Помоги проекту - поделись книгой:
Судан ликовал. Толпы пели и плясали на улицах, а у Хальфы появилась возможность заткнуть самые зияющие дыры в бюджете. Жителям Омдурмана и крупнейших городов раздавали просо, наиболее влиятельные сановники и эмиры получили ценные подарки, были выплачены задолженности чиновникам. Но все это лишь распаляло аппетит, тем паче, что голод, которого опасались, уже пришел и был он страшен, а значит, трофеи требовались позарез; казначейство уже даже сверстало бюджет на следующий год, вложив в статьи дохода содержимое казны и складов Эфиопии.
Со своей стороны, царь царей, войны не боявшийся, ибо побеждать умел, но не хотевший, сделал последнюю попытку пробить стену, написав еще раз. Очень откровенно назвав кошку кошкой: «Если я приду в твою страну и убью бедняка, а потом ты придешь в мою страну и убьешь бедняка, какая от этого польза? Общие, настоящий наши враги - европейцы. Разбив нас, они не пощадят и нас, покорив нас, примутся за вас. Лучше пусть мои купцы выгодно торгуют на твоих рынках, а твои купцы получают прибыль на наших. Это выгодно нам обоим. Ведь и предки у нас общие, и кровь в наших жилах одна, и если мы станем убивать друг друга, что же в этом хорошего? Давай жить дружно».
Очень, согласитесь, разумные слова, - но для того, кто хочет услышать, а Хальфа вовсе не собирался прислушиваться к голосу разума. В ответ он только повторил «идару»: либо переход «главного эфиопа» в ислам, присяга, дань – и тогда братство, либо война. И царей царей, уставший терпеть, на сей раз ответил кратко: «Будь по-твоему. Я иду!».
О дальнейшем – совсем коротко, а где искать подробности, уже сказано. Спешно, с уступками замирившись с итальянцами, взбешенный Йоханныс IV, никогда в жизни не терпевший поражений, развернул армию и, пополняя её по пути, двинулся на махдистов, публично поклявшись «стереть само имя дервишей с лица земли». И в Омдурмане забеспокоились, а когда в Мэтэмме, пройти мимо которой было невозможно, скоропостижно скончался Абу Анга, беспокойство перешло в страх.
По рассказам Рудольфа Слатина, в какой-то момент халиф, по натуре совершенно не истеричный, запаниковал. Его мучили ночные кошмары, ему казалось, что совершена ошибка и гибель близка. Что, скорее всего, и случилось бы, - царь царей вел под своими знаменами 130 тысяч пехоты и 20 тысяч конницы, а у защитников Мэтэммы не было и половины от этого числа, - и даже на Аллаха особой надежды не было.
Однако Аллах не выдал. Уже фактически выиграв тяжелейший бой, царь царей был тяжело ранен шальной пулей и кто-то крикнул, что он убит, после чего очевидная победа превратилась в разгром и бегство. Голову Йоханныса торжествующий эмир Заки Тумаль отослал в Омдурман, туда же потянулись вереницы обозов: сами пораженные чудом, махдисты, тем не менее, не теряли времени даром, грабя оставшиеся без всякой защиты земли Империи.
Ликование в Судане зашкалило за все мыслимые рамки, люди забыли даже о жутком голоде, унесшем десятки, если не сотни тысяч жизней, Абдалла молился сутками напролет, в полной уверенности, что Аллахом дано знамение и теперь ему подвластно все. Что это не так, он понял лишь позже, осознав цену победы, а цена была чудовищна: в сражении за Мэтэмму пали лучшие, самые отборные и закаленные подразделения джихадии, в том числе, почти поголовно, «черная пехота» Абу Анги, и как указывает сэр Уинстон, «больше никогда халифу не удавалось собрать такую сильную армию».
Справедливости ради, уточню: в смысле количества, когда приткнуло, все-таки удалось, но былого качественного уровня достичь, в самом деле, уже не смогли. Это, однако, прояснилось потом, а пока что, - как считается, в полном упоении от невероятной удачи, - Хальфа принял решение взяться за Египет, официально заявив, что раньше он не чувствовал себя в силах бросить вызов «туркам» на их земле, то теперь все изменилось, предсмертное желание Махди исполнится, Дельта будет освобождена от «красных мундиров» и он лично прочтет хутбу на мимбаре главной мечети Каира.
И сказано – сделано: эмир Донголы и всего Севера, известный и успешный военачальник Абдуррахман ан-Нуджуми, бедуин-джаалин, получив приказ наступать, перешел египетскую границу. Правда, не сразу, а сперва направив в Омдурман письмо с предельно аккуратным выражением сомнений в полной правильности воли повелителя и нижайшей просьбой их развеять.
Опасения эмира можно понять. Своих, надежных солдат у него было всего пять тысяч, а отряды джихадии «второго эшелона», присланные из центра, не получая от центра жалованья и довольствия, а эмиром, тоже лишнего не имеющим, снабжавшиеся по остаточному принципу, либо тихо вымирали от голода и болезней, либо грабили население, либо дезертировали. К тому же, местные бедуины, на конницу которых он формально мог рассчитывать, ушли в отказ и растворились в песках, если вообще не вели двойную игру, неявно работая на египтян.
А между тем, кому следует уже было известно, - и в Омдурмане тоже, - что англичане за истекшие два года полностью перестроили армию Египта, создав батальоны «нового образца», на порядок более боеспособные, чем те, с кем махдисты привыкли иметь дело. Все эти соображения были абсолютно верны, однако ответ из Омдурмана пришел категорический: приказ не обсуждаются, пусть эмир делает, что приказано, а если будет медлить, вакил-баггара знает, что делать с ослушником.
В итоге, как уже сказано, ан-Нуджуми дал приказ наступать и спустя пару недель, - в августе, - погиб в сражении при Тоски, где «дервиши» даже не сумели сблизиться с врагом (их просто расстреляли, четверть убив, а остальных вынудив сдаться), а его место занял племянник халифа, прибывший вместе с несколькими сотнями баггара, занявших все сколько-то ответственные посты в провинции, благо, после провала похода вакансий было много. Что до халифа, то он, получив известия о случившемся, согласно запискам Рудольфа Слатина, «горько плакал ровно сутки, а потом стал спокоен и весел».
И тут возникает вопрос. Хальфу называли по-всякому, и кровопийцей, и клятвопреступником, и тираном, и дикрем, но дураком или профаном в военном деле - никто и никогда. Отправляя на покорение Египта пять тысяч солдат с подкреплением второй свежести, он не мог не понимать, чем это кончится. Тем паче, что за египтянами стояли «красные мундиры», а Хальфа, хорошо помнивший, как они громили его войска, идя к Хартуму на помощь Гордону-паше, знал им цену, часто восклицая «Если бы не англичане, я бы давно завоевал Египет!». И тем не менее, эмира ан-Нуджуми послали на верную смерть.
Но почему? Логически рассуждая, ответ только один: политические соображения, в данном случае, перевесили чисто военные. Война с Эфиопией, пусть и победная, сожрала столько людей, что баланс сил в Халифате опасно нарушился. Джихадия выдохлась и поредела втрое, большие потери понесли и баггара, зато северные бедуины, - джаалин и барабра, оттесненные на второй план, - практически не пострадали, и значит, стали опасны. А между тем, армия эмира Донголы формировалась из них, и на укрепление из центра пришли части из числа самых ненадежных.
Таким образом, каков бы ни был исход авантюры, Хальфа выигрывал по любому: улыбнись, паче чаяния, ан-Нуджуми удача, его успех стал бы, естественно, успехом халифа, однако и поражение укрепляло позиции халифа, ослабляя позиции тех, кто казался ему (а может быть, и был) потенциальной оппозицией, а заодно и показывая народу, что Аллах ими недоволен. Ведь баггара, как ни крути, одолели могущественного имератора, а джаалин не смогли справиться с жалкими «турками», которых суданцы всегда били.
Так что, нельзя сказать, что благоразумие изменило Абдалле, совсем наоборот, - и эта методика далее использовалась не раз: спустя полтора года халиф точно так же отказал в помощи, велев «полагаться на Аллаха», Осману Дигне, лояльному, но слишком сильному эмиру беджа, в результате проигравшему англичанам битву за побережье. А теперь временно оставим Хальфу праздновать безусловную удачу – и перепрыгнем на самый-самый юг.
После падения Хартума и капитуляции Роберта Слатина в Дарфуре, весь Судан стал махдистским, - кроме самой южной провинции, «многобожной» Экватории, губернатором которой был Мухаммед Эмин-паша, о котором выше поминалось вскользь, а теперь пришло время сказать подробнее. Эдуард Шнитцер, очкастенький худосочный пацаненок из очень скучной и очень бюргерской еврейской семьи, естественно, игравший на скрипочке и, тоже естественно, выучившийся на врача, был он из разряда людей, у которых известно где шило.
В студенчестве, ища себя в жизни, перешел из родимого иудаизма в лютеранство, отказался от приличного места в клинике Познани, уехал в Турцию, лечил бедный люд в Албании и Трапезунде. Потом осел в Стамбуле, где стал известен благодаря полному бескорыстию, чтобы быть ближе к пациентам, принял ислам, затем оказался в Хартуме, попал на глаза Гордону, сразу его оценившему и наконец, когда Гордон-паша пошел на повышение, по его личному представлению был назначен губернатором Экватории с высочайшим титулом паши.
Много исследовал, составлял карты, писал статьи в европейскую прессу, отправлял в музеи Европы, - вернее, Рейха, горячим патриотом которого был с детства, - богатейшие биологические и этнографические коллекции. По отзывам знавших его, деньгами не интересовался вовсе, в Египет влюбился всей душой, прекрасно ладил с местными, которых, будучи губернатором, лечил даром, и фанатично боролся с работорговлей, чем навлек на себя ненависть арабов-контрабандистов, ибо вешал без разговоров, но зато снискал обожание почти на грани обожествления у «многобожников».
Ну и, помимо прочего, в нередких стычках с «людоловами» и враждебными племенами, непременно лично возглавляя войска, - хотя стрелял плохо, а фехтовать почти не умел, - проявил такую личную храбрость и был так удачлив, что был безусловно признан вверенными ему войсками – примерно тысячей не лучших египетских солдат, сосланных на крайний юг после Тель эль-Кебира.
Вот ему-то и пришлось решать, как быть, когда появившиеся на границах махдисты предложили всем трем белым, находившимся в Экватории, «охранную грамоту», чтобы беспрепятственно покинуть провинцию. И он решил: настояв на отъезде знаменитого русского путешественника Василия Юнкера и итальянца Гаэтано Казати, сам уезжать отказался. Сперва сообщив, что никогда не покинет тех, кто ему верит, а капитулировать не собирается, потому что подданные Рейха не сдаются, на предложение же, раз уж мусульманин, признать власть халифа и остаться губернатором, ответив, что настоящий правоверный никогда не подчинится еретику-хариджиту.
После чего, имея войск значительно меньше, чем было у противника, отбил нападение, вынудив махдистов уйти, затем, в рекордные сроки увеличив армию втрое за счет чернокожих и переведя экономику на военные рельсы, отбился еще дважды и перенес столицу в труднодоступный городок Ваделаи. Оценив расклад, махдистские военачальники решили более не рисковать, тем паче, что к лесной войне не привыкли, а просто блокировали рубежи Экватории, после чего у Эмина-паши для связи с миром остались лишь узенькие тропинки на юг, в Буганду, и на восток, в Занзибар, куда он отправлял слоновую кость, взамен получая оружие и боеприпасы.
Вот обо всем этом, да еще о том, что губернатор, ставший после отказа Каира от Экватории фактически суверенным монархом, предлагает отдать свои земли любому монарху, который защитит его черных подданных от махдистов, поведал европейским журналистам благополучно выбравшийся из переделки Василий Юнкер, а уж СМИ, - ведь сенсация же первостатейная! – разнесли услышанное по хижинам и дворцам. И Европа пришла в экстаз. Особенно, конечно, Англия, общественность которой, крайне шокированная политикой правительства, бросившего на произвол судьбы «Китайского Чарли», не намеревалась позволить «подлому Гладстону» бросить на заклание последнего из «парней Гордона».
Всем, - особенно, в Лондоне и Берлине, - было ясно: появился уникальный шанс забить колышек в сердце Африки, проложив дорожку с севера на юг (к вящей славе Великобритании) или с востока на Запад (в пользу Рейха). Не возражал прихватить что плохо лежало и Леопольд Бельгийский, король Свободного Государства Конго, однако кусочек был не по нему, тут играла Высшая Лига. Times и прочие голосила о «долге чести и непосредственной заинтересованности общества в судьбе последнего из губернаторов Гордона», немецкие СМИ вопияли о «священном долге нации по отношению к смелому немецкому пионеру».
Соответственно, туманный Альбион поспел раньше: уже в 1886-м там возник «Комитет спасения Эмина-паши», мгновенно ставший подразделением Имперской Британской Восточноафриканской компании и в считаные месяцы собравший огромные деньги на «святое для всякого англичанина дело». А есть деньги, будет и песня: возглавить экспедицию дал согласие лично Генри Стенли, живая легенда, правда, работавший на Леопольда, но король Бельгии и Конго, очень нуждаясь в пиаре, согласился отпустить своего служащего, потребовав взамен всего лишь двигаться не кратчайшим путем, с восточного побережья, а с западного берега Африки, через «его» земли.
Подготовились практически идеально, вплоть до первой в мире стальной разборной лодки и новейших, очень дорогих винтовок «Ремингтон»,- а лично Хайрем Максим подарил «героическим спасателям» первый рабочий экземпляр своего пулемета. Что же до участников, то конкурс был такой, что отпрыски аристократических семейств, парни смелые и великолепно подготовленные к чему угодно, чуть ли не дрались, доплачивая за право войти в состав. Впрочем, имея в виду, что все это будет компенсировано из доли за продажу 75 тонн слоновой кости, накопленных Эмином.
Так что, как ни метался по берлинским присутствиям, нудя и даже переходя на крик, Карл Петерс, о котором разговор был в «восточноафриканском» цикле, опередить британцев не удалось: «Немецкий Комитет по спасению Эмин-паши» возник уже после того, как Стенли и его люди отправились в путь, а реально что-то предпринимать начал и вовсе с опозданием на год, - в начале 1888, - когда связь со Стенли была потеряна и СМИ печально рассуждали о «гибели великого первопроходца в жестоких лесах Конго».
Но, следует сказать, начали энергично. Правительство, правда, как могло, тормозило проект, - Бисмарку совсем не улыбалось обострять напряженность в отношениях с Англией, крайне недовольной активностью Петерса в Восточной Африке, - но публика не позволяла вовсе уж положить затею под сукно. Пресса хором вопила о «тевтонском патриотизме», «герое Рейха» и «эгоизме жадных англичан», а лично Петерс, как всегда, был предельно конкретен:
«Безусловно, спасение отважного немецкого паладина – наш высший долг, но превыше этого наш долг перед Германией. Речь идет о расширении её сферы господства до берегов озера Виктория и о расширении германской управляемой территории, а также о заключении соответствующего договора. Тем самым Германская империя станет нильской державой... и несмотря на все упущения предшествовавших лет, наконец-то обретет в Восточной Африке господствующее положение». В общем итоге, в конце концов, положившись на удачу, стартовали и херры.
Тем временем, британская экспедиция, - девять европейцев и более 700 африканцев, настоящая армия, - двигалась вперед. Спасать. По ходу дела, - Стэнли был человек многогранный, - по просьбе британского МИД уговорив султана Занзибара подумать об английском протекторате, а его вассала Типу Типа из Западного Конго (смотри «конголезский» цикл) – присягнуть королю Леопольду и стать одним из губернаторов «Свободного Государства», «герои Британии» шли на восток через «Темнейшую Африку», как назвал позже свою книгу об этом походе сам м-р Стэнли.
Шли тяжко, с приключениями и невзгодами, - три с половиной месяца во влажных лесах обошлись «Передовой колонне» в 220 «черных» жизней, - а когда, преодолев за год более 4600 километров, 13 декабря 1888 экспедиция все-таки вышла к озеру Альберт, выяснилось, что Эмин-паша, куда-то делся. Однако возвращаться без него было немыслимо, так что, пришлось строить форт, рассылать вестников по лесам и ждать. Аж до 18 апреля 1889, когда «туземец» в египетской военной форме доставил письмо: дескать, в курсе, иду навстречу и скоро буду, - а 27 апреля, наконец, случилось.
Как пишет Стэнли, он был «более чем удивлен, увидев сухопарую фигуру без малейших признаков болезней или усталости, сопровождаемую отрядом великолепно вымуштрованных черных солдат, с нескрываемой любовью и преданностью смотревших на своего белого вождя». Встречу отметили тремя бутылками сухого шампанского, доставленного из Европы, а Эмин-паша в качестве «алаверды» снабдил голодных и оборванных гостей продовольствием и всем необходимым, спася, таким образом,тех, кто пришел спасать его.
И тут начались сложности. Узнав, что теперь он спасен, Эмин-паша сообщил, что, в принципе, если бы хотел покинуть Экваторию, то давно бы ее покинул, однако никуда откочевывать не желает, ибо несет ответственность за доверившихся ему «многобожников». Да и провинцию держит под контролем, а махдистам его войска дают регулярный отлуп, - в связи с чем, будет крайне благодарен м-ру Стэнли, если тот организует ему поставку хинина и боеприпасов, а больше ничего не надо.
М-ра Стэнли такой вариант, естественно, никак не устраивал. Уговоры тянулись целый месяц, пока спаситель не махнул рукой и не отбыл в свой форт, проверять, как обстоит дело с пропавшей «Тыловой колонной», поручив своему заместителю Фредерику Джексону любой ценой уговорить упрямого спасаемого эвакуироваться. А тот, восприняв приказ буквально, повышал ставки, пока не довел дело до бунта в армии губернатора, распустив слухи, что тот уже согласился покинуть провинцию.
Обстановка была нервная, к тому же, офицеры-египтяне, готовые драться с махдистами, не желали иметь ничего общего с «детьми Вдовы», - там что, августе 1888 дошло до края: мусульмане сместили Эмина и поместили его вместе с Джексоном под домашний арест. На что крайне неодобрительно отреагировали части, сформированные из «многобожников», уверенных, что любая инициатива Белого Вождя – во благо, и ситуация зависла на грани гражданской войны, не случившейся только потому, что махдисты, прослышав о беспорядках в стане врага, перешли в серьезное, довольно удачное наступление.
Пришлось выпускать Эмина, который, вместе с Джексоном, в военном деле сведущим, организовал успешную оборону, однако единства в рядах уже не было, нехорошие шепотки не прекращались, кое-кто из мусульман начал поговаривать, что лучше договариваться с махдистами, чем с англичанами, и в конце концов, Эмин, получив от Джексона клятвенные заверения, что правительство Её Величества, если он лично об этом попросит в Лондоне, окажет Экватории помощь, согласился быть спасенным.
17 февраля все выжившие члены экспедиции и Эмин-паша с 65 «многобожными» офицерами встретились в лагере Стэнли на берегу озера Альберт, затем пару месяцев ждали подхода верных губернатору частей с семьями, - и наконец, 5 апреля, когда ждать было уже некого, экспедиция двинулась на восточное побережье. По ходу Стэнли по ходу доводил до ума незаконченные дела, за пару бутылок бренди заключая «договоры» с никогда еще не видевшими белых местными вождями или теми, кого он принимал за таковых.
Никакой юридической силы для местных племен эти бумажки, разумеется, не имели, - но в центральном офисе ИБАК все они по получении были бережно подшиты в папки и стали впоследствии «законным основанием» для претензий Компании на эти земли. Так, месяц за месяцем, экспедиция двигалась на восток, чем дальше, тем чаще встречая германские патрули и разъезды, а 4 декабря была гостеприимно встречена в Багамойо херром Германом Виссманом, верховным комиссаром Германской Восточной Африки, - после чего, наконец, люди позволили себе снять напряжение.
Настолько, что около полуночи «бесконечно утомленный невзгодами», как уважительно пишут биографы, Эмин-паша, решив пропустить очередной тост в свою честь, вышел в окно второго этажа, приняв его за дверь на балкон, и пришел в себя лишь в январе следующего года, когда его спасители уже отбыли в Великобританию. Узнав от соотечественников, чуть ли не на руках его носивших, что махдисты вновь вторглись в Экваторию, и часть его солдат перешла на их сторону, а большинство оказывает сопротивление под флагом «Свободного Государства Конго», которому присягнуло.
Вот, собственно, и финал. Остался разве что эпилог. Вернувшийся в мае 1890 года в Европу Стэнли получил очередной душ славы, наград и несусветный гонорар от книги, изданной невиданным тиражом 150 тысяч экземпляров. Эмин-паша, окончательно придя в себя, заявил, что подданные Рейха служат только кайзеру, после чего британские СМИ заклеймили его «неблагодарным колбасником», а сам он, через пару лет отправившись в «темнейшую Африку» уже под германским флагом, был убит агентами работорговцев, панически боявшихся возвращения «Вешателя»; в нынешней Республике Южный Судан его память чтут, а некоторые племена даже считают богом-покровителем.
Что касается Карла Петерса, то он, будучи уже в стране масаев, где (цитата!) «У них страх перед немцами дошел до мозга костей — и надолго останется там!», получил известие о том, что Эмин уже «спасен», но поворачивать назад, согласно инструкции, не стал, а на свой страх и риск осуществил «бросок к Верхнему Нилу», дойдя до Буганды. О чем подробно поговорим в соответствующей главе, а пока отметив важнейшее: несмотря на лютовавшую междоусобицу, абсолютно отмороженный Петерс перешел границу и 27 февраля 1890 от имени Рейха заключил с кабакой Мвангой договор, поставив перед неприятным фактом англичан, не рискнувших появиться в слишком опасной зоне.
Никаких полномочий для такого шага, чреватого резким противостоянием англо-германских отношений у него, ясное дело не было, был, напротив, категорический запрет на подобные самовольства, однако, как написал в дневнике он сам, «Мое дело создать условия и устранить опасность одностороннего захвата этой территории со стороны Великобритании, а далее пусть решает начальство».
И начальство решило. Вернувшись на побережье, Петерс узнал, что его деятельность определена Бисмарком как «никем не санкционированная безответственность частного лица», а сам он получил выговор , и более того, между кайзером и Вдовой заключен Гельголандский договор, который «словно одним ударом кулака уничтожил все мои усилия, а в колониально-политическом отношении был равнозначен преданию анафеме самой идеи Германской Восточной Африки».
Эпоха войн завершилась, границы устаканились, и стало ясно, что мир еще хуже. Содержание четырех огромных армий, прикрывающих рубежи со всех направлений, изнуряло экономику, санкции, введенные Египтом и Эфиопией, домучивали ее окончательно, а привилегии «новым суданским», - родне халифа, шейхам Джубаррат, эмирам и некоторым героям войны, - поместья которых были освобождены от налогов «за доблесть и благочестие», расширяли дыры в бюджете.
Продовольствие стало дефицитом, - только у баггара скота хватало, - еды хватало от урожая до урожая, да и то при условии полного аскетизма, активно пропагандируемого государством. В принципе, все зерно после уплаты скромных шариатских налогов и сборов за аренду, принадлежало пахарю, но очень богоугодным делом считалось сдать все до зернышка в «амбары Махди», а оттуда уже получать по количеству едоков. Попытка припрятать хоть что-то рассматривалась как «неуважение к справедливости» и каралась. А ко всему в 1888-м на страну обрушился Великий Голод, затянувшийся аж на два года. С эпидемиями и саранчой.
«Люди, - пишет сэр Уинстон со слов Рудольфа Слатина, видевшего все своими глазами, - поедали сырые внутренности ослов, матери пожирали детей, десятки несчастных умирали прямо на улице, сотни трупов плыли по Нилу… Съели всех верблюдиц, съели посевное зерно. Население юго-запада уменьшилось на девять десятых». Поскольку причиной голода молва считала осквернение тела убитого царя царей Эфиопии, истлевшую голову Йоханныса публично похоронили с почестями, но это не слишком помогло, - новый, очень скудный урожай спас жителей Судана от полного вымирания, но и только.
Примерный подсчет потерь, проведенный весной 1890, потрясал воображение. Как выяснилось, вымирала даже джихадия: в армии Зеки Тумаля из 87 000 солдат выжили 10 000, и только щит и меч Божьего государства пострадали значительно меньше - на содержание баггара и базингеров нового набора, взамен павших у Мэтэммы, зерна хватило, и на мулл с согладатаями тоже. Так что, патрули ходили в дозор исправно, соглядатаи смотрели в оба и осведомляли неукоснительно, а муллы безостановочно восхваляли благочестивого халифа, убеждая правоверных потерпеть, ибо все бедствия наслали колдуны из Египта, с которыми с помощью Махди будет покончено.
Люди верили и не роптали, - разве что многократно разрослись предместья Омдурмана, где всегда можно было найти кусок хлеба и куда бежали тысячи бедолаг из вымирающих городов. А кому до столицы было не добраться, бежали в Египет. Даже знать северных районов, прижатая к ногтю, наводила мосты с египтянами, приватно клянясь в верности хедиву и обещая помочь, если египетские войска придут в их земли.
Более того, начались разговорчики в элитах Омдурмана. Благородные «шерифы», - родня Махди, - кое-как смирившись с потерей власти, еще и бедствовать при этом не подписывались, - а между тем, голодали и они. Даже вдовы Махди получали всего лишь три плошки каши на молоке в день, прочим не выделяли и этого. Вкупе со зреющей злобой в казармах джихадии, взлетевшими под небеса налогами и пошлинами на торговцев-ремесленников, это накаляло жизнь многократно.
По факту, Абдалла начал терять столицу, но уловил момент вовремя и сыграл на упреждение. Узнав в ноябре 1891 о заговоре «сливок высшего света», готовивших свержение «узурпатора, навлекшего на умму гнев Творца», он срочно увидел очередной сон, в котором Махди сообщил ему, что голод – не просто голод, а проявление гнева Аллаха на угнетение «некоторыми злоупотребителями доверием» добрых правоверных. О чем он, халиф, поглощенный благочестивыми размышлениями, естественно, ничего не знал, а теперь, от самого Махди, знает. Так что, отныне баггара, включая таиша и даже клан Джубаррат, придется умерить аппетиты.
Именно так, слово в слово, было сказано 21 ноября на большом совещании, куда впервые за долгие годы пригласили шейхов бедуинских кланов севера и вождей горной Нубии, - и оппозиционеры, в принципе, уже дошедшие до потери инстинкта самосохранения, выслушав халифа, здесь же отправившего в отставку самых зарвавшихся шейхов баггара, решили слушать дальше. И слушали целых три дня, и обсуждали, высказывая претензии в лицо Абдалле, о чем он сам «смиренно просил» собравшихся, добавляя, что любой совет для него, как «гаранта Божьей справедливости» бесценен.
К исходу третьих суток совещания страсти начали угасать, некоторые из вчерашних хозяев жизни прямо из зала отправились в зиндан, в Совет Семи и диваны включили самых лояльных северян, - однако теперь оскорбились баггара, и большая часть их, покинув столицу, бежала в родные места, после чего оппозиция окончательно успокоилась. Но ненадолго.
Спустя несколько недель «беглецы» неожиданно вернулись в Омдурман, за одну ночь арестовав «шерифов» и старшин купеческих гильдий; ненадежных командиров джихадии, невзирая на былые заслуги, перевешали, а на вакантные места прямо из узилищ вернулись те, кто совсем недавно попал в опалу. На улицу выгнали всех египтян, нубийцев и бедуинов севера, еще находившихся на государственной службе. Естественно, не потому что так пожелал Хальфа – он ведь поклялся на Коране, - но такова была воля Аллаха, переданная ему Махди в очередном сне, а против воли Аллаха не попрешь.
Следующие пять лет были «эпохой спокойствия». Или, как пишет суданский историк Али аль-Аими, «эпохой диктатуры Джубаррат». Правда, будучи фанатичным поклонником Хальфы, как «национального героя», он всячески оправдывает эту диктатуру, именуя ее «властью серьезных, думающих людей, стремившихся не допустить хаоса», но даже в его версии получается, что «положение земледельцев, коренного населения долин Белого и Голубого Нилов, стало намного тяжелее, чем при турках».
Власть, ранее хотя бы формально близкая к народу, все больше отдалялась от него, даже в прямом смысле: если раньше дворцы «новых суданских» располагались прямо в городе, а молились они в тех же мечетях, что и «чернь», то в 1893-м четверть столицы обнесли высокой стеной, даже приближаться к которой строго запрещалось. В этом «священном городе» располагался новый дворец халифа, дворцы высших «слуг народа» и казармы воинов «новой гвардии» - примерно 15 тысяч баггара и чернокожих солдат-невольников, - и «мечеть Махди», а в обычных мечетях Абдалла появлался только по самым большим праздникам.
Впрочем, как пишет тот же аль-Аими, «никаких наслаждений от своего положения халиф, что бы ни рассказывали сплетники, не обрел, с утра до ночи он был занят трудами». И вот в это верится: уж кем-кем, но сибаритом, дорвавшимся до власти, чтобы получать удовольствие, Харьфа не был ни в коем случае – власть интересовала его сама по себе, да и в идеи Махди, пусть понимаемые в очень особом ключе, он верил. А государство было в таком состоянии, что на отдых времени не оставалось.
Прежде всего, на повестке дня стояло два вопроса: еда и армия. Ибо «покой» был обманчив. Больших сражений, конечно, не происходило, но пограничные стычки случались частенько. На востоке Осман Дигна время от времени предпринимал попытки все-таки вытеснить англичан из Суакина, что позволило бы выйти к морю и прорвать режим блокады, на севере махдисты атаковали египетские оазисы, чтобы разжиться продовольствием. А на эфиопском фронтире, который халиф строго запретил тревожить, опасаясь усилившейся Империи, вообще приходилось держать десятки тысяч «дервишей», чтобы царь царей не думал, что Судан окончательно ослабел.
Реально единственным направлением, где можно было разжиться добычей, был юг, плодородный, но главное, обильный людьми, - а люди были позарез необходимы: после Великого Голода не хватало рабочих рук для полевых работ, да к тому же нужно было и пополнять поредевшую после изгнания уроженцев «ненадежных областей» армию. То есть, чернокожих рабов, - хоть мужчин, хоть женщин, - сколько ни пригони, было куда определить, и первой целью стало небольшое царство шиллуков, отделившееся от Судана в период Смуты, царек которого признавал халифа сюзереном и платил дань зерном, но отказывался отдавать «на вечную службу» 10 тысяч мужчин в год.
Этот вопрос в середине 1891 решил эмир Зеки Тумаль, победитель эфиопов, на двух пароходах поднявшийся по Нилу и посадивший на престол «принца», согласившегося отдавать в год не 10 тысяч «вечных слуг», а в полтора раза больше.Однако смирились далеко не все: в нагрузку к добыче «дервиши» получили «лесную войну», а трофеев хватило ненадолго, в связи с чем, в 1893-м на юг отправился любимец халифа, эмир Ар-Раби Дафаалла, с заданием «привести в норму» Экваторию, по слухам, пребывавшую в хаосе и казавшуюся легкой добычей.
Это, на самом деле, было не совсем так, - после ухода Эмина-паши египетские гарнизоны, избрав губернатором «черкеса» Фадл аль-Маула, признали сюзеренитет Леопольда Бельгийского, - но с «многобожниками» они, действительно, горшки побили, и это позволило махдистам одолеть. Фадл альМаула был разбит и сам погиб в сражении, победители, отослав на север 20000 рабов, двинулись дальше, однако в конце 1894 столкнулись с «Форс публик», - регулярной армией «Свободного Государства Конго», - и проиграли, после чего, потеряв пути отхода, на целых два года застряли в Экватории, с трудом сдерживая натиск взбешенных «многобожников». Их, правда, позже все-таки смогли деблокировать, но не более того: крупные силы, учитывая обостряющуюся ситуацию на границе с Египтом, Омдурман прислать не мог, а следовательно, ни о каких успехах и многотысячных вереницах рабов больше речи не шло.
К середине 1896 положение «империи дервишей» стало шатким, и Хальфа, как вспоминают люди, с ним встречавшиеся, это прекрасно понимал. Кольцо сжималось со всех сторон, и хотя вроде бы никто не нападал, всем было ясно, что это «вроде бы» ненадолго. На юго-западе над владениями махдистов нависало «Свободное Государство Конго», вроде бы и не враждебное, но опасное. На западе медленно, но неуклонно продвигались к Судану французы, покончившие, наконец, с Самори и другими проблемами. В Эфиопии император Менелик, совершивший казавшееся невозможным при Адуа, готовился восстановить власть Империи в «спорных» областях.
Но главной докукой, безусловно, оставались англичане. По сообщениям лазутчиков, они готовили реванш, а к этому времени, после захвата «королевств» будущей Уганды, - о чем речь впереди, - их зоны влияния, подобно клещам, охватили Судан и с севера, и с юга. Какие-то меры следовало предпринимать срочно, и только «красным уровнем» обеспокоенности Абдаллы можно объяснить предпринятый им под Рождество 1895, совершенно непредставимый еще пару лет назад шаг – письмо императору Эфиопии, которую Хальфа так мечтал покорить, а по меркам местной дипломатии первым после долгой распри писал слабый.
То есть, формально все было тип-топ: мельком напомнив Менелику о гибели предшественника, «дерзнувшего противостоять Аллаху», халиф повторил предложение, приняв ислам, стать «братом», но Шайтан, как всегда, крылся в деталях. Прежде всего, в отличие от письма, некогда направленного Йоханнысу IV, это была не «идара», - презрительный ультиматум, - а «инзар» - благожелательная рекомендация, типа «было бы лучше, но если еще не созрел, ничего страшного», - и в случае отказа предложение «братства» все равно оставалось в силе. Причем без «старших» и «младших»: в тексте употреблено слово, по-арабски означающее «близнецы».
Но самое важное – предложения халифа почти дословно повторяли предложения, сделанные ему когда-то Йоханнысом: мы оба черные, делить нам нечего, белые угрожают и мне, и тебе, а порознь мы слабы, зато вместе непобедимы. Со всеми положенными этикетом завитушками. Царь царей откликнулся и завязалась переписка, поначалу не дружественная, но, во всяком случае, не враждебная. В основном, насчет того, что европейцы таки общее зло, так что, надо бы как-то сотрудничать.
Лиха беда - начало. Посол императора посетил Омдурман, где его приняли с невероятным почетом, а посол халифа – Аддис-Абебу, и там его тоже не обидели. После чего Абдалла в виде жеста доброй воли уступил Менелику спорную пограничную территорию с золотыми копями, и тональность следующих писем стала совсем теплой. Но если для Хальфы установление нормальных контактов хоть с кем-то из соседей было жизненно необходимо, то царь царей играл свою игру, стабильно сливая секретную информацию англичанам и французам, а когда Лондон, стремясь сохранить блокаду Судана, предложил Менелику выгодное соглашение, император, ни на миг не задумавшись, согласился.
Параллельно, однако, мудрый царь царей договорился и с французами о разделе бассейна Белого Нила, передав по их просьбе в Омдурман предложение из Парижа насчет, пока не поздно, заключения с Францией договора о протекторате, о чем Абдалла обещал подумать. А пока суд да дело, Менелик, разумеется, в глубокой тайне, начал подбрасывать махдистам старенькое, уже не нужное ему самому оружие, - поскольку совершенно не хотел усиления англичан. Чему Хальфа был весьма рад, ибо душившие «Божье государство» санкции было хотя бы частично, но сняты.
Англия не сразу решила вновь направить войска в Судан. Хотя этого настойчиво требовала английская общественность, возмущенная убийством Гордона и, по факту, позорным проигрышем, не только стоившим массу денег и жизней, но и поразивший всю Великобританию, от Виндзора до Ист-Энда и от графства Кент до Оркнеев, скажем так, «вьетнамским синдромом». К тому же, многократно усугубляемым изощренными, из года в год не стихавшими издевательствами СМИ Германии и Франции.
В сущности, именно «эвакуация» Судана стала причиной заката политической звезды лично Уильяма Юарта Гладстона и ухода с авансцены радикалов, на долгие годы уступивших капитанский мостик консерваторам, для которых решение «махдистского вопроса» было делом принципа, не говоря уж о том, что не решив его, нельзя было реализовать проект «от Каира до Капа», - задачу № 1 в геостратегическом уравнении Лондона.
Однако великий принцип про поспешность, которая хороша только при ловле блох, помнили и не спешили. Медленно, спокойно, оставив на потом широко разрекламированные «реформы во благо Египта», воссоздавали армию хедива, но уже на новых основаниях, строгостью и лаской воспитывая в новобранцах уважение и даже любовь к британским инструкторам. Тщательно отбирали кадры, определили близкую к идеалу кандидатуру в командующие - сэра Горацио Герберта Китченера, образцового «солдата Империи», вояки уровня Гордона, но без «гордонского» идеализма.
Ну и, как водится, лучшие силы бросили в разведку. Под видом купцов, фанатиков-дервишей, даже рабов, евнухов и одалисок, в Омдурман засылались агенты. Многие гибли, многие осели на низах, но многие и прижились там, пролезть куда велело руководство. Везде: в мечетях, на рынках, в арсенале, в армии, в казначействе, «конном» ведомстве и даже в Совете Семи, среди мелких писарей и толмачей, незаметных, но знавших всё.
В итоге, пишет сэр Уинстон,«на каждого эмира было составлено подробное досье, каждый гарнизон подсчитан, а бесконечные скандалы и интриги в Омдурмане тщательно описаны», - а потом пришло время отзывать агентов. В конце 1891 из Омдурмана бежал миссионер Орвальдер, один из «кошельков» Абдаллы, очень много знавший, а в 1895-м организовали бегство и австрийцу Рудольфу Слатину, бывшему губернатору Дарфура, знавшему об «империи дервишей» всё.
Мусульманин, в свое время принявший ислам по необходимости, чтобы приручить войска, но, угодив в плен, отказавшийся от обмена, верный слуга халифа, почти друг, оказавший Хальфе ценнейшие услуги, живший в его покоях, присутствовавший на всех совещаниях, лично знавший всех эмиров, пережив в пути массу приключений, он, немедленно получив от хедива титул паши и жалованье за 10 лет с надбавкой за плен, немедленно был введен в руководство «суданского отдела» тогдашней MI6 а его невероятно талантливая и жуткая книга «Огонь и меч в Судане», разойдясь миллионным тиражом по Европе, заставила британских читателей потребовать, чтобы Вдова «наконец-то покончила с этим позором и кошмаром человечества», а к требованиям аудитории Times и Вдова, и ее кабинет, когда считали нужным, прислушивались более чем трепетно. И…
Осенью 1897 где-то сказали «Поехали!», и в северных районах «Божьего государства» началось восстание бедуинов-джаали, ратовавших за «возвращение в любимый Египет», на подавление которого пришлось посылать лучшие силы во главе с Махмудом Аббасом, кузеном Хальфы, считавшимся одним из лучших полководцев махдистов, и знаменитым эмиром севера Османом Дигной. С заданием они, конечно, справились, но не до конца – вовсю развернулась «война в пустыне», вытягивавшая из казны халифа последние дирхемы, плюс на оставшемся без присмотра побережье беспрепятственно высадились части Восточного корпуса, нависшего над «Божьим государством» с фланга.
А 12 марта 1898 границу перешли и основные силы: 11 тысяч «красных мундиров» и 17600 египтян «нового образца», вооруженные новейшими скорострельными «Ли-Метфордами», при десятках «максимов» и орудий, и поддержке Нильской канонерской флотилии, двигавшейся вверх по реке, прикрывая наземные силы от всякого рода случайностей. Которых, впрочем, не было: Китченер вел армию очень медленно, вдоль реки, с оглядкой, строя склады и укрепления, а главное – по ходу укладывая «военную железную дорогу» для подвоза припасов.
Так что эмирам Северной армии, - около 15 тысяч бойцов, - осталось только ждать врага на ключевой развилке близ городка Атбар, построив мощную систему укреплений, на сотни метров опутанных «лентой Глиддена», первой в мире колючей проволокой, закупленной через Эфиопию у французских «частных лиц». Кстати, уступивших товар со скидкой, а частично даже в долг. Однако не помогло: 8 апреля, добравшись до цели, «дети Вдовы» с ходу пошли в штыковую, - причем генерал Гаткав, командир «красных мундиров», первым добежавший до заграждений, лично рубил «колючку», - и дервиши, выстояв в рукопашной всего 45 минут, побежали. На поле боя осталось примерно 5000 убитых и раненых, около тысячи сдались в плен, потери же союзников составили 570 человек, из них «двухсотыми» - 83 человека. Путь на Омдурман был чист.
Китченер, однако, продолжал поспешать медленно. Захватывая область за областью, он останавливался, тщательно обустраивал занятые территории и только потом, убедившись, что рецидивы исключены, приказывал продолжать движение. По ходу дела распространяя обращение к элитам махдистам: всем эмирам и тысячникам, кроме «особых случаев», готовым сдаться, обещали полную амнистию, сохранение имущество и высокие должности в будущей администрации, а персонам из «особого списка» (всего 14 имен) гарантировались «справедливый суд, сохранение жизни и признание за их семьями права на часть приобретенной собственности».
Правда, к чести эмиров, на посулы, в отличие от иракских и ливийских генералов начала XXI века, не откликнулся ни один, но британское командование особо и не настаивало. Шансов у «дервишей», как считал Китченер, не было никаких, они проигрывали решительно по всем показателям. Колоссальное превосходство в огневой мощи, организации и снабжении, железная дорога, обнулившая излюбленную махдистами тактику засад и атак колонн на марше, готовность многих племен и целых областей вернуться под египетскую крышу, все-таки более уютную, чем диктатура баггара, полное равнодушие крестьян, созвать которых в ополчение, как ни надрывались муллы не удалось. Плюс ненависть соседей, только и мечтавших, чтобы «Божье государство» гикнулось, и так далее.
Впрочем, Абдалла понимал все это не хуже, и преданность соратников оценил по достоинству. Вернувшихся из-под Атбара эмиров не попрекнул ни словом, считавшегося склонным к сепаратизму Османа Дигну показательно обласкал, - и лихорадочно искал союзников, откликнувшись, наконец, на переданное Менеликом предложение французов насчет протектората. Благо те уже вышли к Нилу и заняли Фашоду, городок в Экватории, о котором мы уже говорили, оказавшись тем самым в конфликте с англичанами, считавшими весь Нил британским.
После чего, - сразу после получения ответа из Омдурмана, о котором никто, кроме очень посвященных, ничего не знал, - в парижской и всякой другой прессе пошла кампания в защиту «глубоко религиозных идеалистов, оклеветанных желающими погубить их прекрасную страну англичанами», - но ничего больше. Пока мадам и месье читали и ужасались, солидные люди, связавшись с лондонскими коллегами, показали им документ и сообщили, что «готовы предоставить фанатиков их судьбе, если правительство Её Величества проявит понимание по вопросу границ».
Естественно, правительство Её Величества понимание в разумных пределах проявило, и в итоге, по завершении «Фашодского кризиса», прекрасная Франция, хотя и потеряла Нил, зато получила свободу рук на всей территории нынешнего Чада западнее Дарфура и спорных районах севера будущей Нигерии, - а Хальфе осталось лишь тупо ждать хоть какого-то отклика на свое согласие. Хотя и ожидать было уже нечего: подразделения Китченера подходили к Омдурману.
Утром 1 сентября напротив столицы появились канонерки, а к вечеру на берегу реки развернулся весь экспедиционный корпус, и флотилия сделала по городу несколько залпов, скорее ради демонстрации, - но подействовали они на нервы халифу изрядно. Такого варианта он, распорядившись поставить на Ниле минные поля и получив донесение о выполнении, никак не ждал, - а зря.
Разведка сэров в очередной раз сработала филигранно: египтянин Абдулла Мухаммед, он же Исаак Гирш, инженер из Манчестера, много лет работавший на Занзибаре, где в совершенстве изучил арабский язык, и направленный в Судан сразу после смерти Махди, вошедший в абсолютное доверие к Хальфе и ставший главным сапером джихадии, получив приказ минировать фарватер, испортил взрыватели, что позволило британским канонеркам пройти куда нужно.
В общем, все оказалось еще хуже, нежели предполагалось. И тем не менее, оставлять столицу халиф счел недопустимым: в конце концов, на его зов Абдаллы пришли с войсками все эмиры, - примерно 60 тысяч закаленных бойцов, пусть даже, в основном, с холодным оружием, - а такая армия, в сочетании с ясно выраженной поддержкой Аллаха, сообщенной устами Махди в очередном сне, позволяла надеяться на успех в генеральном сражении, обойтись без которого было невозможно: англичане перекрыли все дороги и Китченер, имея всего в избытке, никуда не спешил, а вот халиф, имея на руках колоссальное скопище «конных и оружных», нуждающихся в довольствии, выжидать не мог.
2 сентября все и решилось. Как вспоминают очевидцы, в том числе, и сэр Уинстон, британский командующий ничуть не волновался. Спокоен был, впрочем, и халиф, полагавший, что как бы ни кончилось, все в воле Господина Миров. На то же настроилась и его свита; как утверждают, на вопрос повелителя «Готов ли ты умереть?», эмир Осман Азрак, которому предстояло вести треть армии во фронтальную атаку, философски ответил: «Вечно жить не дано никому. Если суждено, значит, умру», - и он, в самом деле, умер одним из первых, когда чуть позже рассвета Красные и Белые Знамена, элита джихадии, атакуя, разбились об огонь из всех стволов всех систем и калибров.
Впрочем, детали битвы при Омдурмане, в которой, по сути, победил не Китченер, а м-р Хайрем Максим, - безумная, воспетая Киплингом отвага «фуззи-вуззи», шеренгами ложившихся в 50 шагах от британского строя, легендарная контратака 21-го уланского полка, в котором служил молодой Черчилль, фланговый маневр основных сил махдистов, отраженный с огромным трудом, - описаны многими. Так что буду краток: потеряв до 15 тысяч убитыми, столько же ранеными и пять тысяч пленными (при 47 убитых и 340 раненых у англичан), джихадия отхлынула и рассыпалась.
Китченер вошел в Омдурман, первым делом приказав вырыть и бросить в Нил останки Махди, а Хальфа (как удивленно отмечает сэр Уинстон, «вопреки здравому смыслу и восточным нравам, не убитый своими эмирами и даже не покинутый ими»), ушел в горы Нубии, а когда горцы отказали ему в поддержке, в земли баггара. Впрочем, это уже была агония. Ускользая от англичан, Хальфа, правда, смог собраться с силами и осенью 1899 даже счел возможным двинуться на Омдурман, однако 24 ноября, проиграв последнее сражение при городке Умм-Дивайкарат, погиб вместе со всем штабом. И все.
Вернее, почти все. Осман Дигна, отказавшись стоять до конца и умереть вместе со всеми, - «предпочтя позорную жизнь почетной смерти», как пишет сэр Уинстон, - решил жить вовсе не ради самой жизни. Наоборот, он цепко и злобно дрался аж до 1900, однако, в конце концов, попал в плен и сел пожизненно, а в 1902-м, отчаявшись, ушел в Дарфур и последний сражавшийся махдистский эмир Ар-Раби Дафаалла, завоеватель Экватории.
И вот на этом уже – всё. Занавес, конечно, еще несколько лет колыхался, какие-то герои шоу еще выходили на поклон, - в 1900-м немало хлопот доставил победителям некий Мухаммед вад Адам, провозгласивший себя воскресшим пророком Исой, отчаянно дрались бедуины и горцы Нубии, - но, в целом, к 1905-му «умиротворение» завершилось. В Судане, - отныне формально считавшемся «кондоминиумом», то есть, совместным владением Англии и Египта, который и сам был владением Англии, - началось некое подобие мирной жизни. Непростой, но, по общему мнению, куда более легкой, чем при «Божьем государстве», серьезные проблемы же, если и остались, то проявились очень не сразу и только на западных окраинах – в Дарфуре, оставшемся вне «кондоминиума», под прямым контролем Великобритании.
Вернее, если уж совсем точно, то как раз под прямым контролем проблем и не было. «Принц» Али Динар, последний отпрыск старой династии, почти десять лет отсидевший в самом тухлом зиндане Омдурмана и возвращенный сэрами на законное место в качестве вассала Британской империи, ничего против такого статуса не имел, считая себя вполне самодержавным монархом, подчиненным только Аллаху и англичанам, как его прямым представителям.
Поделиться книгой: