Помоги проекту - поделись книгой:
— Слава Коротков тоже был?
— Да.
— Между прочим, вы не знаете, как он познакомился с вашим отцом?
— Понятия не имею.
— Отец никогда ничего об этом не говорил?
— С какой стати ему об этом говорить?
— А вы, если не секрет, как относитесь к Короткову?
— Нормально. По-моему, очень приличный человек. Самостоятельный.
— Еще более нескромный вопрос: он за вами не ухаживал?
— Кажется, на такие вопросы можно и не отвечать?
— Не только на такие.
— Ну хорошо. Он учил меня водить машину. И вообще, мы дружим на автомобильной почве… Но какое все это имеет значение? Отец мертв.
— Поверьте, мне самому неприятно ворошить прошлое, вторгаться в вашу личную жизнь. Но необходимо кое-что прояснить. Служба обязывает.
— Прояснить, чтобы бросить тень на отца?
— Вы вначале сказали, что о мертвых или — или… Но есть и другая поговорка: мертвые сраму не имут.
— Мне дорого доброе имя моих родителей.
— Понимаю ваши чувства… Ваш отец, кажется, не очень беспокоился о своем добром имени, но мне не хотелось бы на него покушаться. Вы постарайтесь войти в мое положение. Поверьте, я спрашиваю вас не из праздного любопытства. Существует некая истина, до которой я должен добраться.
— Ничего не имею против.
— Благодарю вас… Так вот, скажите, пожалуйста, кого отец считал своим лучшим другом?
— У него не было друзей отдельно от мамы.
— Мы говорим о последних трех годах. С кем он чаще всего встречался?
— Откуда мне знать? Гости у нас бывали редко.
— А в тот раз, на дне рождения, кто еще был, кроме Славы Короткова?
— Не помню.
— Но все-таки… Вы так молоды… Неужели память уже отказывает?
— Три года прошло… Были какие-то совершенно незнакомые мне люди.
— А Слава с кем?
— Можете записать — он был ради меня.
— Вы же видите — я ничего не записываю. Отец ваш, кажется, испытывал тогда материальные затруднения?
— Я всегда говорила, у моей тетушки язык как помело. Ничего не скажешь, героический подвиг — дать родному брату взаймы полтысячи.
— У меня не осталось впечатления, что она этим хотела похвалиться.
Пушистые ресницы широко распахнулись.
— А у вас, товарищ Синельников, нет такого впечатления, что вы копаетесь в старом, грязном белье?
— Признаюсь — есть. Но тем не менее… Раз уж мы начали, давайте пройдем до конца… Значит, затруднения были, а к декабрю все наладилось. Вы не интересовались у отца, откуда появились деньги?
— Во-первых, я его денег не считала. А во-вторых, к чему вы все это подводите?
— Я просто сопоставляю. А когда приблизительно Коротков познакомился с вашим отцом?
— Ну… кажется, в тот год, когда умерла мама, они уже были знакомы.
— Это понятно, он же был на дне рождения. А что их связывало? Общих интересов как будто никаких. Разница в двадцать два года.
— Об этом вам лучше спросить у Короткова. По-моему, отец никогда не придавал значения разнице в возрасте. Во всяком случае, в отношении женщин.
— Вы его осуждали?
— Ни капельки!
— Марию Лунькову знаете?
— Это Манюня? Еще бы! Последняя любовь…
— Что она собой представляет?
— Проходит под глупенькую, а по-моему, прикидывается. Доила его, наверно.
— Ну я вас утомил… Еще два-три момента, и пора закругляться…
— Ничего. Мне любопытно; меня еще ни разу не допрашивали.
— Но это не допрос. Формально допрашивают не совсем так.
— Тогда надеюсь, что до формального дело не дойдет.
— Я тоже… Скажите, тогда, в прошлую среду, когда случилось несчастье, вы с Коротковым виделись?
— Нет.
— Зачем же вы говорите неправду? Он был у вас. Могу даже назвать время. В половине первого ночи.
Пушистые ресницы сомкнулись, голова поникла, русый локон упал на чистый белый лоб.
— Был. Я ошиблась.
— Он не сказал вам, что произошло с отцом?
— Нет. Он же сам тогда не знал точно. Дал понять, что, возможно, с отцом случилось какое-то несчастье, сказал — он исчез непонятным образом.
— А для чего же он к вам приезжал так поздно? Только для намеков? О чем вы говорили?
— Наверно, хотел как-то смягчить, подготовить…
— Он добрый человек?
— Ко мне Слава всегда относился по-товарищески.
— Хорошо. Извините за назойливость. Вы ведь должны в четверг ехать со стройотрядом на БАМ?
— Должна была… Из-за отца мне разрешили приехать позже… Когда мне будет удобно…
— Ну и правильно. Если я вам не надоел, мы еще как-нибудь поговорим.
— Пожалуйста.
Раньше я в судьбу не верила. Мистика — три листика… А тут поверила…
Это прошлым летом было, я уже у Славки работала. Раз вечером бабуся моя в аптеку попросила сходить, раунатин у нее кончился. Ну топаю в дежурную, на угол Комсомольской и Павловской. А там скверик есть, знаете? Лавочки стоят… Ветрено было, пыльно, в сквере ни собаки, а на одной лавочке под фонарем кто-то сидит. В шляпе, голова запрокинута. Иду мимо, а он: «Девушка, можно вас на минутку?» Думаю, ханурик какой-то, алкаш, но остановилась. Гляжу — мне в папаши годится, говорю: «Вы, дядя, совесть в чужих очках покупали?» Но вижу: не пьяный. А он: «Если нетрудно — нитроглицерин». Он, видно, в аптеку и шел, да не дошел. Ну я бегом, в кассе пробивать не стала, говорю в штучном: дайте нитроглицерину, человеку плохо, сейчас вернусь. Ну она поняла, сунула колбочку, я обратно к нему бегом — хорошо, на низком каблуке была. А он уже и «мама» сказать не может. Положила я ему в рот таблеточку, а он пальцами показывает — две надо. Я присела, подождала, пока в себя придет… Ну он быстренько оклемался. Спрашиваю: может, «неотложку» вызвать? Ничего, говорит, уже все в порядке, а как вас зовут? Ну если «как зовут?» — значит, правда все в порядке. Встала я, а он: «Ради бога, ради бога, мое имя Александр Антонович, не подумайте плохого, я вам так благодарен». И так далее. Сказала и я свое имя-отчество, а он в кармане роется — ну, думаю, если сейчас деньги предложит, плюну ему на сапоги, на туфли то есть. А он достает шариковую ручку, красивая такая, фээргэшная, — возьмите на память. Я сдуру пошутила — короткая больно память, к ней же нового баллончика не найдешь, а он спрашивает: «Вы курите?» — «Курю, конечно». И он дал мне газовую зажигалку. «Ронсон», дорогая… Я отказывалась, но он за сердце начал хвататься, и пришлось взять. Хотела его проводить, а он говорит: мне тут недалеко. Ну до свидания — до свидания. Я в аптеку, взяла раунатин, расплатилась — и домой.
Зажигалка — люкс. Она какая-то электронная, что ли, камушки вставлять не надо, только заправляй газом. Но я этого дядечку скоро бы забыла, если бы не Славка.
Едем мы как-то из Снегиревки в город, он заводит толковище: то да се, не надоело ли тебе со всякой шантрапой валандаться? В смысле — с мальчишками. А я как раз со своим Витькой разбежалась. Зануда он порядочный. Все хорошим манерам учил — не так повернулась, не туда пошла. На мои мороженое ели, я ему пиво выставляла, а он на мотоцикл откладывает. Говорит, куплю — и махнем на Черное море. Я, значит, на заднем сиденье. И каску на меня наденешь, спрашиваю. «А как же? — говорит. — Так полагается по правилам». Ну и сказала я ему «ку-ку».
А Славка пристал: давай познакомлю с мужиком. Уже немолодой, но к молодым женщинам не ровно дышит. И не жлоб. И деньги есть. И вдовец. И все при нем.
Черт с тобой, говорю, познакомь, но чтобы без хамства. Сам-то Славочка тоже под меня шары катить пробовал, он же неотразимым себя считает. Да фигушки — не для него росла…
У Славки и план готов — я домой, он в гостиницу, помоемся, переоденемся, он этого мужика захватит, потом заедут за мной, и втроем в «Избушку». На Московском шоссе загородный ресторан знаете?
Почистила я перья, блеск навела, а тут и Славка сигналит. Еще светло было, выхожу, они у машины стоят, мужик этот курит. Славка уже хотел нас знакомить, а у того сигарета изо рта на землю упала. Стоит он как столб и шепчет: «Это же Мария». Оказалось, Славка Александра Антоновича привез, того самого, которого я нитроглицерином кормила. Запомнил он меня.
Ну скажите: не судьба? Я его тоже, конечно, узнала, но он не таким старым показался, как тогда. Костюмчик — шик. Галстук повязан, как у дипломата. А главное — глаза мне понравились. Сразу видно — добрый мужик.
Гульнули мы по всем правилам, но он ко мне в гости не набивался. Визитку дал, просил звонить — хоть домой, хоть на работу. А мне тем более набиваться ни к чему, не собиралась я звонить. Но тут Славка начал мозги пудрить: Саша не ест, не пьет, Саша сохнет, всем расчет дал — одна я ему снюсь.
Короче, опять встретились, потом еще, и пошло-по-ехало. Он мне стал вроде отца. Своего родного я не помню, они с матерью развелись, когда мне четыре года было, а мать умерла, когда восемь.
Но это только сначала, а потом все наоборот. Такой он был неприютный, такой несчастный… Честно, я перед ним себя старухой чувствовала.
Нет, на людях он марку держал, солидный такой, серьезный. А останемся вдвоем — раскиснет и как ребенок.
Меня он, наверно, и вправду любил. Раз говорит: давай поженимся. Я хохотать стала, но он не обиделся, сказал, что у него дочь такая же, даже на полгода старше. А жить он рассчитывал не больше десяти лет. Так что все кончилось шуткой: не захотел он оставлять меня молодой вдовой.
Но эта идея у него в голове долго шевелилась. Потому и решил познакомить меня с Еленой. И вышла ерунда.
Привез меня Саша к себе домой, по дороге все объяснял, что очень она у него строгая и капризная. Поглядели мы друг на друга: о чем говорить? У нее такое выражение, как будто я кровь из вены брать приехала с толстой иглой. А я вижу: тоже хороша штучка. После мы еще раза три встречались, а тогда она сумку в руки — и упорхнула. Кто я, что я — Саша ей не уточнял, и так ясно. А он перед ней как побитый. А когда Саша мне квартиру показывал, вижу — в ее комнате на стуле Славкины брюки серые и кожаная куртка. Спрашиваю: он что, живет у вас? Говорит: бывает. Я Славку потом прикупила, он обозлился: не болтай, кричит, она девушка приличная, интеллигентная. Я, значит, неприличная, потому что не исполнила его желаний. Но не в этом дело…
Саша очень переживал, что мы с Еленой не сошлись. Один раз приехал совсем расстроенный. Прекрасная Елена устроила ему из-за меня такой концерт — нитроглицерин не помогал. Ну отпоила я его, и он кается. Раньше у него знакомые менялись, а тут — я одна. А это уже опасно для дома. Я говорю: пусть она не беспокоится, ничего мне не нужно. Он мне деньги на вещи, конечно, давал, приоделась. Но — хотите верьте, хотите не верьте — не за тряпки он мне нравился… Не могла я его вот так взять и бросить…
Зимой что-то с Сашей случилось. Придет хмурый, слова не вытянешь. И сразу водку на стол. А напьется — смотреть противно. Анекдоты какие-то дурацкие, и сам над ними хихикает. Или начнет про своих знакомых рассказывать — этот благородный, этот хам, тот ни рыба ни мясо. А мне неинтересно, я их никого не знаю. Тем более Саша людей не по именам называл. Он любил разные прозвища давать. Славку, например, он звал «Отдел кадров».
Был у него какой-то Клешня. Саша при мне никогда матом не ругался, а тут вспомнил этого Клешню — и хоть уши затыкай. Успокаивать стала, а он голову в подушку — и навзрыд. А потом расхныкался: держит его этот Клешня за горло, что-то надо делать. Или с горла долой, или задушит Клешня. А утром говорит: «Я вчера чушь городил, не обращай внимания».
В другой раз законтачится на Клешне — и давай самого себя ругать. Клешня вроде уж и не враг, а так — знает, что делает, и силой его не тащил. Куда тащил? Зачем тащил? Ничего не разберешь. Называет себя последним подонком, таких, говорит, стрелять надо, и вообще — жизнь идет под откос.
Я заметила: это на него находило, когда в кармане негусто. Через недельку заявится — кум королю, и Клешню не поминает, и себя не ругает.
Но все-таки странный он стал зимой. Шли мы вечером из кино, он трезвый был, но знал: бабуся нам ужин приготовила и в магазин сходила, так что теплая беседа обеспечена, торопиться некуда. Между прочим, бабуся его уважала, только все уговаривала пить поменьше, а лучше — совсем бросить.
Ну идем мы, толкуем, и он ни с того ни с сего брякает: а вот посадят меня в тюрьму — передачи носить будешь? Буду, говорю. Тыквенные семечки. А сама чую: не шутит он. И ничего не пойму. Не вор, не жулик, занимает солидную должность — и про тюрьму толкует. Дура я, конечно, только сейчас дошло, что на его гулянки никакой зарплаты ему бы не хватило, а тогда и мысли не было…
К весне он опять переменился, вроде другую шкурку надел. Все молчит, молчит. И трезвый молчит, и выпьет — тоже. Прямо на нервы действует. Мне Славка даже сказал один раз: «Ты бы его расшевелила». Послала я Славку подальше, чтобы не совался, после Саше рассказала, а он говорит: Славка обижается, потому что Саша разжаловал его из «Отдела кадров», а я должна относиться к Славке с почтением и уважением, потому как именно он нас познакомил, вечная ему за это благодарность. Потому он больше и не «Отдел кадров», что я есть…
При мне они ни о каких делах не разговаривали. Так, травили что придется. Славка больше слушать любит, лишнего никогда не сболтнет, а Саша если заведется — не остановишь.
В мае, на праздники, мы у Саши на квартире собрались. Елены не было — в Москву на своей машине укатила вместе со Славкой. Саша планы строил — в июле мы едем на юг, даем гастроли по маршруту Одесса — Батуми. А потом, говорит, будем решать очень важный вопрос. Какой вопрос — я не уточняла. Мало чего он в таком состоянии плел… А теперь вот его нет…
— Вы сказали, что заплатили Перфильеву за машину шестьсот рублей и передали деньги через Короткова. Подтверждаете эти свои показания?
— Да, полностью подтверждаю.
— Расскажите подробнее, что вас к этому побудило и при каких обстоятельствах это произошло.
— Понимаете, я дружу с Володей, с Максимовым. У меня имелся «Жигуленок», но уже старый, первого выпуска. Хотелось новый. А Володя имел «Москвича», и он без очереди заимел «Жигуленка» последней модели. Вы же понимаете, я спросил: как удалось? У друга от друга нет секретов. Володя познакомил меня со Славой. Слава сказал: шестьсот рублей — и машина ваша. Володя объяснил мне, что это идет через Перфильева.
— Лично Перфильева вы до этого знали?
— Вы же понимаете, его все знали, но лично знаком я раньше не был.
— Когда познакомились?
— На Первое мая. Вернее, Слава познакомил нас еще в апреле, а на праздники Александр Антонович пригласил заглянуть, отметить, так сказать…
Поделиться книгой: