За полпенни бедный поп,

запел Джек, опасливо озираясь на кочергу, которой отец обычно мешал угли,

Ладно выстругает гроб,

За полмерки овсеца

Закопает мертвеца...

- Ловко! - заявил малый, с любопытством поглядывая на Джека. - Неужто это ты сам сложил такую песенку?

- Сам! Да и что здесь такого? - ответил смущенно Джек. - Когда мы тут сидим по воскресеньям, один начнет, другой прибавит слово, и пойдет, и пойдет...

- Сам, сам сложил, - перебил мальчика отец, с гордостью хлопая его по плечу. - Это он пошел в свою бабку - мою покойную тещу. Та, бывало, как заведет сказку или песню, тут тебе и о короле Артуре, и о рыцарях, и о феях...

- Что там феи и рыцаря! - сказал малый с пренебрежением. - Вот про попа - это нужно было уметь придумать! Да, он у тебя парень хоть куда. И чем только ты его кормишь? Смотри, какой он у тебя статный и румяный! Можно подумать, что он получает по воскресеньям молоко и мясо...

И все, даже дети, засмеялись его шутке.

Мяса и молока Джим Строу не мог, понятно, предложить своему гостю, но его накормили славным, поджаренным на кирпичах ячменным хлебцем, и выпил парень с полпинты пива, не меньше. А теперь нужно было собираться в путь.

Долго совещались хозяева с гостем и под конец порешили, что в Эссекс парню возвращаться не с руки. Его возьмут на поденную работу, а в Эссексе платят еще меньше, чем в Кенте. Там у господ хватает и бесплатных рук... Если малый переночует здесь еще одну ночь, он сможет завтра отправиться с кузнецом в Кентербери. Поможет, кстати, старому Строу нести мешок с гвоздями и подковами. А в Кентербери собирается много народу, и там легко можно пристроиться. А не то придется податься еще дальше - к Дувру. Такого детину любой капитан наймет и заплатит за четыре месяца вперед!

К вечеру собралась гроза. В доме было душно, и Джек повел гостя ночевать с собой на сеновал.

Как только они легли, грянул гром. В конце сентября это не предвещало ничего доброго, и оба они стали креститься в испуге.

Они долго лежали молча, глядя, как белое и синее пламя шарит по стенам и крыше чердака. Сон развеялся, и они принялись толковать о том о сем. Их разговор разбудил старую Джейн Строу, она поднялась по лесенке, прислушалась и затем, покачав головой, стукнула в дверь.

То, что она услышала, могло бы ее испугать, если бы ей с детства не были знакомы такие разговоры. Но пока человек молод, он весь кипит от гнева, когда видит несправедливость, а потом, с годами, он постепенно остывает.

- Ну что же ты думаешь: мужики с одними палками да луками смогут одолеть лордов? - допытывался Джек у гостя.

- Ты еще молод, - важно ответил малый, - а не то ты слыхал бы о битве при Кресси24. Кто тогда обратил в бегство французских рыцарей? Пехота! А из кого состояла пехота? Из лучников! А кто такие лучники? Да такие же мужики, как мы с тобой!

Сердце Джека громко забилось в груди.

"Если б не йомен25 в зеленой куртке..." - вспомнилась ему песня. Но нет, не следует слишком доверять песням и сказкам...

- А ты был при этом? - спросил он насмешливо.

- Я-то не был, - почесываясь, ответил малый, - но отец мой в ту пору возил песок...

- Сладки гусиные лапки! - перебил его Джек басом, поудобнее устраиваясь на сене.

Это была любимая поговорка его отца: "Сладки гусиные лапки!" - "А ты их едал?" - "Да я не едал, но наш дядька видал, как их бейлиф едал; говорит, что сладки".

Парня взорвало.

- Ты рыжий кентский дурак! - сказал он. - Эх, беда, что Брентвуд так далеко от моря! Мы на вашем месте захватили бы уже не один корабль и тогда ударили бы на господ с суши и с моря!

Вот в это-то время старая Джейн Строу и постучала в дверь.

Оба замолчали, и через несколько минут гость захрапел.

Джек лежал с закрытыми глазами, и сердце его билось так сильно, что казалось - в груди его не одно, а целая дюжина сердец.

Конечно, малый говорит правду. Разве это справедливо, что господа едят, пьют и живут в свое удовольствие, топчут мужицкий хлеб, загораживают реки, запрещают мужикам иметь свои мельницы, а когда к ним привезешь зерно, они половину берут за помол...

Время еще не пришло, говорит гость. Глупости! Вот сейчас как раз самое время заварить кашу. Дворяне сражаются во Франции; какой замок ни возьми там только дети, женщины и старики да горсточка слуг. О таком, как Друриком, и говорить не приходится - мост спускают и поднимают только для важности, а ров вокруг замка можно перейти вброд. Но даже в Рочестере, в Бёрли, в Ковенайте сейчас не больше десятка вооруженных людей. Какого же времени еще надо ждать? Да и где его искать, этого малого, когда пробьет час? Ведь никто даже не спросил его имени...

- Послушай-ка, - сказал Джек, расталкивая гостя, - а как тебя звать, а?

- Уолтер Тайлер, - ответил тот, моментально просыпаясь. - Так и спросишь Уота Тайлера26, сына того кровельщика, что перекрывал церковь в Брентвуде.

- Ну, все-таки, как ты думаешь, много у вас в Эссексе найдется таких, что и сейчас пошли бы за тобой? - спросил Джек шепотом.

- Да и сейчас пошло бы человек тридцать, не меньше, - ответил тот, и в темноте глаза его блестели, как у рыси.

- Считай тридцать один, - важно сказал Джек. - В кожаной куртке, с луком, с четырьмя стрелами я явлюсь к тебе по первому твоему зову.

Глава IV

Как хорошо рано утром становиться за наковальню!

Бом! - ударял Джек молотом, и далеко из-за леса кто-то отвечал: бом!.. Это он подал сигнал к тревоге, и из-за леса отозвался его подручный.

Бом, бом, бом! - бил он изо всех сил, и воздух вокруг гудел, как колокол.

Тогда мальчик выходил на порог и смотрел вдаль. Нет, не в сторону Друрикома, а туда, где вдалеке, как море, синел лес.

Нагретый воздух, колеблясь, поднимался над зелеными холмами Кента, и Джеку казалось, что лес, колеблясь, поднимается кверху, что это не лес, а это навстречу ему движется отряд храбрых йоменов.

"Тех самых, которые спешили французских рыцарей, - думал мальчик, вспоминая ночной разговор, - славных йоменов в зеленых куртках, с луками в руках. Тех, про которых сложили песню:

Если б не йомен в зеленой куртке,

Не гнутая палка27 с гусиным пером,

Враг бы Англию слопал, как муху,

И лордов, и джентри28, и все их добро".

Отец вчера с вечера велел ему перебрать весь хлам в сарае и сбить ржу со старого железа, и Джек старательно выполнил эту работу. Но почему так долго спят малыши? И где это замешкалась мать?

Работая в будние дни с отцом, Джек корзинами должен был таскать уголь, раздувать мехи, подавать отцу то молот, то клещи, а малыши только завистливо следили за ним издали. После того как Филю выжгло глаз искрой, отец запретил им даже подходить к наковальне.

Но где же, наконец, вся детвора? Даже девчонок не слышно за домом.

Нужно пойти накосить травы, но этим гораздо веселее заниматься, когда за тобой топочут быстрые ножки и когда тебе помогают прилежные ручки.

Однако, прежде чем выйти из дому, необходимо взглянуть на свою сокровищницу - все ли в порядке? Не разнюхал ли о ее существовании кто-нибудь из врагов?

Джек раздвинул кусты бузины и в яме нащупал свой длинный белый лук. Сейчас не время этим заниматься, но мальчик не мог себе отказать в удовольствии подержать в руках это благородное оружие.

И вдруг, оглянувшись, он увидел, что, быстро перескакивая через плетни и канавы, к нему во весь дух скачет вся ватага: Филь, Том, Лиззи, а впереди всех маленькая Энни с развевающимися по ветру белыми волосами.

Джек вернулся к навесу и, не выпуская из рук лука, с самым озабоченным видом стал рыться в железном хламе.

- Ой, Джек! Ой, Джек! - кричала, пробегая через двор, маленькая Энни. - Ой, Джек, ты не знаешь, что случилось!

- В чем дело? - спросил Джек, на минуту теряя свой гордый вид. - Где мать?

- Ой, на дороге! Там на ослике сидит леди...

- Что ты болтаешь, что за леди?

- Мать все знает, и Филь, и Том, и Лиззи! Ей-богу, я не вру! - чуть не плача, твердила Энни. - Маленькая леди... Ругается она, как паромщик!

В это время подоспели остальные.

- Ой, Джек! - в восторге кричали они. - Иди сейчас же на дорогу! Тебя зовет леди! Ей-богу, она ругается, как паромщик дядя Эшли!

- Пусть говорит кто-нибудь один! - приказал Джек. И так как за детьми, вытирая рукавом красное, потное лицо, подходила сама Джейн Строу, он нетерпеливо повернулся к ней: - В чем дело, мать?

- Лиззи и Энни играли на дороге, - сказала жена кузнеца, садясь в тень и обмахиваясь юбкой. - Вдруг видят: едет на ослике леди, а ослик не идет, и она его бьет палкой. Она их спрашивает, не видели ли они чужого малого в желтой куртке. Они испугались и молчат. Она стала кричать. Тогда они еще больше испугались и побежали за мной. Я прибегаю и вижу: на ослике сидит маленькая леди, в точности как наша из замка, только красивая...

- Как богоматерь! - вставила Лиззи.

- Да, и она мне говорит: "Не видела ли ты, женщина, малого в желтой куртке? Это его осел". А я, раз так, говорю: "Видела. Он у нас ночевал". А она говорит: "Позови его". А я ей говорю: "Он пошел со стариком в Кентербери". Тут осел...

- Тут осел начал лягаться, - закричали дети в восторге, - а леди стала ругаться, как паромщик!

- Она кричала: "Проклятое животное, чтоб ты сдохло!" - в восторге взвизгнул Филь. - И осел обязательно сдохнет, потому что сегодня тяжелый день - понедельник.

- И она сломала ветку и колотила осла, а он лягался! - кричали дети хором. - И она сказала, чтобы ты пришел к ней на дорогу!

- Зачем я ей нужен? - сказал Джек сердито. Он одернул на себе куртку. Губы его внезапно пересохли.

- Иди, малый, - сказала мать. - Барышня хочет нам оставить осла. Может, парень еще вернется с отцом - тогда он нам скажет спасибо... А не вернется - нам хуже не будет.

- Ах, чтоб ты лопнул! - услышал Джек, подходя к дороге. И потом: бац-бац! - это наездница лупила осла изо всех сил.

Мальчик раздвинул кусты орешника и глянул на дорогу. Осел вертелся волчком, а всадница, уцепившись обеими руками за поводья, съезжала то на одну, то на другую сторону.

- Беги сюда скорей! - крикнул знакомый голос, и не кто иной, как Джоанна Друриком, повернула к нему кирпичное от натуги и злости лицо. Здравствуй, Джек! Почему ты стоишь как пень?

- Здравствуй, Джоанна, - наконец выговорил мальчик.

Девочка из замка была теперь во много раз красивее, чем тогда, когда они подрались у дороги. Сейчас на ней был пестрый шелк, заколотый на груди серебряной застежкой, тонкие красные кожаные башмаки и кожаные чулки, и на каждом пальце правой руки у нее было надето по кольцу.

Однако она, как видно, нисколько не гордилась.

- Купец, понимаешь ли, не отдал бедному малому осла, - объясняла Джоанна, пока Джек, подойдя ближе, успокаивал животное, похлопывая его по шее. - Тот так просил, что я не могла вытерпеть. Я говорю дяде: "Мы должны отдать осла", а дядя сказал: "Убирайся отсюда ко всем чертям вместе с этим проклятым ослом!" Я пошла и написала парню свидетельство, что он не бродяга...

- Сама написала? - спросил Джек с уважением.

- Ну, не все ли равно - мы написали вместе с Алланом, - сказала Джоанна, чуть смутясь. - Но подписала я сама, ты увидишь - очень красивыми маленькими буквочками. И поставила печать на воске. Сэр Гью хотел у меня вырвать печать, и я укусила его за палец. Потом я в сундуке взяла мамины платья и кольца. В замок я больше не вернусь.

- Куда же ты денешься?

- Я поеду в монастырь и буду там жить, пока не выйду замуж. Что ты сказал?

- Ничего, - пробормотал Джек.

Было решено, что Джек проводит Джоанну до монастыря, а потом возьмет осла к себе. Если вернется слуга купца, Строу отдадут ему животное; если не вернется, то, как сказала старая Джейн, им хуже не будет,

- Я поведу осла под уздцы, - предложил Джек, - а ты сиди и не вставай, потому что за Хельским пустырем такая грязь, что ты потеряешь свои красивые башмачки.

Джоанна посмотрела на него внимательно. В своей кожаной куртке, с высоким луком в руках, он был похож на взрослого.

- Мать-настоятельница у постели умирающего, - объяснила, отворяя ворота, молоденькая послушница29 с лисьей мордочкой. - А ты по какому делу, Джек? - спросила она у сына кузнеца.

- Мальчик со мной, - сказала Джоанна важно. - Когда мать Геновева освободится, доложишь, что ее ждет леди Друриком. Возьми этот узелок. Мы будем гулять по дороге.

Послушница медлила запирать ворота. Ее одолевало любопытство. Дети пошли по дороге, ведя в поводу осла. О чем могла так горячо беседовать леди Друриком с мальчишкой из Дизби?

Послушница выглянула еще раз. Мальчик привязал осла в кустах, снял с себя и расстелил на траве куртку. Девочка села, а он стоял перед нею, опираясь на высокий лук.

Послушница хихикнула и с грохотом захлопнула ворота.

Когда матери Геновеве доложили, что ее дожидается Джоанна Друриком, монахиня со стоном подняла руки ко лбу.

Голова ее горела. Аббатисе за сегодняшнюю ночь так и не пришлось заснуть. Больного привезли на закате, всю ночь он хрипел, метался по постели и ругался на двух языках. Несмотря на то что доктор, ученый монах отец Роланд, запретил ему двигаться, он кричал, чтобы его немедленно везли в замок.

- Пусть этот скряга, - заявил он, задыхаясь и кусая себе от боли руки, - пусть этот скупец, которого называют моим отцом, сам из своего кошелька заплатит носильщикам, священнику и доктору! Мне хочется посмотреть на его физиономию, когда он узнает, что из всех моих имений ему останется только выгон да замок!

- Кому же рыцарь полагает отказать свое имущество? - осторожно спросила настоятельница.

- Черту, дьяволу, бродяге на дороге! - вопил он как одержимый.

- Немедленно пошлите в Уовервилль за нотариусом, - распорядилась мать Геновева.

Пока отец Роланд составлял лекарство, больной должен был двенадцать раз подряд прочитать псалом "Miserere mei Deus!"30. Иначе успокоительное питье не имело бы никакого действия. Потом он выпил лекарство из церковного колокольчика - это немедленно останавливает боль. Затем, осторожно ворочая его жаркое и влажное тело, мать Геновева с отцом Роландом завернули рыцаря в некрашеную шерсть.

- Теперь все будет хорошо, - сказал доктор, но почти в ту же минуту рыцаря стало рвать кровью и желчью и он сделался белее стены.

Отец Роланд был учеником Джона Эрдорна, лондонского медика, который сам обучался своему искусству у славного Джона Гатисдена31, оставившего немало книг и записей своим ученикам. И все это, однако, не помешало рыцарю с ужасными ругательствами прогнать доктора от своей постели.