Помоги проекту - поделись книгой:
— О деньгах у вас с Перфильевым разговора не было?
— Что вы! Никогда!
— Но он знал, что устроил вам покупку вне очереди?
— Думаю, догадывался.
— А вам было известно, что Перфильев получил не шестьсот, а четыреста?
— Я догадывался. Но не знал точно, какую сумму Слава оставляет себе.
— Вам известно об ответственности за дачу взятки?
— Если я скажу — неизвестно, вы же не поверите… Но я очень вас прошу, учтите мое положение… У меня маленький ребенок… Я могу отдать эту проклятую машину…
— Единственное, что в вашу пользу, — чистосердечное признание. И помощь дознанию. Это будет учтено судом. Можете идти.
— Давно вы знакомы с Коротковым?
— Дай бог память… Может, года два с половиной.
— При каких обстоятельствах познакомились?
— Он сам пришел.
— Куда пришел?
— А ко мне в кинотеатр.
— Как зритель, что ли?
— Зачем? Насчет работы. Он же художник.
— Афиши рисовать?
— Точно.
— И вы дали ему работу?
— У меня художник был, но он тогда как раз болел. Дело Славке нашлось.
— Он разве без дела ходил?
— Зачем? У него по договору солидная работа. У меня он просто подхалтуривал.
— Расскажите, как все это организовалось с приобретением машины.
— Ну как? Я в очереди на «Жигуленка» записан был, да очередь — она, сами знаете, не так быстро двигается. Славка знал — я машину хочу, ну и помог. Он парень оборотистый.
— Вы что же, попросили его помочь?
— Не помню, как получилось, может, и попросил.
— Постарайтесь вспомнить. Это имеет некоторое значение. И для вас тоже.
— Понимаю… Я на него лишнего валить не буду, но он мне в общем намекал.
— На что?
— Ну что у него есть возможность достать автомобиль без очереди.
— И подразумевалось, что нужно кому-то дать на лапу?
— Мы же не маленькие…
— А кому — Коротков не говорил?
— Это я потом уже узнал про Александра Антоновича. Когда лично познакомились.
— Коротков сказал?
— Зачем? Он не такой дурной. Виль догадался.
— Румеров?
— Да. Мы тогда у него вечерок для Славки устроили, а он Александра Антоновича привел. Ну у Виля голова не кочан, он быстро вычислил.
— Это было до того, как Виль тоже приобрел автомобиль, или после?
— После.
— Виля с Коротковым вы свели?
— Что значит — свел? Мы друзья. И со Славкой стали друзья… Чего ж тут сводить?
— А кроме Виля, вы Короткову никого не рекомендовали?
— Нет.
— Хорошо, Максимов, скажите, вы дочь Александра Антоновича знаете?
— Лену? Конечно. Мы с Вилем у них дома бывали.
— Простите за нескромный вопрос: в каких она отношениях с Коротковым?
— В хороших.
— Ну а точнее?
— Они, кажется, собирались пожениться.
— И раздумали?
— По-моему, Александр Антонович не одобрял.
— Из чего вы это заключили?
— Антоныч цену Славке знал.
— Странный вы человек, Максимов. Вы же цену тоже знали, а все-таки дружили и сами пользовались.
— Я один раз попользовался, а до остального мне дела нет.
— Вы когда-нибудь Уголовный кодекс читали?
— Не приходилось.
— И Виль вас не просвещал?
— Чего ему просвещать? Мы с ним одинаковые.
— Очень жаль… А кого Перфильев звал Клешней? Максимов нахмурил брови.
— Какая клешня? Первый раз слышу.
Он не играл, не притворялся.
— Ладно, Максимов, вы свободны.
Двадцатисемилетнему человеку, который за пять лет службы видел семнадцать трупов и который ежедневно общается с себе подобными людьми, общающимися, в свою очередь, — опять-таки по роду службы — исключительно с преступным миром, — такому человеку очень трудно сохранить изначальную веру во всеобщую чистоту человечества. Об очерствении и бесчувственности сыщиков Синельников читал и слышал, но когда искал среди старших примеры подобных очерствений — почему-то не находил их. Скажем, кто-кто, а его начальник, Андрей Сергеевич, сорок лет работающий в розыске, смог бы явить в этом смысле отличный образец. Между прочим, его немцы расстреливали, он два раза бежал из плена, у него сволочи полицаи убили жену и сына, и, когда он был в партизанах, посчастливилось ему, на свое горе, поймать полицая, который насиловал его жену перед тем, как скинуть ее в ров. Но даже того грязного полицая, за которого никто бы и слова не сказал, Андрей Сергеевич своей рукой, своей волей не казнил — отдали его под трибунал…
Дружба по профессии — это хорошо, и Синельников дружил со старшим инспектором угрозыска Малининым. Но какой-то здоровый инстинкт (впрочем, нездоровых инстинктов не бывает) устроил так, что у Синельникова образовалось два близких друга, не имеющих отношения ни к дознанию, ни к следствию, ни к суду. Один работал тренером по плаванию в спортобществе «Динамо» и был ему ровесник, другой, на тринадцать лет старше, сосед по лестничной клетке, отец шустрого конопатого второклашки и забавной трехлетней девочки с белыми косичками, которая называла Синельникова дядей Лесей, работал на металлургическом комбинате начальником мартеновского цеха. И главное, жила в городе девушка, которую Синельников, кажется, всерьез любил — во всяком случае, он готов был жениться на ней хоть завтра, но возражали ее родители, и не потому, что Синельников обитал в коммунальной квартире, занимая комнату в шестнадцать квадратных метров, и не по каким-нибудь иным причинам, а лишь потому, что они постановили так: их дочь выйдет замуж после окончания института. Она перешла на пятый курс — значит, ждать (поскольку она была тоже за) оставалось какой-нибудь год.
Здоровый инстинкт повелевал ему ежедневно общаться с людьми иной профессии и не в рабочей обстановке, ион был рад, что у него есть друзья, не говоря уже о невесте. Порою у него возникало ощущение, что он все время идет по тем тайным тропам, по которым ходят разоблачаемые угрозыском преступники. Он знал, что в любом государстве существуют преступные элементы — другое дело, какой процент они составляют и каков характер типичных преступлений. Он сознавал, что ему не грозит опасность стать человеконенавистником в силу своей специфической профессии, ибо тот процент, против которого он поставил себя на службу, ничтожно мал. И все-таки…
Все-таки он никак не мог забыть нечаянно подслушанный однажды разговор. Это было в апреле. Он шагал в обеденный перерыв мимо кинотеатра, из которого высыпал целый рой маленьких школьников — кончился сеанс. Среди этой низкорослой, пестрой, шумливой толпы возвышались, как маяки, три или четыре женские фигуры — должно быть, учительницы. Две девочки, обе с широко раскрытыми глазами, остановились у тротуара, и Синельников услышал, как одна сказала другой: «А я не верю, что Наташке не страшно было». Другая сказала: «Чего не страшно?» — «Ну, когда он его сжигал, она говорит — не страшно». — «Врет она, всем было страшно…»
Кто кого там сжигал, для Синельникова осталось неясно, но зачем же водить детей на такие фильмы? С тех пор всякий раз, когда он думал о циническом воздействии одних людей на других, он вспоминал этот детский разговор и, к стыду своему, по какой-то нелепой аналогии сравнивал себя с Наташкой, которая из голой бравады врала, что ей не страшно…
Конечно, он ни за что на свете никому бы не признался в таких сопоставлениях. Но от себя-то самого никуда не денешься, и ему приходилось успокаиваться лишь тем, что с возрастом и с опытом все эти рефлексии исчезнут…
В последнюю неделю Синельников ни с кем, кроме как на работе, не встречался, однако тоски по друзьям не испытывал — не было для нее ни места, ни времени, потому что дело закручивалось очень серьезно. К нему подключился и следователь.
Инспектор ОБХСС Ковалев, вместе с ревизором-бухгалтером изучавший деятельность покойного Перфильева на ниве распределения фондируемых материалов, пришел к Синельникову в четверг утром. Он положил на стол перед собою отпечатанную на машинке копию реестра из блокнота Перфильева, и Синельников обратил внимание, что строчки, обозначающие колхоз «Золотая балка» и, по-видимому, садовый кооператив, отмечены карандашными галочками.
Закурив сигарету, Ковалев спросил:
— Как считаешь, чем крышу лучше крыть — черепицей или железом?
— Затрудняюсь. Но одно могу сказать совершенно точно — соломой хуже.
— Правильно. — Ковалев постучал пальцем по реестру. — Они тоже так считают.
— Что-нибудь раскопал?
Ковалев достал из кармана записную книжку в клеенчатой обложке, полистал ее.
— Грубо твой Перфильев работал. Вот, например, колхозу «Золотая балка» по разнарядке полагалось пять тонн кровельного железа, а выдано согласно накладной — шесть.
— А получил колхоз все же пять?
— Правильно.
— За что же взятки?
— Слушай дальше. По разнарядке ему выделили двадцать пять кубометров пиломатериалов, а по накладной — тридцать. Считать умеешь?
— А получил двадцать пять?
— Нет, двадцать восемь.
— Понятно.
— Сколько три кубометра стоят, знаешь?
— Не покупал.
— По госцене — ерунда, а если налево — будь здоров. Не жалко и взятку. Вот, например, у Перфильева записано девятьсот рублей, а толкач говорит: он две тысячи девятьсот дал.
— Куда же разница ушла?
— Наверно, кому-то покрупнее.
— Популярно.
— Это мы с ревизором только по двум позициям прошлись, а там, кроме пиломатериалов и кровельного железа, еще много чего есть.
— С председателем колхоза говорил?
— Председатель ничего не знал. У него других забот хватает. Там жук-толкач есть. Его я допрашивал.
— Ну и что?
Поделиться книгой: