно ударил сухой гром, чудной и неприятный по стылости. И задрал водун лицо вверх, сощурил, словно прицеливаясь, глаз, и поднял, да вниз повёл ладони.
И заплакало, наконец, небо. Горько и больно, с ледяной водой и снегом.
— Ну да, тебе можно, — пробурчал водун, кутаясь в волчью шкуру и поспешая за Ягодой к селищу.
А небо злилось, смывая конскую и людскую кровь.
И много еще было крови небесной, потому что ушел тот, чья душа питала реку Сварги, как роса малая питает небо. И, слизывая малую каплю росы, мы думаем, что на всех хватит.
На всех ли?
Тяжкий день ушел в ночь. А на утро не нашли уже тел побратимов в земляной келье водуна. Только бурая капля запеклась там, где лежала голова Темелкена. И не было вовсе следов от побратима его.
А, когда хватились, узнали, что исчез и чудной конь Яша.
Правда, говорили потом полечи, что коня волки задрали, а тела побратимов — водун спрятал. Ведь не верили уже люди в чистоту древней своей веды. А вместе с верой уходил и мир старый, текучий. Становился мир плотным и жестким, чтобы мы с тобой не прошли уже его сквозь, как Темелкен с Родимом.
Только ведают знающие, что обернулось уже время полный свой круг, и снова тощают мировые стенки. Но про то тебе знать и неинтересно, поди. А кому интересно, тот и сам приглядится по закату или восходу. Глядишь какую дорогу и выберет…
Отправляясь к Серым границам, Он, прежде всего, давал себе ощущение кольчуги: касался внутренним взором каждого уголка своего сияющего тела в поисках самого малого пятнышка неверия.
И ещё, и ещё раз, перед тем, как окунуться в Небытие, Он касался себя внутренним взором, выискивая и отбрасывая прочь темные думы о том, существуют ли вообще те, кого он призван оберегать в суровой дали Пограничья. Кто они, слабые, что не страшатся зла, ибо так ничтожны, что гибнут, даже не узрев его, от одного дыхания великого Тёмного Начала?
Тело его сияло теперь нестерпимо. Он был готов. Почти готов, потому что одно неистребимое пятно сомнения всё же темнело на Его броне. Оно было немым укором недавних дум. Хотя как Он мог размышлять об очевидном, данном ему Верой? Ведь размышления для таких как Он, всего лишь нелепое препятствие вездесущему свету…
И всё-таки Он размышлял. Редко, бессистемно, но размышлял. И во время недолгих передышек между битвами начинал прислушиваться к разговорам сияющих более глубоко. Тех, что восходили на недоступный Ему второй, и даже третий уровень Башни. Тех, что размышляли и сомневались. Чье сияние было окрашено не только в цвета чувств, но и в цвета мыслей и прошлых деяний.
Сияние старших вилось, словно многослойные одежды, смущая его прямые и чёткие чувства. Оно имело и совсем непривычные для Него тона, не связанные с вечной битвой здесь. Это были краски иных миров, где дыхания Великого Темного и Великого Светлого становились едва различимыми, и, порой, смешивались, и где, как говорили, каждый волен был выбирать не по извечной Вере, а по иному чувству. Чувству, которого Он не знал.
Он только сражался. Сражался всегда — вечность за вечностью, эон за эоном. И враг был определен не Им. Но отступить было бы невозможно, как звездам нельзя было бы не сиять, а музыке сфер не литься через времена и пространства.
А ведь было время, когда Он не то что не размышлял, но и не стремился даже к доступным ему младшим уровням Башни, где его чувства усиливались и расцветали, и он мог любоваться их чистотой и светом. И где зарождающаяся мысль его тоже могла бы обрести вдруг свою форму и окраску и, под восхищенные переливы таких же юных, как он, отразиться от сияющих, уходящих в бесконечную высоту, стен Башни.
Да, всего лишь малый срок назад Он отдыхал и набирался сил лишь в битве и видел жизнь свою, как битву. И сомнения не знали даже Его имени.
Впрочем, в нашем понимании у Него и имени-то никакого не было.
Таких, как Он, народы ай-вин, те, что кочуют между мирами и видят многое, незримое для иных плотных, называют лۥассаль (сияющие). Иногда, говорят они, некоторые из лۥассаль доступны зрению людей, особенно в моменты выбора, смерти или откровений. Впрочем, возможно, это обычные сказки, придуманные в неблизкие века сильными мира того, дабы грабить и унижать слабых. Сильные во всех мирах всегда слагают сказки о Богах, чтобы подчинять себе слабейших. И всегда боятся настоящих Богов, ибо сами начинают уже верить, что Боги — слепые слуги бессмысленных ритуалов, а истина повергает их в бездну. Слабейшие же, напротив, запуганные придуманными человекоподобными Богами, расцветают чудными цветами духа, коснувшись вдруг настоящего сияния. Ибо сила и слабость не в том, что мнится людям. Им кажется, что в обладании сила, но нет ничего слабее обладания…
Так говорили на первых этажах Башни, куда только и допускали Его. Там воины лۥассаль (будем называть их так за неимением другого, более подходящего слова), могли наблюдать и ступени света к высшим ярусам Башни, и жуткий рот провала в бездну в самом её основании.
Провал.
Вечно призванный напоминать о слабости и неверии.
Только один раз Он подходил к самой пасти Провала — невероятного, жуткого, но живого средоточия зла. Так же, как и Башня, Провал ярусами уходил вниз. Ближние были черны, средние светились, словно серая плесень, а из глубины доносились багровые отблески.
Но он не успел даже принять в себя весь ужас увиденного, как Провал заговорил с ним! И Он бежал. Бежал в ужасе, заглушая в себе жуткую липкость чужих слов и сосущую боль, причиненную этими словами.
«Ты хочешь? — спрашивал Провал. — Ты хочешь?» Так он спрашивал Его, не знающего, что значит «хотеть», но встревоженного жутким звучанием уже самого этого слова.
Слушая разговоры о Провале допущенных выше, Он узнавал теперь о нём, не подходя близко. Внутренним взором Он видел его весь — от выгоревших от черного огня подступов, от иссушающей серости окраинных земель до багровой темноты в самом сердце. Он мысленно спускался по ярусам страдания тех кусков поглощенного света, что медленно пережёвывала ненасытная пасть Провала. И Он видел, и ощущал сияние торжества духа, исходящее от Башни, был вскормлен им, но…
Он не ощущал середины. Того, что могло бы быть между светом и тьмой, того, что звалось Серединными землями, и куда якобы уходили сияющие глубже… Но куда они могли уходить, когда вокруг были лишь миры света и тьмы? И ничего, НИЧЕГО больше?! И когда Он ощущал это «ничего», его охватывало всё то же сосущее отчаяние, что испытал он, тогда, прикоснувшись по глупости чувствами своими к Провалу.
Существуют ли Серединные земли и …люди? — вот что смущало Его теперь. Действительно ли есть что-то недоступное для Него, или всё это сказки для торжества чуда и духа? Из чего вообще могут состоять эти тленные, за которых, по рассказам, вечность за вечностью бьются с тьмой такие, как Он? И правда ли, что Серединные миры, более плотные, а лۥассаль могут существовать в них лишь объединяя свое естество с естеством тела человека?
О, как Он хотел знать это! Как терзала Его мысль о возможности… даже сегодня! Сегодня! Когда впереди Его ждало величайшее испытание — встреча с самым страшным врагом, самым жутким и невозможным. Он ощущал это. Всё в нем звенело о том, что время его пришло! Что Он достиг предела своей мощи и готов для самой великой битвы!
И оно пришло, Его время.
И всё, что было предначертано — свершилось.
Дорога в миры Пограничья, где Он бился многие эоны лет, привычно разверзлась и приняла Его.
Но этот бой стал последним.
После Он не был уже незнающим сомнений воином-лۥассаль. Ибо воин — всего лишь кувшин, но в нём не пусто.
И Он заглянул сам в себя. И узрел собственную противоположность, возросшую в Нём самом. И Душа Его, на миг, погрузившись в собственное небытие, осиротела вдруг. И Он познал раздвоенность. И окружавшие, уже по меркнущему сиянию вернувшегося, увидели, что Он стал ИНЫМ.
Юные — бежали Его в испуге. Более зрелые допустили Его на средние этажи Башни Познания, где они предавались размышлениям, и их мысли обретали невиданное им сияние и форму…
Но ни что уже не могло утешить Его. Каждый миг перед ним, словно в нелепом зеркале, отражалась часть собственной Его искаженной сущности. Инфернальная! Поглощающая любой свет и любую жизнь! Враг всего живого! Тот самый враг, с которым бился Он век за веком в мирах Пограничья. И не мог победить.
Теперь Он знал, почему.
Никто не в силах победить в бою себя.
И от этих жутких воспоминаний Он почти разрывался на части. Сияние Его тускнело и меркло, выжигая вместе с памятью само Его существо.
И тогда Он решил забыть всё. И погрузился в тоску, ожидая хотя бы небытия, ибо был Он бессмертен. Он так страдал, что умер бы от страдания, если б мог. Он знал, что и Его бессмертная душа может разделиться на сонмы маленьких искорок света, почти неразумных искорок, почти не помнящих… И Он жаждал беспамятства.
Но беспамятство пришло к Нему иным путём. Однажды, светлая, но вымороченная часть души Его, обремененная чернотой страдания, забилась в агонии. И Он вдруг родился в телесном мире. И, пометавшись в ужасе, от жуткой боли, окружающей там нежные ткани души, Он забыл. И был счастлив забыть, потому что одной душе, пусть и светлой, не по силам было то, что познал Он.
И он был рожден в серединных мирах ровно 118 раз.
Мимо него проходили чужие беды и жизни. Его любили. Убивали и мучили. Он радовался и страдал, верил и боялся. И медленно, капля за каплей в нём возрождалась вера.
Вера в то, что мир не может стоять на суетности человеческих поступков. И что, для умеющих видеть, страдания его — лишь иллюзия и морок, закрывающие истинный свет и изначальную тьму.
С каждым новым рождением он стал всё глубже ощущать свою разность.
Он много думал над тем, почему другие телесные идут иными ступенями бытия? В одном из своих тел он, воодушевленный зарождением философии, писал об этом трактаты. В другом — удалялся в монастырь и познавал себя в ограничениях и томлениях тела. Он убивал, пытаясь в предсмертии уловить исхождение некоего бестелесного начала. Он умирал сам, до последнего дыхания описывая, как и что умирало в нём. Он взвешивал умирающих и препарировал их трупы…
Но находил нечто только в себе. Нечто, чего не мог объяснить из открывающихся перед ним всё шире законов бытия. Нечто, опирающееся не на твёрдое и понятное вокруг него, а лишь на некий неподдающийся осмыслению внутренний выбор, непонятное стремление. И он стал познавать это стремление.
Его поступки окружающие стали называть странными. Сам он, тело за телом, всё более терял интерес к внешнему, в поисках чего-то иного, ускользающего, но такого близкого. В иные века, чтобы понять самого себя он прибегал к магии, в иные сражался за то, что считал добром…
И однажды он вдруг понял, что по крупицам добывает-таки из небытия самого себя. Пусть такого, какого отринул. Ведь и Он здесь, в мирах несовершенных казался ему же теперь недостижимым. И, когда он почувствовал, что может принять СЕБЯ, изуродованного раздвоенностью и страданием, память начала возвращаться к нему. И как-то, проснувшись в своем плотном теле, он ощутил, что помнит хоть и не всё, но нечто. И его слабое земное сердце сжалось от страха, потому что почувствовало и небытие пережитого ужаса. Ужаса, имя которому — познание.
И он стал понемногу приближаться к бездне, разверстой в нем самом. Он сам вмещал теперь и Провал, и Башню: светлое сияние колодцем тянулось от него в небо, и черная бездна расстилалась под ногами его. Он не знал, что же удерживает его в Серединных мирах, какая сила не дает ему свергнуться в черный мрак или, оторвавшись, воспарить выше.
И он готовился принять СЕБЯ всего. Победить страх перед тем, что узрел.
Ему было трудно — ведь теперь он был всего лишь человеком из мяса и костей. И только память о сиянии лۥассаль была той верой, что утешала его. Теперь он помнил. Если он закрывал глаза и долго слушал, неведомое сияние согревало. Казалось, оно шло извне, но и он словно был родной его частью. Это было так, словно бы Он, огромный и сияющий, дремал где-то вдали, но малая его же часть бодрствовала вдалеке… И когда сияние Спящего согревало свою малую искру, из глаз сами собой текли слёзы…
Это случилось в Сочельник, когда ткани мироздания особенно прозрачны и тонки. Они прозрачны не потому, что называемый людьми Иисусом готовился родиться именно в этот вечер. Будь так, ночь была бы полна особой болью. Нет, он знал, что Иисус был рожден совсем в другой день, в феврале, когда солнце еще не верит, что совершило поворот, дни дробятся осколками, а в груди по утрам болит и ломит. Однако в Сочельник так много молились звезде, что стал он прозрачен не только для звезд.
В такие дни Он особенно сильно ощущал, что осиянность лۥассаль приходит через него в этот мир. В тот вечер на него оглядывались прохожие, оглядывались жалобно, прося глазами, чтобы он узнал их, улыбнулся в ответ, осенил хотя бы прикосновением глаз своих. Оркестр, на предрождественское выступление которого он забрёл случайно, играл только для него, он видел, как музыканты нервничают и ждут только его одобрения. И он старательно хлопал, пока не ощутил, что эманации их музыки пробились, наконец, сквозь ауры Серединных земель и понеслись вверх. И он радовался, потому что узрел уже посмертие этих музыкантов. И было оно светлым.
Ему было и грустно и весело сразу, когда шёл он медленно по заснеженному городу мимо сияющих огнями детских горок, огороженных рукотворной ледяной стеной. Он слушал, смотрел и прощался сам с собой, потому что слишком многое вспомнил в этот вечер.
Он шел по дороге смертных, но не видел перед собой больше этой дороги. Она кончалась вон там, у последней горки, у сверкающих ворот в ледяной детский мир. Но не было больше его воли жить бессмысленной чередой дней.
Он видел, что в вышине Над ним, и в бездне Под ним, встали уже силы Света и Тьмы, ожидающие от него поступка, который качнет чашу весов. И, либо ясная душа лۥассаль устремится ввысь, либо чернота бездны распахнется для своего темного сына. И Азраил, проводник всех идущих, которого по ошибке называют ангелом смерти, уже стоял с мечом над колодцем миров, чтобы ни одна из сил не посмела нарушить свободу его выбора. И дорога перед ним лежала тонкая, как лунный луч, острая, как ребро меча. И теперь он знал, что так тонка плотность всего, пройденного им, человеческого мира.
Он шёл и не знал, сколько мгновений осталось ему ещё? Куда неумолимо несёт его время? И он хотел верить, что в небо…
Небеса были хмуро бесстрастны,
листья дрогли на ветке сухой,
листья вяли на ветке сухой,
В октябре октябрём безучастным
эта ночь залегла надо мной…
Если ты никогда не бывал в Барнауле — ты не узнаешь его тайн. Но и достигнув этого города — не обольщайся. Глубины не обрести без риска утратить дыхание. Как наказание, как возмездие за разделённую боль, ты начнёшь узнавать его везде — в пересечениях улиц других, знакомых и незнакомых городов. Только его ты будешь ожидать теперь за каждым случайным поворотом. Он — вода, в которую можно только войти.
Барнаул — мутный город. Когда нагая Кали идёт своими дорогами через бескрайние степи, здесь падает в песок очередная капля из её кувшина. И город тонет в воронке воды и пыли. Воды времени. И пыли бесконечных дорог.
Он скрывает в себе все города, которые я видел хотя бы мельком. Помню, как распахнутый рот питерского аэропорта выплюнул меня, и я на долю секунды утонул… в Нём же, родном, коварном, сером. Или улица Октябрьская в Москве и площадь Октября в Барнауле, где смотрят в лицо одни и те же дома, а из-под земли глухо отдаются шаги тех, чьи пути проходят через потерянные туннели под Барнаулом.
И только вернувшись из Сердца земного мира — Горного Алтая, я не узнал вырастивший меня город. Он отдалился вдруг, сдвинулся вправо. Застыл среди изменяющегося мира. И я понял, что перерос его детские маски. И теперь я знаю его весь.
Барнаул — столица мира, Алтай — его большое терпеливое сердце.
Поделиться книгой: