Помоги проекту - поделись книгой:
На забор крови нужно было успеть втиснуться и просочиться с 7 до 9 утра. Дядя Ваня рассчитывал, что летним утром бабульки должны вкалывать на огородах, а значит, очереди не будет. Однако не он один был такой умный: в коридоре народу набилось — дышать нечем.
За дверь выглянула процедурная сестричка. Она сегодня уже взяла кровь из вены у полста больных. Руки онемели, хоть плачь. А впереди ещё полдня работы: десятки закатанных рукавов и спущенных штанов, голых гладких, молодых и старых, сморщенных локтевых сгибов и задниц… И десятки витаминных, «горячих» и прочих чудодейственных уколов.
Зарплата у медсестры была одиннадцать тысяч. Это на троих: она одна поднимала двоих детишек.
Ей стало до слёз жалко себя. И горько и обидно, что за счёт неё, последнего звена в медицинской цепочке, поликлиника решают проблему обслуживания населения.
Тут её осенило, что последним звеном в цепочке является-таки не она, а больные. Снова высунулась и крикнула в коридор:
— Принимаю ещё пять минут — и ни человеком больше!
И ей сразу полегчало, вот прям отпустило. Она даже повеселела. Даже силёнки откуда-то взялись в онемевших пальцах, и она под нос песенку замурлыкала.
Но что творилось в коридоре… Какую панику произвели её слова!
— Куда без очереди?!
— Мы из деревни, специально приехали!
— Я уже полтора часа отстоял!
— Не пущу-у-у-у!!
Дядя Ваня цеплялся за девушку впереди себя. Его крутило в человеческой воронке, давило, шмякало…
Сутки после сдачи крови дядя Ваня отлёживался, пил лекарства. Готовился покорить очередной и главный, ледяной, сияющий и неприступный Больничный Пик: приём у доктора.
Три минуты врач осматривал дядю Ваню. И двадцать минут, посапывая толстым носом, молча и стремительно писал что-то в его карте. Дядя Ваня уважительно следил глазами за дешёвой шариковой ручкой. Хотя понимал: в данную минуту врач заботился не о дяде Ване, а сугубо о себе самом.
В нём, во враче, говорил опыт предыдущих ошибок коллег и инстинкт самосохранения. Он заранее страховался. Если, не дай Бог, дядя Ваня помрёт, окочурится, даст дуба, сыграет в ящик, отбросит коньки — набежит комиссия. А врач — хоп! — повертит под носом у комиссии мелко, плотно, обстоятельно и исчерпывающе исписанные страницы.
Всё это время, напротив, за столом, сложив ручки с маникюром, откровенно скучала медсестра. Она посматривала то в окошко, то на кончики своих туфель, то позёвывала в ладошку. Дважды выходила в коридор и делала променад, стуча каблучками. Навестила такую же скучающую подружку за стеной, пощебетали, похихикали. Сходила в буфет, принесла оттуда в промасленном кульке что-то пахнущее тестом и варёной капустой, сунула в стол.
«Третья лишняя», — неприязненно думал дядя Ваня. Он бы много чего о своём самочувствии рассказал доктору — но только с глазу на глаз, без свидетельниц.
Болезнь — дело двоих: сугубо тонкое, интимное, не требующее присутствия посторонних ушей и глаз. Он стеснялся надушенной и накрашенной, юной фифы-медсестры. Впрочем, стеснялся бы пожилой и равнодушной.
В пять секунд она начиркала рецепт, который ей продиктовал врач. Всё. В соседних кабинетах сидела армия таких же сестричек и смущала пациентов своим необъяснимым присутствием. Пациенты уходили, унося в себе нераскрытые тайны болезней.
«Вот её бы зарплату за ничегонеделание — отдать врачу, — думал дядя Ваня. — Может, тогда он бы подобрел взором, оттаял. Отвлёкся от бумаг, вскинул утомлённые, красные от писанины глаза — и увидел, наконец, робкого дядю Ваню на кончике стула».
И ещё подумал: «А этих бы бездельниц — да в процедурный кабинет. Туда, где бьётся как рыба об лёд одна-единственная медсестричка. Или они в вену попадать не умеют?!».
Один к одному. У дяди Вани после ЦРБ (на почве стресса, наверно) — покраснела и зашелушилась кожа на локте. Нужно к дерматологу. Мать честнАя! Уж если к терапевту попасть трудно, то к узкому специалисту — из области фантастики.
Продвинутая, шустрая соседка подсказала: есть такая волшебная штука: называется электронная запись. Но штука эта с норовом, капризная.
То страничка записи загружается еле-еле, как неживая. Загрузится — окошко нужного врача не отвечает на клик. Откликнется — талонов уж нет. А если всё удаётся — в последнюю секунду зависнет, или вовсе потухнет экран. Вот какая хитрая электронная очередь!
А локоть нестерпимо чесался, а розовое пятно разрасталось, а чешуйки осыпались дождём. Хочешь — не хочешь: снова милости просим в больничную нервотрёпку-мялку-давилку. Через десятых знакомых, по блату, за мзду достали талон.
Врач, даже в перчатках, побрезговала рассматривать, не то что трогать дядиванино пятно. Оскорбилась и почему-то обиделась на его робкую просьбу «про соскоб»:
— Что? Какой ещё соскоб? Вы меня учить будете, что мне делать? Так давайте поменяемся: надевайте белый халат, а я сяду на ваш стул. Умные все пошли.
Отчитала дядю Ваню. Поставила на место. Кинула беглый взгляд на локоть, помыла руки — села писать направления на анализы. На кровь, на кал, на мочу.
Господи Боже, взмолился про себя дядя Ваня. Снова больнично-лабораторные круги ада?! Снова очереди под номерами: 1, 2, 5, 7…
И шёл загрустивший Иван Кузьмич по тихой улочке со своим портфельчиком. И увидел в глубине двора, среди вековых деревьев, облупленный уютный особнячок. На ажурной калитке сверкала серебряная табличка: «Круглосуточно! Выезд на дом! Срочный забор анализов. ЭКГ. УЗИ. Рентген. Эхо. МРТ. Договорные цены. Скидки. Бонусы».
Дядя Ваня протёр глаза и ущипнул себя: не приснилось ли ему чудное видение? Пошёл по хрустящей, из розовых камушков, дорожке. Вокруг клумбы с дивными цветами.
А внутри, ишь ты. Ни тебе скукожившегося, рваного линолеума на полу, о который рискуешь споткнуться и сломать ногу. Ни инвалидных, астматически хрипящих ламп под потолком, как в муниципальной больнице.
Светло, чистенько, уютно. Пахнет хорошо: сосной и морским бризом — а не хлоркой и едкой мочой из туалета. Тихо, все вежливые. Никто не лезет без очереди, не толкается и не орёт друг на друга.
За стоечкой под розовой лампой сидит девушка, тоже в розовом. Вся расцвела и просияла, вся подалась навстречу дяде Ване: так обрадовалась! Будто всю жизнь сидела его, ждала как свет в окошке — и он вот он, дядя Ваня! Приветливая, участливая, неподдельно встревоженная.
— Здравствуйте! Что
— Да вот… — дядя Ваня засуетился. Стал перекладывать портфельчик в другую руку, чтобы задрать рукав и показать локоть. — Чешется, пятно… Кожа слезает… Никак не проходит, етить его.
Девушка защёлкала в компьютере.
— Это вы доктору покажете и всё расскажете. И кто к нам пришёл? Котик? Пёсик? Мышка?
«Ишь ты. Девушка-то какая игривая, ласковая. Или это у них новейшие методы: по китайскому календарю лечат?» — догадался дядя Ваня.
— Ры… Рыба, — с усилием вспомнил он год рождения по гороскопу.
— И как
— Ва… Ваня, — Иван Кузьмич забылся, совсем размягчился от ласкового приёма. Скинул три десятка лет, приосанился: — То есть, Иван Кузьмич.
— Даже так, по отчеству? — кокетливо заулыбалась девушка. — Так и запишем: рыбка по имени Ваня. Пожалуйста, проходите в третий кабинет.
На пухлом кожаном диванчике уже сидели два пациента. Заплаканная дама держала большую корзинку на коленях. У ног мальчика крутилась моська в вязаной, цыплячьего цвета, кофточке.
— Надо же, — про себя умилился дядя Ваня. — Даже с животными пускают. А в ЦРБ — так сразу штраф полторы тысячи.
Они с женой сами были заядлыми кошатниками. У них в квартире жила ангорка Муся и недавно подобранный на улице, пока безымянный котёнок.
— Входите! — выглянул доктор в голубой медицинской спецовке и колпаке, тоже сама любезность…
Дядя Ваня вышел из больницы, прижимая к животу нарядный глянцевый пакет. В нём лежал подарок для Муси и безымянного котёнка: витаминно-минеральный корм. И — пузырёк с мазью для больного локтя. Врач успокоил:
— Ничего серьёзного. Заживёт как на собаке ваша лапа… то есть рука, конечно.
— Ц, ц, ц, — цокнул языком дядя Ваня. Оглянулся на вывеску, которую не заметил в тени деревьев.
В который раз подивился, сокрушённо качнул головой: «Надо же. Это кому рассказать — не поверят. Анекдот. Человеческую больницу с ветеринарной перепутать».
Снова вынул из кармана солидную, чёрную с золотом, визитку. Для себя он решил, что впредь будет лечиться только здесь.
Правда, в аптеку всё же придётся ходить человеческую. А жаль. Там, в отличие от этой, постоянным посетителям хороших скидок и маленьких приятных подарков не делают.
Мой сын Иван
Когда его уводили, он оглянулся. Точно так, вытягивая шею, он искал меня взглядом, когда в первый садиковский день нянька равнодушно взяла его за маленькую ручонку и повела в группу.
Он выглядел таким напуганным и потерянным. Покорно засеменил пухлыми ножками в беленьких носочках следом за чужой, равнодушной, твёрдой и неизбежной, как судьба, женщиной.
Ванюшка был домашним, ручным ребёнком и не мог поверить в происходящее. В то, что мама, с которой они минуты не могли жить друг без друга, — вот так добровольно предала его! Оставила! Бросила!! Ушла до вечера! А может, навсегда?!
И сейчас, спустя 25 лет, в его взрослых глазах метались растерянность, недоумение… Надежда до последнего, что мама спасёт, что-нибудь придумает — она же сильная, она мама…
Адвокат — ровесник сына. Весь такой благополучный, излучающий уверенность, энергию. В стильном светлом костюме (почему они все любят светлые костюмы?), укладывал бумаги в новенький кожаный портфель. Заученно успокаивал, что «будем бороться» — а сам нетерпеливо поглядывал на сверкающие часы, величиной с блюдце, не помещающиеся под крахмальную манжету. Из вежливости не включал на громкость телефоны: они у него вибрировали и жужжали всюду: в карманах, в портфеле.
Это был модный, безумно дорогой адвокат, Анна занимала на него большие деньги. Вышла на него по наводке: огромная клиентура, запанибрата с судьями, много выигранных дел… Но не в этот раз — не повезло.
Адвокат ещё раз, рассеянно охлопывая ладонями скрипучую, пахучую кожу портфеля, повторил, что «не опускаем рук, будем бороться». Попрощался и с облегчением поспешил прочь пружинистым шагом, одновременно отвечая по трём телефонам. Ему что: выиграл дело — заплатили, не выиграл — тоже заплатили.
А Анна осталась один на один с бедой.
«Милый, милый Ванюша!
Ещё раз прости за мою вчерашнюю бестактность. Но!
Сыночка моя, самостоятельность нужно доказывать на посторонних людях, а не на маме. Не над той ты размахиваешь картонным мечом….»
Оба они были горячи. Из-за одного брошенного по телефону слова — вспыхивали, ссорились, дулись.
Анна придумала: они будут писать друг другу электронные письма. Оба прочтут, прокрутят-переварят прочитанное, задумаются. Начнут отвечать — для начала мысленно, обкатывая каждое слово, осторожно, чтобы не причинить другому боль. Следуя правилу: в споре аргументы должны быть твёрды, а слова мягки.
Будут докапываться до сути. Главное: сформулировать не следствие, а первопричину.
Так и выходило: через день-другой сын звонил. И они уже проговаривали («препарировали») ситуацию спокойно, отстранённо. Внимательно и дружелюбно вели диалог. Анна говорит — сын слушает, помалкивает. Сын говорит — Анна впитывает.
Не рваться в бой, а слышать и понимать друг друга — этому тоже пришлось учиться. Не уподобляться толстовской барыне, помнящей, что
Анна приводила в пример (на помощь приходил тот же Толстой) Хаджи Мурата, с его подкупающей, редчайшей, обаятельной чертой характера. Он не только внимательно выслушивал собеседника до конца, но даже некоторое время, почтительно подавшись вперёд, выжидал: не сочтёт ли тот добавить к сказанному что-нибудь ещё?
Анне, например, не нравилось в сыне его отношение к друзьям. Пылкое, идеализированное — слишком много места занимала в его холостой жизни эта дружба.
Какая там дружба. Так, необременительное приятельство: ироничные беседы, трёп ни о чём за стаканом виски. Тренировки в фитнес-клубе, редкая гульба в парке, походы в кино и кафе. На той неделе китайская кухня, на этой кавказская, на будущей — итальянская. Шла небрежная игра в эдакое «жизнь удалась». Называли друг друга «три мушкетёра».
Мать и сын созванивались два раза в неделю. Однажды Анна его надолго потеряла. «Абонент отключён или находится вне зоны доступа».
И так с семи вечера до половины двенадцатого ночи. У Анны сразу, в самых страшных предчувствиях, покраснели и набрякли глаза.
Ах, зачем, зачем она советовала Ивану обходить стороной центральные улицы?! Страшно загазованные, тонувшие в чёрном едком дыму от автобусов. Чем они там их заправляют?! Как выпускает на улицы потребнадзор?! Хотела как лучше: чтоб не дышал свинцом, бензпиреном и прочими дорожными ядами.
— Детка, старайся ходить дворами, аллеями, скверами. Хоть чуть-чуть проветривай бронхи.
Ага. Дворами. Аллеями. С наступлением тёмных дней она пришила светоотражательные полоски на рюкзак.
— Мам, ну что ты как маленькому.
— Зато под машину не попадёшь. Носятся взбесившиеся дебилы по дорогам. Вспомни, в какой стране ты живёшь… Не уехал за кордон в своё время, когда была возможность…
— Мам, сколько можно.
Итак, бросающиеся в глаза, в свете фонарей, блестящие полоски. Два-три ополоумевших без дозы наркоши выследят, подкараулят, выскочат из-за кустов с монтировкой.
У знакомой недавно напали на сына в подъезде, проломили голову. Из-за трёхсот рублей. Что характерно, грабителя не нашли. Говорили, что это был «свой», прикормленный нарик, наживка. На него отдел по борьбе с наркотиками ловил ширяльщиков, мелкую рыбку «для отчётности».
Парень три дня пролежал в коме. Очнулся, схватил мать за руки: «Мама, ведь я буду жить?!». Только это и успел сказать — и умер. Хороший парень, скромняга, отличник, жениться собирался.
А это спившееся, обколотое быдло живёт и размножается в геометрической прогрессии. Исправно, с перевыполнением плана, пополняет контингент детдомов, тюрем, психушек и инвалидных интернатов.
Ускоренными темпами идёт естественный отбор. Вернее, противоестественный: в обратную сторону. Направленный на внутреннее уничтожение страны: чтобы захлебнулась в таких вот человеческих отбросах.
Итак, телефон сына молчал. Анна набрала номер одного «мушкетёра». Не отвечает. Набрала второго: отключено. Анна выпила таблетку от головной боли. Потом от давления. Потом таблетку феназепама. Держалась за сердце, мерила комнату крупными шагами по диагонали.
В половине двенадцатого телефон, как ни в чём не бывало, ожил. Молодой, свежий, оживлённый, даже чересчур оживлённый голос сына. Анна догадалась: слегка пьяный.
Попросил прощения. Забыл он, видите ли, поставить мобильник на зарядку. А они переселяли друга Петю с квартиры на квартиру. Весело рассказывал: таскали мебель, телевизор, стиралку. Ох, и намучились — стиралку втроём на шестой этаж!
С его остеохондрозом! С хроническим давлением 160 на 90! С его близорукостью и угрозой отслаивания сетчатки!
Анна жалеет сына: ни разу не заставила грядку вскопать на даче! Инсульт нынче помолодел: разбивает и в тридцать, и в двадцать лет, и на школьной площадке во время физкультуры. Не приведи Бог, тьфу, тьфу, тьфу, случись что — дружок Петюня будет его всю жизнь возить на коляске и менять памперсы?! На неё, Анну, всё и ляжет, потому что какая мать бросит сына?
— Так бы и говорила, что волнуешься не обо мне, а о себе, — с обидой сказал сын. — Что придётся возиться с овощем. Не волнуйся. Спихнёшь в дом престарелых — и с концами.
И почему, почему он со школы такой?! Родителями пытался командовать — перед дружками хвостом дребезжал. Свистнет кто-то погулять — пусть у семьи планы, пусть на столе стынет Аннино праздничное блюдо — несётся, задрав штаны.
Поделиться книгой: