Детство - русский и английский параллельные тексты

I was pleased that they should talk to me like this, as if I were grown-up; but it was very strange to hear that a man with a beard was still learning,	Было приятно, что они разговаривают со мною, как со взрослым, по как-то странно было слышать, что человек с бородой всё ещё учится, Я спросил:
"What are you learning?" I asked.	- Ты чему учишься?
"Surveying," he replied.	- Межевому делу...
I did not trouble to ask what surveying was.	Мне было лень спросить - что это за дело?
The house seemed to be full of a dull quietness; there was a woolly sort of rustling going on, and I wished that the night would make haste and come.	Дом наполняла скучная тишина, какой-то шерстяной шорох, хотелось, чтобы скорее пришла ночь.
Grandfather stood with his back pressed against the stove, gazing out of the window with a frown. The old green woman was helping mother to pack, grumbling and sighing; and grandmother, who had been tipsy since noon, ashamed on that account, had retired to the attic and shut herself up there.	Дед стоял, прижавшись спиной к печи, и смотрел в окно прищурясь; зелёная старуха помогала матери укладываться, ворчала, охала, а бабушку, с полудня пьяную, стыда за неё ради, спровадили на чердак и заперли там.
Mother went away early the next morning. She held me in her arms as she took leave of me; lifting me lightly off the ground, and gazing into my eyes with eyes which seemed unfamiliar to me, she said as she kissed me:	Мать уехала рано утром на другой день; она обняла меня на прощание, легко приподняв с земли, заглянула в глаза мне какими-то незнакомыми глазами и сказала, целуя:
"Well good-by."	- Ну, прощай...
"Tell him that he has got to obey me," said grandfather gruffly, looking up at the sky which was still rosy.	- Скажи ему, чтобы слушался меня,- угрюмо проговорил дед, глядя в небо, ещё розовое.
"Do what grandfather tells you," said mother, making the sign of the Cross over me.	- Слушайся дедушку,- сказала мать, перекрестив меня.
I expected her to say something else, and I was furious with grandfather because he had prevented her.	Я ждал, что она скажет что-то другое, и рассердился на деда,- это он помешал ей.
They seated themselves in the droshky, and mother was a long time angrily trying to free her skirt which had got caught in something.	Вот они сели в пролётку, мать долго и сердито отцепляла подол платья, зацепившийся за что-то.
"Help her, can't you"? Are you blind?" said grandfather to me. But I could not help I was too wrapped up in my grief.	- Помоги, али не видишь? - сказал мне дед; я не помог, туго связанный тоскою.
Maximov patiently squeezed his long legs, clothed in dark blue trousers, into the droshky, while grandmother put some bundles into his hand. He piled them up on his knees,and keeping them in place with his chin, his white face wrinkled with embarrassment, he drawled:	Максимов терпеливо уставлял в пролётке свои длинные ноги в узких синих брюках, бабушка совала в руки ему какие-то узлы, он складывал их на колени себе, поддерживал подбородком и пугливо морщил бледное лицо, растягивая:
"That 's eno ugh!"	- До-остаточно-о...
In another droshky sat the old green woman with her eldest son, the officer, who was scratching his beard with his sword handle, and yawning.	На другую пролётку уселась зелёная старуха со старшим сыном, офицером,- она сидела, как написанная, а он чесал себе бороду ручкой сабли и позёвывал.

"So you are going to the war?" said grandfather.	- Значит - вы на войну пойдёте? - спрашивал дед.
"I am compelled to go."	- Обязательно!
"A good thing too! . . . we must beat the Turks."	- Дело доброе. Турок надо бить...
They drove off.	Поехали.
Mother turned round several times and waved her handkerchief. Grandmother, dissolved in tears, supporting herself by resting her hand against the wall, also waved her hand. Grandfather wiped away the tears from his eyes and muttered brokenly:	Мать несколько раз обернулась, взмахивая платком, бабушка, опираясь рукою о стену дома, тоже трясла в воздухе рукою, обливаясь слезами, дед тоже выдавливал пальцами слёзы из глаз и ворчал отрывисто:
"No good will come of this."	- Не будет... добра тут... не будет.
I sat on the gate-post and watched the droshky jolting up and down and then they turned the corner and it seemed as if a door in my heart had been suddenly shut and barred.	Я сидел на тумбе, глядя, как подпрыгивают пролётки,- вот они повернули за угол, и в груди что-то захлопнулось, закрылось.
It was very early, the shutters had not been taken from the windows of the houses, the street was empty; I had never seen such an utter absence of life.	Было рано, окна домов ещё прикрыты ставнями, улица пустынна - никогда я не видал её такой мёртво пустой.
In the distance the shepherd could be heard playing irritatingly.	Вдали назойливо играл пастух.
"Come in to breakfast," said grandfather, taking me by the shoulder. "It is evident that your lot is to live with me; so you are beginning to leave your mark on me like the striking of a match leaves on a brick."	- Пойдем чай пить,- сказал дед, взяв меня за плечо.- Видно - судьба тебе со мной жить; так и станешь ты об меня чиркать, как спичка о кирпич!
From morning till night we busied ourselves in the garden; he laid out beds, tied up the raspberry bushes, stripped the lichen off the apple trees, and killed the caterpillars, while I went on building and decorating my dwelling.	С утра до вечера мы с ним молча возились в саду; он копал гряды, подвязывал малину, снимал с яблонь лишаи, давил гусеницу, а я всё устраивал и украшал жилище себе.
Grandfather cut off the end of the burnt beam, made sticks out of it, and stuck them in the earth, and I hung my bird-cages on them; then I wove a close netting with the dried grass, and made a canopy over the seat to keep off the sun and the dew. The result was very satisfactory.	Дед отрубил конец обгоревшего бревна, воткнул в землю палки, я развесил на них клетки с птицами, сплёл из сухого бурьяна плотный плетень и сделал над скамьёй навес от солнца и росы,- у меня стало совсем хорошо.
"It is very useful," said grandfather, "for you to learn how to make the best of things for yourself."	Дед говорил: - Это очень полезно, что ты учишься сам для себя устраивать как лучше.
I attached great importance to his words.	Я очень ценил его слова.
Sometimes he lay down on the seat, which I had covered with turf, and taught me, very slowly, as if he had a difficulty in finding words.	Иногда он ложился на седалище, покрытое мною дёрном, и поучал меня не торопясь, как бы с трудом вытаскивая слова:
"Now you are cut right off from your mother; other children will come to her, and they will be more to her than you are.	- Теперь ты от матери отрезан ломоть, пойдут у неё другие дети, будут они ей ближе тебя.
And grandmother there she has taken to drink."	Бабушка вот пить начала.

He was silent for a long time as if he were listening to something; then again he unwillingly let fall gloomy words:	Долго молчит, будто прислушиваясь,- снова неохотно роняет тяжёлые слова.
"This is the second time she has taken to drink; when Michael went for a soldier she started to drink too.	- Это она второй раз запивает,- когда Михайле выпало в солдаты идти она тоже запила.
And the old fool persuaded me to buy his discharge. .	И уговорила меня, дура старая, купить ему рекрутскую квитанцию.
He might have turned out quite differently if he had gone for a soldier . . . .	Может, он в солдатах-то другим стал бы...
Ugh! . . . You . . .!	Эх вы-и...
I shall be dead soon that means that you will be left alone . . . all on your own . . . to earn your living. Do you understand"? . . .	А я скоро помру. Значит - останешься ты один, сам про себя - весь тут, своей жизни добытчик -понял?
Good! . . .	Ну, вот.
You must learn to work for yourself . . . and don't give way to others!	Учись быть самому себе работником, а другим -не поддавайся!
Live quietly, peaceably and uprightly.	Живи тихонько, спокойненько, а - упрямо!
Listen to what others say, but do what is best for yourself."	Слушай всех, а делай как тебе лучше...
All the summer, except, of course, when the weather was bad, I lived in the garden, and on warm nights I even slept out there on a piece of felt which grandmother had made me a present of; not infrequently she slept in the garden herself, and bringing out a bundle of hay, which she spread out close to my couch, she would lie down on it and tell me stories for a long time, interrupting her speech from time to time by irrelevant remarks:	Всё лето, исключая, конечно, непогожие дни, я прожил в саду, тёплыми ночами даже спал там на кошме, подаренной бабушкой; нередко и сама она ночевала в саду, принесёт охапку сена, разбросает его около моего ложа, ляжет и долго рассказывает мне о чём-нибудь, прерывая речь свою неожиданными вставками:
"Look! . . . A star fell then!	- Гляди - звезда упала!
That is some pure soul suffering ... a mother thinking of earth!	Это чья-нибудь душенька чистая встосковалась, мать-землю вспомнила!
That means that a good man or woman has just been bom."	Значит - сейчас где-то хороший человек родился.
Or she would point out to me:	Или указывала мне:
"There's a new star appeared; look!	- Новая звезда взошла, глянь-ко!
It looks like a large eye. . . .	Экая глазастая!
Oh, you bright creature of the sky! . . .	Ох ты, небо-небушко, риза богова светлая...
You holy ornament of God! . . ."	Дед ворчал:
"You will catch cold, you silly woman!" grandfather would growl, "and have an apoplectic fit.	- Простудитесь, дурачьё, захвораете, а то пострел схватит.
Thieves will come and kill you."	Воры придут, задавят...

Sometimes, when the sun set, rivers of light streamed across the sky, looking as if they were on fire, and red-gold ashes seemed to fall on the velvety-green garden; then everything became perceptibly a shade darker, and seemed to grow larger to swell, as the warm twilight closed round. Tired of the sun, the leaves drooped, the grass bowed its head; everything seemed to be softer and richer, and gently breathed out various odors as soothing as music. And music there was, too, floating from the camps in the fields, where they were playing spasmodically.	Бывало - зайдёт солнце, прольются в небесах огненные реки и - сгорят, ниспадёт на бархатную зелень сада золотисто-красный пепел, потом всё вокруг ощутимо темнеет, ширится, пухнет, облитое тёплым сумраком, опускаются сытые солнцем листья, гнутся травы к земле, всё становится мягче, пышнее, тихонько дышит разными запахами, ласковыми, как музыка,- и музыка плывёт издали, с поля: играют зорю в лагерях.
Night came, and with it there came into one's heart something vigorous and fresh, like the loving caress of a mother; the quietness softly smoothed one's heart with its warm, rough hands, and all that ought to be forgotten all the bitterness, the fine dust of the day was washed away.	Ночь идёт, и с нею льётся в грудь нечто сильное, освежающее, как добрая ласка матери, тишина мягко гладит сердце тёплой, мохнатой рукою, и стирается в памяти всё, что нужно забыть, вся едкая, мелкая пыль дня.
It was enchanting to lie with upturned face watching the stars flaming in the infinite profundity of the sky a profundity which, as it stretches higher and higher, opens out a new vista of stars; to raise yourself lightly from the ground and how strange! either the earth has grown smaller before your eyes, or you yourself, grown wonderfully big, are being absorbed into your surroundings.	Обаятельно лежать вверх лицом, следя, как разгораются звёзды, бесконечно углубляя небо; эта глубина, уходя всё выше, открывая новые звёзды, легко поднимает тебя с земли, и - так странно - не то вся земля умалилась до тебя, не то сам ты чудесно разросся, развернулся и плавишься, сливаясь со всем, что вокруг.
It grows darker and quieter every moment, but there is a succession of minute, hardly perceptible, prolonged sounds, and each sound whether it be a bird singing in its sleep, or a hedgehog running along, or a human voice softly raised somewhere differs from the sounds of daytime, and has something peculiarly its own, amorously underlying its sensitive quietness.	Становится темнее, тише, но всюду невидимо протянуты чуткие струны, и каждый звук - запоёт ли птица во сне, пробежит ли ёж, или где-то тихо вспыхнет человечий голос - всё особенно, не по-дневному звучно, подчёркнутое любовно чуткой тишиной.
A harmonium is being played somewhere, a woman's laugh rings out, a sword rattles on the stone flags of the pavement, a dog yelps but all these sounds are nothing more than the falling of the last leaves of the day which has blossomed and died.	Проиграла гармоника, прозвучал женский смех, гремит сабля по кирпичу тротуара, взвизгнула собака - всё это не нужно, это падают последние листья отцветшего дня.
Sometimes in the night a drunken cry would suddenly rise from the field or the street, and the sound of some one running noisily; but this was a common occurrence, and passed unheeded.	Бывали ночи, когда вдруг в поле, на улице вскипал пьяный крик, кто-то бежал, тяжко топая ногами,- это было привычно и не возбуждало внимания.
Grandmother never slept long, and as she lay with her head resting on her folded arms, she would begin, at the slightest hint, to tell me a story, obviously not caring whether I was listening to her or not.	Бабушка не спит долго, лежит, закинув руки под голову, и в тихом возбуждении рассказывает что-нибудь, видимо, нисколько не заботясь о том, слушаю я её или нет.
She was always able to choose stories which would make the night still more precious and beautiful to me.	И всегда она умела выбрать сказку, которая делала ночь ещё значительней, ещё краше.

Under the influence of her measured flow of words I insensibly sank into slumber, and awoke with the birds; the sun was looking straight into my eyes, and, warmed by his rays, the morning air flowed softly round us, the leaves of the apple tree were shaking off the dew, the moist green grass looked brighter and fresher than ever, with its newly acquired crystal transparency, and a faint mist floated over it.	Под её мерную речь я незаметно засыпал и просыпался вместе с птицами; прямо в лицо смотрит солнце, нагреваясь, тихо струится утренний воздух, листья яблонь стряхивают росу, влажная зелень травы блестит всё ярче, приобретая хрустальную прозрачность, тонкий парок вздымается над нею. В сиреневом небе растёт веер солнечных лучей, небо голубеет.
High up in the sky, so high as to be invisible, a lark sang, and all the colors and sounds produced by the dew evoked a peaceful gladness, and aroused a desire to get up at once and do some work, and to live in amity with all living creatures.	Невидимо высоко звенит жаворонок, и все цвета, звуки росою просачиваются в грудь, вызывая спокойную радость, будя желание скорее встать, что-то делать и жить в дружбе со всем живым вокруг.
This was the quietest and most contemplative period of my whole life, and it was during this summer that the consciousness of my own strength took root and developed in me.	Это было самое тихое и созерцательное время за всю мою жизнь, именно этим летом во мне сложилось и окрепло чувство уверенности в своих силах.
I became shy and unsociable, and when I heard the shouts of the Ovsyanikov children I had no desire to go to them; and when my cousins came, I was more than a little annoyed, and the only feeling they aroused in me was the fear lest they should destroy my structure in the garden the first work I had ever done by myself.	Я одичал, стал нелюдим; слышал крики детей Овсянникова, но меня не тянуло к ним, а когда являлись братья, это нимало не радовало меня, только возбуждало тревогу, как бы они не разрушили мои постройки в саду - моё первое самостоятельное дело.
Grandfather's conversation, drier, more querulous, and more doleful every day, had lost all interest for me.	Перестали занимать меня и речи деда, всё более сухие, ворчливые, охающие.
He had taken to quarreling with grandmother frequently, and to turn her out of the house, when she would go either to Uncle Jaakov's or to Uncle Michael's.	Он начал часто ссориться с бабушкой, выгонял её из дома, она уходила то к дяде Якову, то - к Михаилу.
Once she stayed away for several days and grandfather did all the cooking himself, burned his hands, roared with pain, swore, and smashed the crockery, and developed a noticeable greediness.	Иногда она не возвращалась домой по нескольку дней, дед сам стряпал, обжигал себе руки, выл, ругался, колотил посуду и заметно становился жаден.
Sometimes he would come to my hut, make himself comfortable on the turfy seat, and after watching me in silence for some time, would ask abruptly:	Иногда, приходя ко мне в шалаш, он удобно усаживался на дёрн, следил за мною долго, молча и неожиданно спрашивал:
"Why are you so quiet?"	- Что молчишь?
"Because I feel like it.	- Так.
Why?'	А что?
Then he would begin his sermon:	Он начинал поучать:
"We are not gentlefolk.	- Мы - не баре.
No one takes the trouble to teach us.	Учить нас некому.
We have got to find everything out for ourselves.	Нам надо всё самим понимать.
For other folk they write books, and build schools; but no time is wasted on us.	Для других вон книги написаны, училища выстроены, а для нас ничего не поспело.

We have to make our own way."	Всё сам возьми...
And he fell into a brooding silence sitting motionless, oblivious, till his presence became almost oppressive.	И задумывался, засыхал, неподвижный, немой, почти - жуткий.
He sold the house in the autumn, and not long before the sale he exclaimed abruptly one morning, over his tea:	Осенью он продал дом, а незадолго до продажи, вдруг, за утренним чаем, угрюмо и решительно объявил бабушке:
"Well, Mother, I have fed and clothed you fed and clothed you but the time has come for you to earn your own bread."	- Ну, мать, кормил я тёбя, кормил - будет! Добывай хлеб себе сама.
Grandmother received this announcement quite calmly, as if she had been expecting it a long time.	Бабушка отнеслась к этим словам совершенно спокойно, точно давно знала, что они будут сказаны, и ждала этого.
She reached for her snuff-box in a leisurely manner, charged her spongy nose, and said:	Не торопясь достала табакерку, зарядила свой губчатый нос и сказала:
"Well, that's all right!	- Ну, что ж!
If it is to be like that, so let it be."	Коли - так, так - эдак...
Grandfather took two dark rooms in the basement of an old house, at the foot of a small hill.	Дед снял две тёмные комнатки в подвале старого дома, в тупике, под горкой.
When we went to this lodging, grandmother took an old bast shoe, put it under the stove, and, squatting on her heels, invoked the house-demon:	Когда переезжали на квартиру, бабушка взяла старый лапоть на длинном оборе, закинула его в подпечек и, присев на корточки, начала вызывать домового:
"House-demon, family-demon, here is your sledge; come to us in our new home, and bring us good luck."	- Домовик-родовик,- вот тебе сани, поезжай-ко с нами на новое место, на иное счастье...
Grandfather looked in at the window from the yard, crying:	Дед заглянул в окно со двора и крикнул:
"I will make you smart for this, you heretic!	- Я те повезу, еретица!
You are trying to put me to shame."	Попробуй осрами-ка меня...
"Oie! Take care that you don't bring harm to yourself, Father," said grandmother seriously; but he only raged at her, and forbade her to invoke the house-demon.	- Ой, гляди, отец, худо будет,- серьёзно предупредила она, но дед освирепел и запретил ей перевозить домового.
The furniture and effects were sold by him to a second-hand dealer who was a Tartar, after three days' bargaining and abuse of each other; and grandmother looked out of the window, sometimes crying and sometimes laughing, and exclaiming under her breath:	Мебель и разные вещи он дня три распродавал старьёвщикам-татарам, яростно торгуясь и ругаясь, а бабушка смотрела из окна и то плакала, то смеялась, негромко покрикивая:
"That 's right! Drag them about.	- Тащи-и!
Smash them."	Ломай...
I was ready to weep myself as I mourned for my garden and my little hut.	Я тоже готов был плакать, жалея мой сад, шалаш.

We journeyed thither in two carts, and the one wherein I was placed, amongst various utensils, jolted alarmingly, as if it were going to throw me out then and there, with a part of the load.	Переезжали на двух телегах, и ту, на которой сидел я, среди разного скарба, страшно трясло, как будто затем, чтобы сбросить меня долой.
And for two years, till close upon the time of my mother's death, I was dominated with the idea that I had been thrown out somewhere.	И в этом ощущении упорной, сбрасывающей куда-то тряски я прожил года два, вплоть до смерти матери.
Soon after the move mother made her appearance, just as grandfather had settled down in his basement, very pale and thin, and with her great eyes strangely brilliant.	Мать явилась вскоре после того, как дед поселился в подвале, бледная, похудевшая, с огромными глазами и горячим, удивлённым блеском в них.
She stared just as if she were seeing her father and mother and me for the first time, just stared, and said nothing; while my stepfather moved about the room, whistling softly, and clearing his throat, with his hands behind his back and his fingers twitching.	Она всё как-то присматривалась, точно впервые видела отца, мать и меня, присматривалась и молчала, а вотчим неустанно расхаживал по комнате, насвистывая тихонько, покашливая, заложив руки за спину, играя пальцами.
"Lord! how dreadfully you have grown," said mother to me, pressing her hot hands to my cheeks.	- Господи, как ты ужасно растёшь! - сказала мне мать, сжав горячими ладонями щёки мои.
She was dressed unattractively in a full brown dress, and she looked very swollen about the stomach.	Одета она была некрасиво - в широкое, рыжее платье, вздувшееся на животе.
My stepfather held out his hand to me.	Вотчим протянул мне руку.
"How do you do, my lad?	- Здравствуй, брат!
How are you getting on?"	Ну, как ты, а?
Then sniffing the air, he added:	Понюхал воздух и сказал:
"Do you know it is very damp down here?"	- А знаете - у вас очень сыро!
They both looked worn out, as if they had been running for a long time; their clothes were in disorder, and soiled, and all they wanted, they said, was to lie down and rest.	Оба они как будто долго бежали, утомились, всё на них смялось, вытерлось, и ничего им не нужно, а только бы лечь да отдохнуть.
As they drank some tea with an air of constraint, grandfather, gazing at the rain-washed windows, asked:	Скучно пили чай, дедушка спрашивал, глядя, как дождь моет стекло окна:
"And so you have lost everything in a fire?"	- Стало быть - всё сгорело?
"Everything!" answered my stepfather in a resolute tone. "We only escaped ourselves by good luck."	- Всё,-решительно подтвердил вотчим.- Мы сами едва выскочили...
"So!...	- Так.
A fire is no joke."	Огонь не шутит.
Leaning against grandmother's shoulder, my mother whispered something in her ear, and grandmother blinked as if the light were in her eyes.	Прижавшись к плечу бабушки, мать шептала что-то на ухо ей,- бабушка щурила глаза, точно в них светом било.
The air of constraint grew more noticeable.	Становилось всё скучнее.
Suddenly grandfather said very clearly, in a cool, malicious tone:	Вдруг дед сказал ехидно и спокойно, очень громко:

"The rumor which came to my ears, Eugen Vassilev, my good sir, said that there was no fire, but that you simply lost everything at cards."	- А до меня слух дошёл, Евгений Васильев, сударь, что пожара-то не было, а просто ты в карты проиграл всё...
There was a dead silence, broken only by the hissing of the samovar and the splashing of the rain against the window-panes; at length mother said in a persuasive tone:	Стало тихо, как в погребе, фыркал самовар, хлестал дождь по стёклам, потом мать выговорила:
"Papasha "	- Папаша...
"What do you mean 'papasha'?" cried grandfather in a deafening voice. "What next?	- Что-о, папаша-а? - оглушительно закричал дед.-Что ещё будет?
Didn't I tell you that a person of thirty does not go well with one of twenty years'? . . .	Не говорил я тебе: не ходи тридцать за двадцать?
There you are . . . and there he is cunning rogue!	Вот тебе,- вон он - тонкий!
A nobleman! . . .	Дворянка, а?
What? . . . Well, little daughter?'	Что, дочка?
They all four shouted at the tops of their voices, and my stepfather shouted loudest of all.	Закричали все четверо, громче всех вотчим.
I went out to the porch and sat on a heap of wood, stupefied by my amazement at finding mother so changed, so different from what she used to be.	Я ушёл в сени, сел там на дрова и окоченел в изумлении: мать точно подменили, она была совсем не та, не прежняя.
This fact had not struck me so forcibly when I was in the room with her, as it did now in the twilight with the memory of what she had been clearly before my mind.	В комнате это было меньше заметно, но здесь, в сумраке, ясно вспомнилось, какая она была раньше.
Later on, though I have forgotten the circumstances connected with it, I found myself at Sormova, in a house where everything was new; the walls were bare and hemp grew out of the chinks between the beams, and in the hemp were a lot of cockroaches.	Потом, как-то не памятно, я очутился в Сормове, в доме, где всё было новое, стены без обоев, с пенькой в пазах между бревнами и со множеством тараканов в пеньке.
Mother and my stepfather lived in two rooms with windows looking on to the street, and I lived with grandmother in the kitchen, which had one window looking out on the roof.	Мать и вотчим жили в двух комнатах, на улицу окнами, а я с бабушкой - в кухне, с одним окном на крышу.
On the other side of the roof the chimneys of a factory rose up to the sky, belching forth a thick smoke, and the winter wind blew this smoke over the entire village; and our cold rooms were always filled with the odor of something burning.	Из-за крыш чёрными кукишами торчали в небо трубы завода и густо, кудряво дымили, зимний ветер раздувал дым по всему селу; всегда у нас, в холодных комнатах, стоял жирный запах гари.
Early in the morning the wolves howled:	Рано утром волком выл гудок:
"Khvou ou ou ou!"	- Хвоу, оу, оу-у...
By standing on a stool one could see through the top window-pane, across the roof, the gate of the factory lit up by lanterns, half-open like the black, toothless mouth of an old beggar, and a crowd of little people crawling into it.	Если встать на лавку, то в верхние стёкла окна, через крыши, видны освещённые фонарями ворота завода, раскрытые, как беззубый чёрный рот старого нищего,- в него густо лезет толпа маленьких людей.

At noon the black lips of the gate again opened and the factory disgorged its chewed-up people, who flowed along the street in a black stream till a rough, snowy wind came flying along and drove them into their houses.	В полдень снова гудок; отваливались чёрные губы ворот, открывая глубокую дыру, завод тошнило пережёванными людями, чёрным потоком они изливались на улицу, белый, мохнатый ветер летал вдоль улицы, гоняя и раскидывая людей по домам.
We very seldom saw the sky over the village; from day to day, over the roofs of the houses, and over the snow-drifts sprinkled with soot, hung another roof, gray and flat, which crushed the imagination, and blinded one with its overwhelming drabness.	Небо было видимо над селом очень редко: изо дня в день над крышами домов, над сугробами снега, посоленными копотью, висела другая крыша, серая, плоская, она притискивала воображение и ослепляла глаза своим тоскливым одноцветом.
In the evenings a dim red glow quivered over the factory, lighting up the chimney-pots, and making the chimneys look, not as if they rose from the earth to the sky, but as if they were falling to the earth from that smoky cloud; and as they fell they seemed to be breathing out flames, and howling.	Вечерами над заводом колебалось мутно-красное зарево, освещая концы труб, и было похоже, что трубы не от земли к небу поднялись, а опускаются к земле из этого дымного облака,- опускаются, дышат красным и воют, гудят.
It was unbearably tedious to look at all this, and the monotony of it preyed evilly on my heart.	Смотреть на всё это было невыносимо тошно, злая скука грызла сердце.
Grandmother did the work of a general servant, cooked, washed the floors, chopped wood, and fetched water from morning till night, and came to bed weary, grumbling, and sighing.	Бабушка работала за кухарку - стряпала, мыла полы, колола дрова, носила воду, она была в работе с утра до вечера, ложилась спать усталая, кряхтя и охая.
Sometimes when she had finished cooking she would put on her short, padded bodice, and with her skirt well lifted, she would repair to the town.	Иногда она, отстряпавшись, надевала короткую ватную кофту и, высоко подоткнув юбку, отправлялась в город.
"I will go and have a look at the old man, and see how he is getting on."	- Поглядеть, как там старик живёт..
"Take me with you."	- Возьми меня!
"You would be frozen. Look how it is snowing!"	- Замёрзнешь, гляди, как вьюжно!
And she would walk seven versts, by the roads, or across the snowy fields.	И уходила она за семь вёрст, по дороге, затерянной в снежных полях.
Mother, yellow, pregnant, and shivering with cold, went about wrapped in a gray, torn shawl with a fringe.	Мать, жёлтая, беременная, зябко куталась в серую, рваную шаль с бахромой.
I hated that shawl, which disfigured the large, well-built body; I hated the tails of the fringe, and tore them off; I hated the house, the factory, and the village.	Ненавидел я эту шаль, искажавшую большое, стройное тело, ненавидел и обрывал хвостики бахромы, ненавидел дом, завод, село.
Mother went about in downtrodden felt boots, coughing all the time, and her unbecomingly fat stomach heaved, her gray-blue eyes had a bright, hard gleam in them, and she often stood about against the bare walls just as if she were glued to them.	Мать ходила в растоптанных валенках, кашляла, встряхивая безобразно большой живот, её серо-синие глаза сухо н сердито сверкали и часто неподвижно останавливались на голых стенах, точно приклеиваясь к ним.

Sometimes she would stand for a whole hour looking out of the window on to the street, which was like a jaw in which half the teeth were blackened and crooked from age, and the other half had quite decayed and had been replaced by false ones.	Иногда она целый час смотрела в окно на улицу; улица была похожа на челюсть, часть зубов от старости почернела, покривилась, часть их уже вывалилась и неуклюже вставлены новые, не по челюсти большие.
"Why do we live here?" I asked.	- Зачем мы тут живём? - спрашивал я.
"Ach! . . . You hold your tongue, can't you?" she answered.	Она отвечала: - Ах, молчи ты...
She spoke very seldom to me, and when she did speak it was only to order me about:	Она мало говорила со мною, всё только приказывала:
"Go there! . . Come here! . . Fetch this!"	- Сходи, подай, принеси...
I was not often allowed out in the street, and on each occasion I returned home bearing signs of having been knocked about by other boys; for fighting was my favorite, indeed, my only enjoyment, and I threw myself into it with ardor.	На улицу меня пускали редко, каждый раз я возвращался домой избитый мальчишками,- драка была любимым и единственным наслаждением моим, я отдавался ей со страстью.
Mother whipped me with a strap, but the punishment only irritated me further, and the next time I fought with childish fury and mother gave me a worse punishment.	Мать хлестала меня ремнём, но наказание ещё более раздражало, и в следующий раз я бился с ребятишками яростней,- а мать наказывала меня сильнее.
This went on till one day I warned her that if she did not leave off beating me I should bite her hand, and run away to the fields and get frozen to death. She pushed me away from her in amazement, and walked about the room, panting from exhaustion as she said:	Как-то раз я предупредил её, что, если она не перестанет бить, я укушу ей руку, убегу в поле и там замёрзну,- она удивлённо оттолкнула меня, прошлась по комнате и сказала, задыхаясь от усталости:
"You are getting like a wild animal!"	- Зверёныш!
That feeling which is called love began to blossom in my heart now, full of life, and tremulous as a rainbow; and my resentment against every one burst out oftener, like a dark blue, smoky flame, and an oppressive feeling of irritation smoldered in my heart a consciousness of being entirely alone in that gray, meaningless existence.	Живая, трепетная радуга тех чувств, которые именуются любовью, выцветала в душе моей, всё чаще вспыхивали угарные синие огоньки злости на всё, тлело в сердце чувство тяжкого недовольства, сознание одиночества в этой серой, безжизненной чепухе.
My stepfather was severe with me, and hardly ever speaking to mother, went about whistling or coughing, and after dinner would stand in front of a mirror and assiduously pick his uneven teeth with a splinter of wood.	Вотчим был строг со мной, неразговорчив с матерью, всё посвистывал, кашлял, а после обеда становился перед зеркалом и заботливо, долго ковырял лучинкой в неровных зубах.
His quarrels with mother became more frequent angrily addressing her as "you" (instead of "thou"), a habit which exasperated me beyond measure.	Всё чаще он ссорился с матерью, сердито говорил ей "вы" - это выканье отчаянно возмущало меня.
When there was a quarrel on he used to shut the kitchen door closely, evidently not wishing me to hear what he said, but all the same the sound of his deep bass voice could be heard quite plainly.	Во время ссор он всегда плотно прикрывал дверь в кухню, видимо, не желая, чтоб я слышал его слова, но я все-таки вслушивался в звуки его глуховатого баса.
One day he cried, with a stamp of his foot:	Однажды он крикнул, топнув ногою:

"Just because you are fool enough to become pregnant, I can't ask any one to come and see me you cow!"	- Из-за вашего дурацкого брюха я никого не могу пригласить в гости к себе, корова вы эдакая!
I was so astonished, so furiously angry, that I jumped up in the air so high that I knocked my head against the ceiling and bit my tongue till it bled.	В изумлении, в бешеной обиде я так привскочил на полатях, что ударился головою о потолок и сильно прикусил до крови язык себе.
On Saturdays workmen came in batches of ten to see my stepfather and sell him their food-tickets, which they ought to have taken to the shop belonging to the works to spend in place of money; but my stepfather used to buy them at half-price.	По субботам к вотчиму десятками являлись рабочие продавать записки на провизию, которую они должны были брать в заводской лавке, этими записками им платили вместо денег, а вотчим скупал их за полцены.
He received the workmen in the kitchen, sitting at the table, looking very important, and as he took the cards he would frown and say:	Он принимал рабочих в кухне, сидя за столом, важный, хмурый, брал записку и говорил:
"A rouble and a half!"	- Полтора рубля.
"Now, Eugen Vassilev, for the love of God "	- Евгений Васильев, побойся бога...
"A rouble and a half!"	- Полтора рубля.
This muddled, gloomy existence only lasted till mother's confinement, when I was sent back to grandfather.	Эта нелепая, тёмная жизнь недолго продолжалась; перед тем, как матери родить, меня отвели к деду.
He was then living at Kunavin, where he rented a poky room with a Russian stove, and two windows looking on to the yard, in a two-storied house on a sandy road, which extended to the fence of the Napolno churchyard.	Он жил уже в Кунавине, занимая тесную комнату с русской печью и двумя окнами на двор, в двухэтажном доме на песчаной улице, опускавшейся под горку к ограде кладбища Напольной церкви.
"What's this?" he cried, squeaking with laughter, as he met me. "They say there 's no better friend than your own mother; but now, it seems, it is not the mother but the old devil of a grandfather who is the friend.	- Что-о? - сказал он, встретив меня, и засмеялся, подвизгивая.Говорилось: нет милей дружка, как родимая матушка, а нынче, видно, скажем: не родимая матушка, а старый чёрт дедушка!
Ugh you!"	Эх вы-и..
Before I had time to look about my new home grandmother arrived with mother and the baby. My stepfather had been dismissed from the works for pilfering from the workmen, but he had gone after other employment and had been taken on in the booking-office of the railway station almost at once.	Не успел я осмотреться на новом месте, приехали бабушка и мать с ребенком, вотчима прогнали с завода за то, что он обирал рабочих, но он съездил куда-то, и его тотчас взяли на вокзал кассиром по продаже билетов.
After a long, uneventful period, once more I was living with mother in the basement of a storehouse. As soon as she was settled mother sent me to school and from the very first I took a dislike to it.	Прошло много пустого времени, и меня снова переселили к матери в подвальный этаж каменного дома, мать тотчас же сунула меня в школу; с первого же дня школа вызвала во мне отвращение.
I went thither in mother's shoes, with a coat made out of a bodice belonging to grandmother, a yellow shirt, and trousers which had been lengthened. My attire immediately became an object of ridicule, and for the yellow shirt I received "The ace of diamonds."	Я пришёл туда в материных башмаках, в пальтишке, перешитом из бабушкиной кофты, в жёлтой рубахе и штанах "навыпуск", всё это сразу было осмеяно, за жёлтую рубаху я получил прозвище "бубнового туза".

I soon became friendly with the boys, but the master and the priest did not like me.	С мальчиками я скоро поладил, но учитель и поп невзлюбили меня.
The master was a jaundiced-looking, bold man who suffered from a continuous bleeding of the nose; he used to appear in the schoolroom with his nostrils stopped up with cotton-wool, and as he sat at his table, asking us questions in snuffling tones, he would suddenly stop in the middle of a word, take the wool out of his nostrils and look at it, shaking his head.	Учитель был жёлтый, лысый, у него постоянно текла кровь из носа, он являлся в класс, заткнув ноздри ватой, садился за стол, гнусаво спрашивал уроки и вдруг, замолчав на полуслове, вытаскивал вату из ноздрей, разглядывал её, качая головою.
He had a flat, copper-colored face, with a sour expression, and there was a greenish tint in his wrinkles; but it was his literally pewter-colored eyes which were the most hideous feature of it, and they were so unpleasantly glued to my face that I used to feel that I must brush them off my cheek with my hands.	Лицо у него было плоское, медное, окисшее, в морщинах лежала какая-то прАзелень, особенно уродовали это лицо совершенно лишние на нём оловянные глаза, так неприятно прилипавшие к моему лицу, что всегда хотелось вытереть щёки ладонью.
For several days I was in the first division, and at the top of the class, quite close to the master's table, and my position was almost unbearable. He seemed to see no one but me, and he was snuffling all the time:	Несколько дней я сидел в первом отделении, на передней парте, почти вплоть к столу учителя,-это было нестерпимо, казалось, он никого не видит, кроме меня, он гнусил всё время:
"Pyesh kov, you must put on a clean shirt.	- Песко-ов, перемени рубаху-у!
Pyesh kov, don't make a noise with your feet.	Песко-ов, не вози ногами!
Pyesh kov, your bootlaces are undone again."	Песков, опять у тебя с обуви луза натекла-а!
But I paid him out for his savage insolence. One day I took the half of a frozen watermelon, cut out the inside, and fastened it by a string over a pulley on the outer door.	Я платил ему за это диким озорством: однажды достал половинку замороженного арбуза, выдолбил её, и привязал на нитке к блоку двери в полутёмных сенях.
When the door opened the melon went up, but when my teacher shut the door the hollow melon descended upon his bald head like a cap.	Когда дверь открылась - арбуз взъехал вверх, а когда учитель притворил дверь - арбуз шапкой сел ему прямо на лысину.
The janitor was sent with me with a note to the head-master's house, and I paid for my prank with my own skin.	Сторож отвёл меня с запиской учителя домой, и я расплатился за эту шалость своей шкурой.
Another time I sprinkled snuff over his table, and he sneezed so much that he had to leave the class and send his brother-in-law to take his place. This was an officer who set the class singing:	Другой раз я насыпал в ящик его стола нюхательного табаку; он так расчихался, что ушёл из класса, прислав вместо себя зятя своего, офицера, который заставил весь класс петь
"God save the Czar!" and	"Боже царя храни" и
"Oh, Liberty! my Liberty!"	"Ах ты, воля, моя воля".
Those who did not sing in tune he rapped over the head with a ruler, which made a funny, hollow noise, but it hurt.	Тех, кто пел неверно, он щёлкал линейкой по головам, как-то особенно звучно н смешно, но не больно.
The Divinity teacher, the handsome, young, luxuriant-haired priest, did not like me because I had no Bible, and also because I mocked his way of speaking.	Законоучитель, красивый и молодой, пышноволосый поп, невзлюбил меня за то, что у меня не было "Священной истории ветхого и нового завета", и за то, что я передразнивал его манеру говорить.

The first thing he did when he entered the classroom was to ask me:	Являясь в класс, он первым делом спрашивал меня:
"Pyeshkov, have you brought that book or not?	- Пешков, книгу принёс или нет?
Yes.	Да.
The book!"	Книгу?
"No," I answered,	Я отвечал: - Нет.
"I have not brought it.	Не принёс.
Yes."	Да.
"What do you mean yes?"	- Что - да?
"No."	- Нет.
"Well, you can just go home.	- Ну, и - ступай домой!
Yes home, for I don't intend to teach you.	Да. Домой. Ибо тебя учить я не намерен.
Yes!	Да.
I don't intend to do it."	Не намерен.
This did not trouble me much. I went out and kicked my heels in the dirty village street till the end of the lesson, watching the noisy life about me.	Это меня не очень огорчало, я уходил и до конца уроков шатался по грязным улицам слободы присматриваясь к её шумной жизни.
This priest had a beautiful face, like a Christ, with caressing eyes like a woman's, and little hands gentle, like everything about him.	У попа было благообразное Христово лицо, ласковые, женские глаза и маленькие руки, тоже какие-то ласковые ко всему, что попадало в них.
Whatever he handled a book, a ruler, a penholder, whatever it might be he handled carefully, as if it were alive and very fragile, and as if he loved it and were afraid of spoiling it by touching it.	Каждую вещь - книгу, линейку, ручку пера - он брал удивительно хорошо, точно вещь была живая, хрупкая, поп очень любил её и боялся повредить ей неосторожным прикосновением.
He was not quite so gentle with the children, but all the same they loved him.	С ребятишками он был не так ласков, но они всё-таки любили его.
Notwithstanding the fact that I learned tolerably well, I was soon told that I should be expelled from the school for unbecoming conduct.	Несмотря на то, что я учился сносно, мне скоро было сказано, что меня выгонят из школы за недостойное поведение.
I became depressed, for I saw a very unpleasant time coming, as mother was growing more irritable every day, and beat me more than ever.	Я приуныл,- это грозило мне всякими неприятностями: мать, становясь всё более раздражительной, всё чаще поколачивала меня.
But help was at hand. Bishop Khrisanph l paid an unexpected visit to the school. He was a little man, like a wizard, and, if I remember rightly, was humpbacked.	Но явилась помощь,- в школу неожиданно приехал епископ Хрисанф*, похожий на колдуна и, помнится, горбатый.

Sitting at the table, looking so small in his wide black clothes, and with a funny hat like a little pail on his head, he shook his hands free from his sleeves and said: "Now, children, let us have a talk together." And at once the classroom became warm and bright, and pervaded by an atmosphere of unfamiliar pleasantness. J The author of the famous work, in three volumes, entitled "Religions of the Ancient World," and the article on "Egyptian Metempsychosis," as well as several articles of public interest such as "Concerning Marriage, and Women." That last article made a deep impression on me when I read it in my youth. It seems to me that I have not remembered its title correctly, but it was published in some theological journal in the seventies.	-------* Автор известного трёхтомного труда -"Религии древнего мира", статьи - "Египетский метампсихоз", а также публицистической статьи -"О браке и женщине". Эта статья, в юности прочитанная мною, произвела на меня сильное впечатление. Кажется, я неверно привёл титул её. Напечатана в каком-то богословском журнале семидесятых годов. (Прим. М.Горького) Когда он, маленький, в широкой чёрной одежде и смешном ведёрке на голове, сел за стол, высвободил руки из рукавов и сказал: "Ну, давайте беседовать, дети мои!" - в классе сразу стало тепло, весело, повеяло незнакомо приятным.
Calling me to the table, after many others had had their turns, he asked me gravely:	Вызвав после многих меня к столу, он спросил серьёзно:
"And how old are you?	- Тебе - который год?
Is that all?	Только-о?
Why, what a tall boy you are!	Какой ты, брат, длинный, а?
I suppose you have been standing out in the rain pretty often, have you? Eh?"	Под дождями часто стоял, а?
Placing one dried-up hand with long, sharp nails on the table, and catching hold of his sparse beard with the fingers of the other, he placed his face, with its kind eyes, quite close to mine, as he said:	Положив на стол сухонькую руку, с большими острыми ногтями, забрав в пальцы непышную бородку, он уставился в лицо мне добрыми глазами, предложив:
"Well, now tell me which you like best of the Bible stones."	- Ну-ко, расскажи мне из священной истории, что тебе нравится?
When I told him that I had no Bible and did not learn Scripture history, he pulled his cowl straight, saying:	Когда я сказал, что у меня нет книги и я не учу священную историю, он поправил клобук и спросил:
"How is that?	- Как же это?
You know it is absolutely necessary for you to learn it.	Ведь это надобно учить!
But perhaps you have learned some by listening?	А может, что-нибудь знаешь, слыхал?
You know the Psalms?	Псалтырь знаешь?
Good!	Это хорошо!
And the prayers? . . .	И молитвы?
There, you see!	Ну, вот видишь!
And the lives of the Saints too? . . .	Да ещё и жития?
In rhyme? . . .	Стихами?
Then I think you are very well up in the subject."	Да ты у меня знающий...
At this moment our priest appeared flushed and out of breath. The Bishop blessed him, but when he began to speak about me, he raised his hand, saying:	Явился наш поп, красный, запыхавшийся, епископ благословил его, но когда поп стал говорить про меня, он поднял руку, сказав:

"Excuse me . . . just a minute. . . .	- Позвольте, минутку...
Now, tell me the story of Alexei, the man of God.	Ну-ко, расскажи про Алексея человека божия...
"Fine verses those eh, my boy?" he said, when I came to a full stop, having forgotten the next verse. "Let us have something else now something about King David. . . .	- Прехорошие стихи, брат, а? - сказал он, когда я приостановился, забыв какой-то стих.- А ещё что-нибудь?.. Про царя Давида?
Go on, I am listening very attentively."	Очень послушаю!
I saw that he was really listening, and that the verses pleased him. He examined me for a long time, then he suddenly stood up and asked quickly:	Я видел, что он действительно слушает и ему нравятся стихи, он спрашивал меня долго, потом вдруг остановил, осведомляясь, быстро:
"You have learned the Psalms?	- По Псалтырю учился?
Who taught you?	Кто учил?
A good grandfather, is he? Eh?	Добрый дедушка-то?
Bad?	Злой?
You don't say so! . . .	Неужто?
But aren't you very naughty?"	А ты очень озорничаешь?
I hesitated, but at length I said: "Yes."	Я замялся, но сказал - да.
The teacher and the priest corroborated my confession garrulously, and he listened to them with his eyes cast down; then he said with a sigh:	Учитель с попом многословно подтвердили моё сознание, он слушал их, опустив глаза, потом сказал, вздохнув:
"You hear what they say about you?	- Вот что про тебя говорят - слыхал?
Come here!"	Ну-ко, подойди!
Placing his hand, which smelt of cypress wood, on my head, he asked:	Положив на голову мне руку, от которой исходил запах кипарисового дерева, он спросил:
"Why are you so naughty?"	- Чего же это ты озорничаешь?
"It is so dull learning."	- Скушно очень учиться.
"Dull?	- Скучно?
Now, my boy, that is not true.	Это, брат, неверно что-то.
If you found it dull you would be a bad scholar, whereas your teachers testify that you are a very apt pupil.	Было бы скучно учиться - учился бы ты плохо, а вот учителя свидетельствуют, что хорошо ты учишься.
That means that you have another reason for being naughty."	Значит, есть что-то другое.
Taking a little book from his breast, he said as he wrote in it:	Вынув маленькую книжку из-за пазухи, он записал:
"Pyeshkov, Alexei.	- ПешкОв Алексей.
There! . . .	Так.
All the same, my boy, you must keep yourself in hand, and try not to be too naughty. . . .	А ты всё-таки сдерживался бы, брат, не озорничал бы много-то!

We will allow you to be just a little naughty; but people have plenty to plague them without that.	Немножко можно, а уж много-то досадно людям бывает!
Isn't it so, children?"	Так ли я говорю, дети?
Many voices answered gaily:	Множество голосов весело ответили:
"Yes."	- Так.
"But I can see that you are not very naughty yourselves. Am I right?"	- Вы сами то ведь не много озорничаете?
And the boys laughingly answered all together:	Мальчишки, ухмыляясь, заговорили:
"No.	- Нет.
We are very naughty too very!"	Тоже много! Много!
The Bishop leaned over the back of a chair, drew me to him, and said surprisingly, causing us all even the teacher and the priest to laugh:	Епископ отклонился на спинку стула, прижал меня к себе и удивлённо сказал, так, что все -даже учитель с попом - засмеялись:
"It is a fact, my brothers that when I was your age I was very naughty too.	- Экое дело, братцы мои, ведь и я тоже в ваши-то годы великим озорником был!
What do you think of that?"	Отчего бы это, братцы?
The children laughed, and he began to ask them questions, adroitly contriving to muddle them, so that they began to answer each other; and the merriment redoubled.	Дети смеялись, он расспрашивал их, ловко путая всех, заставляя возражать друг другу, и всё усугублял весёлость.
At length he stood up, saying:	Наконец встал и сказал:
"Well, it is very nice to be with you, but it is time for me to go now."	- Хорошо с вами, озорники, да пора ехать мне!
Raising his hand and throwing back his sleeve, he made the sign of the Cross over us all with one wide gesture, and blessed us:	Поднял руку, смахнув рукав к плечу, и, крестя всех широкими взмахами, благословил:
"In the Name of the Father, and of the Son, and of the Holy Ghost, I bless you and your labors.	- Во имя отца и сына и святаго духа, благословляю вас на добрые труды!
Good-by!"	Прощайте.
They all cried:	Все закричали:
"Good-by, my lord.	- Прощайте, владыко!
Come again soon."	Опять приезжайте.
Shaking his cowl, he said:	Кивая клобуком, он говорил:
"I shall come again. I shall come again, and bring you some little books."	- Я - приеду, приеду! Я вам книжек привезу!
And he said to the teacher as he sailed out of the classroom:	И сказал учителю, выплывая из класса:
"Let them go home now."	- Отпустите-ка их домой!
He led me by the hand to the porch, where he said quietly, bending down to me:	Он вывел меня за руку в сени и там сказал тихонько, наклонясь ко мне:

"So you will hold yourself in, won't you? . . . Is that settled? . . .	- Так ты - сдерживайся, ладно?
I understand why you are naughty, you know . . . .	Я ведь понимаю, зачем ты озорничаешь!
Good-by, my boy!"	Ну, прощай, брат!
I was very excited; my heart was seething with strange feelings, and when the teacher, having dismissed the rest of the class, kept me in to tell me that now I ought to be quieter than water and humbler than grass, I listened to him attentively and willingly.	Я был очень взволнован, какое-то особенное чувство кипело в груди, и даже,- когда учитель, распустив класс, оставил меня и стал говорить, что теперь я должен держаться тише воды, ниже травы,- выслушал его внимательно, охотно.
The priest, putting on his fur-coat, chimed in gently:	Поп, надевая шубу, ласково гудел:
"And from today you will have to assist at my lessons.	- Отныне ты на моих уроках должен присутствовать!
Yes, you'll have to.	Да. Должен.
And sit still too.	Но сиди смиренно!
Yes sit still."	Да. Смирно.
But while matters were improving at school, an unpleasant incident occurred at home. I stole a rouble from mother.	Поправились дела мои в школе - дома разыгралась скверная история: я украл у матери рубль.
The crime had been committed without forethought. One evening mother went out and left me to keep house and mind the baby; feeling bored, I began to turn over the leaves of a book belonging to my stepfather	Это было преступлением без заранее обдуманного намерения: однажды вечером мать ушла куда-то, оставив меня домовничать с ребёнком; скучая, я развернул одну из книг вотчима -
"The Memoirs of a Doctor," by Dumas Pere and between the pages I came across two notes, one for ten roubles and the other for one rouble.	"Записки врача" Дюма-отца - и между страниц увидал два билета - в десять рублей и в рубль.
I could not understand the book, so I shut it up; then it suddenly dawned upon me that if I had a rouble I could buy not only the Bible, but also the book about Robinson.	Книга была непонятна, я закрыл её и вдруг сообразил, что за рубль можно купить не только "Священную историю", но, наверное, и книгу о Робинзоне.
That such a book existed I had learned at school not long before this. One frosty day in recreation time, I was telling the boys a fairy-story, when one of them observed in a tone of contempt:	Что такая книга существует, я узнал незадолго перед этим в школе: в морозный день, во время перемены, я рассказывал мальчикам сказку, вдруг один из них презрительно заметил:
"Fairy-tales are bosh! 'Robinson' is what I like. It is a true story."	- Сказки - чушь, а вот Робинзон - это настоящая история!
Finding several other boys who had read "Robinson" and were full of its praises, I felt offended at their not liking grandmother's stories, and made up my mind to read "Robinson" for myself, so that I should be able to tell them it was "bosh!"	Нашлось ещё несколько мальчиков, читавших Робинзона, все хвалили эту книгу, я был обижен, что бабушкина сказка не понравилась, и тогда же решил прочитать Робинзона, чтобы тоже сказать о нём - это чушь!
The next day I brought the Bible and two torn volumes of Andersen's fairy-tales to school, together with three pounds of white bread and a pound of sausages.	На другой день я принёс в школу "Священную историю" и два растрёпанных томика сказок Андерсена, три фунта белого хлеба и фунт колбасы.

In the little dark shop by the wall of Vladinursk Church there had also been a "Robinson" a thin little book with a yellow cover, and a picture of a bearded man in a fur nightcap, with the skin of a wild beast over his shoulders, on the front page; but I did not like the look of it. Even the exterior of the fairy-tales was pleasing, in spite of their being torn.	В тёмной, маленькой лавочке у ограды Владимирской церкви был и Робинзон, тощая книжонка в жёлтой обложке, и на первом листе изображён бородатый человек в меховом колпаке, в звериной шкуре на плечах,- это мне не понравилось, а сказки даже и по внешности были милые, несмотря на то что растрёпаны.
In the long playtime I distributed the bread and sausages amongst the boys, and we began to read that wonderful story	Во время большой перемены я разделил с мальчиками хлеб и колбасу, и мы начали читать удивительную сказку
"The Nightingale," which took all our hearts by storm.	"Соловей" - она сразу взяла всех за сердце.
"In China all the people are Chinese, and even the Emperor is a Chinaman" I remember how pleasantly this phrase struck me with its simple, joyful, smiling music. There were many other points about the story too which were wonderfully good.	"В Китае все жители - китайцы, и сам император -китаец",- помню, как приятно удивила меня эта фраза своей простой, весело улыбающейся музыкой и ещё чем-то удивительно хорошим.
But I was not to be allowed to read	Мне не удалось дочитать
"The Nightingale" in school. There was not time enough, for when I returned home mother, who was standing before the fire holding a frying-pan in which she had been cooking some eggs, asked me in a strange, subdued voice:	"Соловья", в школе - не хватило времени, а когда я пришёл домой, мать, стоявшая у шестка со сковородником в руках, поджаривая яичницу, спросила меня странным, погашенным голосом:
"Did you take that rouble?'	- Ты взял рубль?
"Yes, I took it out of that book there."	- Взял; вот - книги...
She gave me a sound beating with the frying-pan, and took away Andersen's book and hid it somewhere so that I could never find it again, which was a far worse punishment to me than the beating.	Сковородником она меня и побила весьма усердно, а книги Андерсена отняла и навсегда спрятала куда-то, что было горше побоев.
I did not go to school for several days, and during that time my stepfather must have told one of his friends about my exploit, who told his children, who carried the story to school, and when I went back I was met with the new cry "Thief!"	Несколько дней я не ходил в школу, а за это время вотчим, должно быть, рассказал о подвиге моём сослуживцам, те - своим детям, один из них принёс эту историю в школу, и, когда я пришёл учиться, меня встретили новой кличкой - вор.
It was a brief and clear description, but it did not happen to be a true one, seeing that I had not attempted to conceal the fact that it was I who had taken the rouble.	Коротко и ясно, но - неправильно: ведь у не скрыл, что рубль взят мною.
I tried to explain this, but they did not believe me; and when I went home I told mother that I was not going to school any more.	Попытался объяснить это - мне не поверили, тогда я ушёл домой и сказал матери, что в школу не пойду больше.
Sitting by the window, again pregnant, with a gray face and distraught, weary eyes, she was feeding my brother Sascha, and she stared at me with her mouth open, like a fish.	Сидя у окна, снова беременная, серая, с безумными, замученными глазами, она кормила брата Сашу и смотрела на меня, открыв рот, как рыба.
"You are wrong," she said quietly. "No one could possibly know that you took the rouble."	- Ты - врёшь,- тихо сказала она.- Никто не может знать, что ты взял рубль.
"Come yourself and ask them."	- Поди спроси.

"You must have chattered about it yourself.	- Ты сам проболтался.
Confess now you told it yourself?	Ну, скажи - сам?
Take care, for I shall find out for myself tomorrow who spread that story in school."	Смотри, я сама узнаю завтра, кто принёс это в школу!
I gave her the name of the pupil.	Я назвал ученика.
Her face wrinkled pitifully and her tears began to fall.	Лицо её жалобно сморщилось и начало таять слезами.
I went away to the kitchen and lay down on my bed, which consisted of a box behind the stove. I lay there and listened to my mother wailing:	Я ушёл в кухню, лёг на свою постель, устроенную за печью на ящиках, лежал и слушал, как в комнате тихонько воет мать.
"My God! My God!"	- Боже мой, боже мой...
Not being able to bear the disgusting smell of greasy cloths being dried any longer, I rose and went out to the yard; but mother called after me:	Терпения не стало лежать в противном запахе нагретых, сальных тряпок, я встал, пошёл на двор, но мать крикнула:
"Where are you going to?	- Куда ты?
Where are you going?	Куда?
Come here to me!"	Иди ко мне!..
Then we sat on the floor; and Sascha lay on mother's knees, and taking hold of the buttons of her dress bobbed his head and said "boovooga," which was his way of saying "poogorka" (button).	Потом мы сидели на полу, Саша лежал в коленях матери, хватал пуговицы её платья, кланялся и говорил: - Бувуга,- что означало: пуговка.
I sat pressed to mother's side, and she said, kissing me:	Я сидел, прижавшись к боку матери, она говорила, обняв меня:
"We . . . are poor, and every kopeck . . . every kopeck!!	- Мы - бедные, у нас каждая копейка, каждая копейка...
But she never finished what she began to say, pressing me with her hot arm.	И всё не договаривала чего-то, тиская меня горячей рукою.
"What trash trash!" she exclaimed suddenly, using a word I had heard her use before.	- Экая дрянь... дрянь! - вдруг сказала она слова, которые я уже слышал от неё однажды.
Sascha repeated:	Саша повторил:
"T'ash!"	- Дянь!
He was a queer little boy; clumsily formed, with a large head, he looked around on everything with his beautiful dark blue eyes, smiling quietly, exactly as if he were expecting some one.	Странный это был мальчик: неуклюжий, большеголовый, он смотрел на всё вокруг прекрасными синими глазами, с тихой улыбкой и словно ожидая чего-то.
He began to talk unusually early, and lived in a perpetual state of quiet happiness.	Говорить он начал необычно рано, никогда не плакал, живя в непрерывном состоянии тихого веселья.
He was a weakly child, and could hardly crawl about; and he was always very pleased to see me, and used to ask to be taken up in my arms, and loved to crush my ears in his soft little fingers, which always, somehow, smelled of violets.	Был слаб, едва ползал и очень радовался, когда видел меня, просился на руки ко мне, любил мять уши мои маленькими мягкими пальцами, от которых почему-то пахло фиалкой.

He died unexpectedly, without having been ill at all; in the morning he was quietly happy as usual, and in the evening, when the bells were ringing for vespers, he was laid out upon the table.	Он умер неожиданно, не хворая; ещё утром был тихо весел, как всегда, а вечером, во время благовеста ко всенощной, уже лежал на столе.
This happened soon after the birth of the second child, Nikolai.	Это случилось вскоре после рождения второго ребёнка, Николая.
Mother had done as she had promised, and matters were put right for me at school, but I was soon involved in another scrape.	мать сделала, что обещала; в школе я снова устроился хорошо, но меня опять перебросило к деду.
One day, at the time of evening tea, I was coming into the kitchen from the yard when I heard a distressful cry from mother:	Однажды, во время вечернего чая, войдя со двора в кухню, я услыхал надорванный крик матери:
"Eugen, I beg you, I beg!"	- Евгений, я тебя прошу, прошу...
"Non sense!" said my stepfather.	- Глу-по-сти! - сказал вотчим.
"But you are going to her I know it!"	- Но ведь я знаю - ты к ней идёшь!
"We 11?"	- Н-ну?
For some seconds they were both silent; then mother said, coughing:	Несколько секунд оба молчали, матъ закашлялась, говоря:
"What vile trash you are!"	- Какая ты злая дрянь...
I heard him strike her, and rushing into the room I saw that mother, who had fallen on to her knees, was resting her back and elbows against a chair, with her chest forward and her head thrown back, with a rattling in her throat, and terribly glittering eyes; while he, dressed in his best, with a new overcoat, was striking her in the chest with his long foot.	Я слышал, как он ударил её, бросился в комнату и увидал, что мать, упав на колени, опёрлась спиною и локтями о стул, выгнув грудь, закинув голову, хрипя и страшно блестя глазами, а он, чисто одетый, в новом мундире, бьёт её в грудь длинной своей ногою.
I seized a knife from the table a knife with a bone handle set in silver, which they used to cut bread with, the only thing belonging to my father which remained to mother I seized it and struck with all my force at my step-father's side.	Я схватил со стола нож с костяной ручкой в серебре,- им резали хлеб, это была единственная вещь, оставшаяся у матери после моего отца,-схватил и со всею силою ударил вотчима в бок.
By good luck mother was in time to push Maximov away, and the knife going sideways tore a wide hole in his overcoat, and only grazed his skin.	По счастью, мать успела оттолкнуть Максимова, нож проехал по боку, широко распоров мундир и только оцарапав кожу.
My step-father, gasping, rushed from the room holding his side, and mother seized me and lifted me up; then with a groan threw me on the floor.	Вотчим, охнув, бросился вон из комнаты, держась за бок, а мать схватила меня, приподняла и с рёвом бросила на пол.
My stepfather took me away from her when he returned from the yard.	Меня отнял вотчим, вернувшись со двора.
Late that evening, when, in spite of everything, he had gone out, mother came to me behind the stove, gently took me in her arms, kissed me, and said, weeping:	Поздно вечером, когда он всё-таки ушёл из дома, мать пришла ко мне за печку, осторожно обнимала, целовала меня и плакала:
"Forgive me; it was my fault!	- Прости, я виновата!
Oh, my dear! How could you? . . .	Ах, милый, как ты мог?

And with a knife . . .?"	Ножом?
I remember with perfect clearness how I said to her that I would kill my stepfather and myself too.	Я совершенно искренне и вполне понимая, что говорю, сказал ей, что зарежу вотчима и сам тоже зарежусь.
And I think I should have done it; at any rate I should have made the attempt.	Я думаю, что сделал бы это, во всяком случае попробовал бы.
Even now I can see that contemptible long leg, in braided trousers, flung out into the air, and kicking a woman's breast. Many years later that unfortunate Maximov died before my eyes in a hospital. I had then become strangely attached to him, and I wept to see the light in his beautiful, roving eyes grow dim, and finally go out altogether; but even in that sad moment, although my heart was full of a great grief, I could not forget that he had kicked my mother.	Даже сейчас я вижу эту подлую, длинную ногу, с ярким кантом вдоль штанины, вижу, как она раскачивается в воздухе и бьёт носком в грудь женщины.
As I remember these oppressive horrors of our wild Russian life, I ask myself often whether it is worth while to speak of them.	Вспоминая эти свинцовые мерзости дикой русской жизни, я минутами спрашиваю себя: да стоит ли говорить об этом?
And then, with restored confidence, I answer myself "It is worth while because it is actual, vile fact, which has not died out, even in these days a fact which must be traced to its origin, and pulled up by the root from the memories, the souls of the people, and from our narrow, sordid lives."	И, с обновлённой уверенностью, отвечаю себе -стоит; ибо это - живучая, подлая правда, она не издохла и по сей день. Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы с корнем же и выдрать её из памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой и позорной.
And there is another and more important reason impelling me to describe these horrors.	И есть другая, более положительная причина, понуждающая меня рисовать эти мерзости.
Although they are so disgusting, although they oppress us and crush many beautiful souls to death, yet the Russian is still so healthy and young in heart that he can and does rise above them.	Хотя они и противны, хотя и давят нас, до смерти расплющивая множество прекрасных душ,-русский человек всё-таки настолько ещё здоров и молод душою, что преодолевает и преодолеет их.
For in this amazing life of ours not only does the animal side of our nature flourish and grow fat, but with this animalism there has grown up, triumphant in spite of it, bright, healthful and creative a type of humanity which inspires us to look forward to our regeneration, to the time when we shall all live peacefully and humanely.	Не только тем изумительна жизнь наша, что в ней так плодовит и жирен пласт всякой скотской дряни, но тем, что сквозь этот пласт все-таки победно прорастает яркое, здоровое и творческое, растёт доброе - человеческое, возбуждая несокрушимую надежду на возрождение наше к жизни светлой, человеческой.
Chapter XIII	XIII
ONCE more I found myself at grandfather's.	Снова я у деда.
"Well, robber, what do you want?" were his words of greeting; and he accompanied them by rapping his fingers on the table. "I am not going to feed you any longer; let your grandmother do it."	- Что, разбойник? - встретил он меня, стуча рукою по столу.- Ну, теперь уж я тебя кормить не стану, пускай бабушка кормит!
"And so I will," said grandmother. "Ekh! what ill-luck. Just think of it."	- И буду,- сказала бабушка.- Эка задача, подумаешь!
"All right, feed him if you want to," cried grandfather; then growing calmer, he explained to me:	- Вот и корми! - крикнул дед, но тотчас успокоился, объяснив мне:

"She and I live quite separately now; we have nothing to do with each other."	- Мы с ней совсем разделились, у нас теперь всё порознь...
Grandmother, sitting under the window, was making lace with swift movements; the shuttle snapped gaily, and the pillow, thickly sewn with copper pins, shone like a golden hedgehog in the spring sunlight.	Бабушка, сидя под окном, быстро плела кружева, весело щёлкали коклюшки, золотым ежом блестела на вешнем солнце подушка, густо усеянная медными булавками.
And grandmother herself one would think she had been cast in copper was unchanged.	И сама бабушка, точно из меди лита,- неизменна!
But grandfather was more wizened, more wrinkled; his sandy hair had grown gray, and his calm, self-important manner had given way to a fuming fussiness; his green eyes had grown dim, and had a suspicious expression.	А дед ещё более ссохся, сморщился, его рыжие волосы посерели, спокойная важность движений сменилась горячей суетливостью, зелёные глаза смотрят подозрительно.
Laughingly, grandmother told me of the division of property which had taken place between herself and grandfather; he had given her all the pots and pans and crockery ware, saying:	Посмеиваясь, бабушка рассказала мне о разделе имущества между ею и дедом: он отдал ей все горшки, плошки, всю посуду и сказал:
"Here is your little lot, and don't you ask me for anything else."	- Это - твоё, а больше ничего с меня не спрашивай!
Thereupon he took all her old clothes and things, including a cloak of fox fur, and sold them for seven hundred roubles, and put the money out at interest to his Jew godson, the fruit merchant.	Затем отобрал у неё все старинные платья, вещи, лисий салоп, продал всё за семьсот рублей, а деньги отдал в рост под проценты своему крестнику-еврею, торговцу фруктами.
Finally the malady of avarice fastened upon him, and he became lost to shame; he began to go about amongst his old acquaintances, his former colleagues, rich merchants, and complaining that he had been ruined by his children, would ask for money to help him in his poverty.	Он окончательно заболел скупостью и потерял стыд: стал ходить по старым знакомым, бывшим сослуживцам своим в ремесленной управе, по богатым купцам и, жалуясь, что разорён детьми, выпрашивал у них денег на бедность.
He profited by their regard for him, for they gave to him generously large sums in notes which he flourished boastfully in grandmother's face, taunting her, like a child:	Он пользовался уважением, ему давали обильно, крупными билетами; размахивая билетом под носом бабушки, дед хвастался и дразнил её, как ребёнок:
"Look, fool, they won't give you a hundredth part of that."	- Видала, дура? Тебе сотой доли этого не дадут!
The money which he obtained in this way he put out at interest with a new friend of his a tall, bald furrier called, in the village, Khlist (a horsewhip), and his sister, a shopkeeper a fat, red-cheeked woman with brown eyes, dark and sweet like virgin-honey.	Собранные деньги он отдавал в рост новому своему приятелю, длинному и лысому скорняку, прозванному в слободке Хлыстом, и его сестре -лавочнице, дородной, краснощёкой бабе, с карими глазами, томной и сладкой, как патока.
All expenses in the house were carefully divided: one day the dinner was prepared by grandmother from provisions bought with her own money; and the next day it was grandfather who provided the food and his dinners were never as good as hers, for grandmother bought good meat while he bought such stuff as liver and lights and scraps of meat.	Всё в доме строго делилось: один день обед готовила себе бабушка из провизии, купленной на её деньги, на другой день провизию и хлеб покупал дед, и всегда в его дни обеды бывали хуже: бабушка брала хорошее мясо, а он -требуху, печёнку, лёгкие, сычуг.

They each had their own store of tea and sugar, but the tea was brewed in the same teapot, and grandfather would say anxiously:	Чай и сахар хранился у каждого отдельно, но заваривали чай в одном чайнике, и дед тревожно говорил:
"Wait! Wait a moment! . . . How much have you put in?"	- Постой, погоди,- ты сколько положила?
Shaking the tea-leaves out on to his palm, he would carefully measure them out, saying:	Высыплет чаинки на ладонь себе и, аккуратно пересчитав их, скажет:
"Your tea is finer than mine, so I ought to put in less, as mine is a large leaf."	- У тебя чай-то мельче моего, значит - я должен положить меньше, мой крупнее, наваристее.
He was very particular that grandmother should pour out his tea and her own both equally strong, and that she should fill her cup only as often as he filled his.	Он очень следил, чтобы бабушка наливала чай и ему и себе одной крепости и чтоб она выпивала одинаковое с ним количество чашек.
"What about the last one?" she asked, just before she had poured out all the tea.	- По последней, что ли? - спрашивала она перед тем, как слить весь чай.
Grandfather looked into the teapot and said:	Дед заглядывал в чайник и говорил:
"There 's plenty there for the last one."	- Ну, уж - по последней!
Even the oil for the image-lamp he bought separately and this after fifty years of united labor!	Даже масло для лампадки пред образом каждый покупал своё,- это после полусотни лет совместного труда!
These tricks of grandfather amused and disgusted me at the same time, but to grandmother they were simply funny.	Мне было и смешно и противно видеть все эти дедовы фокусы, а бабушке только смешно.
"You be quiet!" she would say pacifyingly to me. "What of it?	- А ты - полно! - успокаивала она меня.- Ну, что такое?
He is an old, old man, and he is getting silly; that 's all.	Стар старичок, вот и дурит!
He must be eighty, or not far off it.	Ему ведь восемь десятков,- отшагай-ка столько-то!
Let him play the fool; what harm does it do any one?	Пускай дурит, кому горе?
And I will do a little work for myself and you never mind!"	А я себе да тебе - заработаю кусок небойсь!
I also began to earn a little money; in the holidays, early in the morning, I took a bag and went about the yards and streets collecting bones, rags, paper and nails.	Я тоже начал зарабатывать деньги: по праздникам, рано утром, брал мешок и отправлялся по дворам, по улицам собирать говяжьи кости, тряпки, бумагу, гвозди.
Rag-merchants would give two greevin (twenty kopecks) for a pood (forty pounds) of rags and paper, or iron, and ten or eight kopecks for a pood of bones.	Пуд тряпок и бумаги ветошники покупали по двугривенному, железо - тоже, пуд костей по гривеннику, по восемь копеек.
I did this work on week days after school too, and on Saturdays I sold articles at thirty kopecks or half a rouble each, and sometimes more if I was lucky.	Занимался я этим делом и в будни после школы, продавая каждую субботу разных товаров копеек на тридцать, на полтинник, а при удаче и больше.
Grandmother took the money away from me and put it quickly into the pocket of her skirt, and praised me, looking down:	Бабушка брала у меня деньги, торопливо совала их в карман юбки и похваливала меня, опустив глаза:
"There! Thank you, my darling.	- Вот и спасибо тебе, голубА душа!

This will do for our food. . . .	Мы с тобой не прокормимся,- мы?
You have done very well."	Велико дело!
One day I saw her holding five kopecks of mine in her hands, looking at them, and quietly crying; and one muddy tear hung from the tip of her spongy, pumicestone-like nose.	Однажды я подсмотрел, как она, держа на ладони мои пятаки, глядела на них и молча плакала, одна мутная слеза висела у неё на носу, ноздреватом, как пемза.
A more profitable game than rag-picking was the theft of logs and planks from the timber-yards on the banks of the Oka, or on the Island of Pesk, where, hi fair time, iron was bought and sold in hastily built booths.	Более доходной статьёй, чем ветошничество, было воровство дров и тёса в лесных складах на берегу Оки или на Песках,- остров, где во время ярмарки торгуют железом из наскоро сбитых балаганов.
After the fairs the booths used to be taken down, but the poles and planks were stowed away in the boathouses, and remained there till close on the time of the spring floods.	После ярмарки балаганы разбирают, а жерди, тёс -складывают в штабеля, и они лежат там, на Песках, почти вплоть до весеннего половодья.
A small houseowner would give ten kopecks for a good plank, and it was possible to steal two a day.	За хорошую тесину домовладельцы-мещане давали по гривеннику, в день можно было стащить штуки две, три.
But for the success of the undertaking, bad weather was essential, when a snowstorm or heavy rains would drive the watchmen to hide themselves under cover.	Но для удачи необходимы были ненастные дни, когда вьюга или дождь разгоняли сторожей, заставляя их прятаться.
I managed to pick up some friendly accomplices one ten-year-old son of a Morduan beggar, Sanka Vyakhir, a kind, gentle boy always tranquilly happy; kinless Kostrom, lanky and lean, with tremendous black eyes, who in his thirteenth year was sent to a colony of young criminals for stealing a pair of doves; the little Tartar Khabi, a twelve-year-old "strong man," simple-minded and kind; blunt-nosed Yaz, the son of a graveyard watchman and grave-digger, a boy of eight, taciturn as a fish, and suffering from epilepsy; and the eldest of all was the son of a widowed dress-maker, Grishka Tchurka, a sensible, straightforward boy, who was terribly handy with his fists. We all lived in the same street.	Подобралась дружная ватага: десятилетний сын нищей мордовки, Санька Вяхирь, мальчик милый, нежный и всегда спокойно весёлый; безродный Кострома, вихрастый, костлявый, с огромными чёрными глазами,- он впоследствии, тринадцати лет, удавился в колонии малолетних преступников, куда попал за кражу пары голубей; татарчонок Хаби, двенадцатилетний силач, простодушный и добрый; тупоносый Язь, сын кладбищенского сторожа и могильщика, мальчик лет восьми, молчаливый, как рыба, страдавший "чёрной немочью", а самым старшим по возрасту был сын портнихи-вдовы Гришка Чурка, человек рассудительный, справедливый и страстный кулачный боец; всё - люди с одной улицы.
Theft was not counted as a crime in our village; it had become a custom, and was practically the only means the half-starved natives had of getting a livelihood.	Воровство в слободе не считалось грехом, являясь обычаем и почти единственным средством к жизни для полуголодных мещан.
Fairs lasting a month and a half would not keep them for a whole year, and many respectable householders "did a little work on the river" catching logs and planks which were borne along by the tide, and carrying them off separately or in small loads at a time; but the chief form this occupation took was that of thefts from barges, or in a general prowling up and down the Volga or Oka on the lookout for anything which was not properly secured.	Полтора месяца ярмарки не могли накормить на весь год, и очень много почтенных домохозяев "прирабатывали на реке" - ловили дрова и брёвна, унесённые половодьем, перевозили на дощаниках мелкий груз, но главным образом занимались воровством с барж и вообще - "мартышничали" на Волге и Оке, хватая всё, что было плохо положено.

The grown-up people used to boast on Sundays of their successes, and the youngsters listened and learned.	По праздникам большие хвастались удачами своими, маленькие слушали и учились.
In the springtime, during the spell of heat before the fair, when the village streets were full of drunken workmen, cabmen, and all classes of working folk, the village children used to rummage in their pockets. This was looked upon as legitimate business, and they carried it on under the very eyes of their elders.	Весною, в горячее время перед ярмаркой, по вечерам улицы слободы были обильно засеяны упившимися мастеровыми, извозчиками и всяким рабочим людом,- слободские ребятишки всегда ошаривали их карманы, это был промысел узаконенный, им занимались безбоязненно, на глазах старших.
They stole his tools from the carpenter, the keys from the heedless cabman, the harness from the dray-horse, and the iron from the axles of the cart. But our little band did not engage in that sort of thing. Tchurka announced one day in a tone of decision:	Воровали инструмент у плотников, гаечные ключи у легковых извозчиков, а у ломовых -шкворни, железные подоски из тележных осей,-наша компания этими делами не занималась; Чурка однажды решительно заявил:
"I am. not going to steal. Mamka does not allow it."	- Я воровать не буду, мне мамка не велит.
"And I am afraid to," said Khabi.	- А я - боюсь! - сказал Хаби.
Kostrom was possessed by an intense dislike for the little thieves; he pronounced the word "thieves" with peculiar force, and when he saw strange children picking the pockets of tipsy men he drove them away, and if he happened to catch one of them he gave him a good beating.	У Костромы было чувство брезгливости к воришкам, слово - вор он произносил особенно сильно и, когда видел, что чужие ребята обирают пьяных,- разгонял их, если же удавалось поймать мальчика - жестоко бил его.
This large-eyed, unhappy-looking boy imagined himself to be grown-up; he walked with a peculiar gait, sideways, just like a porter, and tried to speak in a thick, gruff voice, and was very reserved and self-possessed, like an old man.	Этот большеглазый, невесёлый мальчик воображал себя взрослым, он ходил особенной походкой, вперевалку, точно крючник, старался говорить густым, грубым голосом, весь он был какоё-то тугой, надуманный, старый.
Vyakhir believed that to steal was to sin.	Вяхирь был уверен, что воровство - грех.
But to take planks and poles from Pesk, that was not accounted a sin; none of us were afraid of that, and we so ordered matters as to make it very easy to succeed.	Но таскать тёс и жерди с Песков не считалось грехом, никто из нас не боялся этого, и мы выработали ряд приёмов, очень успешно облегчавших нам это дело.
Some evening, when it was beginning to grow dark, or by day, if it was bad weather, Vyakhir and Yaz set out for Pesk, crossing the creek by the wet ice. They went openly, for the purpose of drawing on themselves the attention of the watchmen, while we four crossed over separately without being seen.	Вечером, когда темнело, или в ненастный день Вяхирь и Язь отправлялись на Пески через затон по набухшему, мокрому льду,- они шли открыто, стараясь обратить на себя внимание сторожей, а мы, четверо, перебирались незаметно, порознь.
While the watchmen, suspicious of Yaz and Vyakhir, were occupied in watching them, we betook ourselves to the boathouse, which we had fixed upon beforehand, chose something to carry off, and while our fleet-footed companions were teasing the watchmen, and luring them to pursuit, we made off home.	Сторожа, встревоженные Язём и Вяхирем, следили за ними, мы собирались у заранее назначенного штабеля, выбирали себе поноски, и, пока быстроногие товарищи дразнят сторожей, заставляя их бегать за собою, мы отправляемся назад.

Each one of us had a piece of string with a large nail, bent like a hook, at the end of it, which we fastened in the plank or pole, and thus were able to drag it across the snow and ice. The watchmen hardly ever saw us, and if they did see us they were never able to overtake us.	У каждого из нас верёвка, на конце её загнут крючком большой гвоздь; зацепив им тесины или жерди, мы волокли их по снегу и по льду,-сторожа почти никогда не замечали нас, а заметив не могли догнать.
When we had sold our plunder we divided the gains into six shares, which sometimes came to as much as five or seven kopecks each.	Продав поноски, мы делили выручку на шесть частей приходилось по пятаку, иногда по семи копеек на брата.
On that money it was possible to live very comfortably for a day, but Vyakhir's mother beat him if he did not bring her something for a glass of brandy or a little drop of vodka. Kostrom was saving his money, dreaming of the establishment of a pigeon-hunt. The mother of Tchurka was ill, so he tried to work as much as possible. Khabi also saved his money, with the object of returning to his native town, whence he had been brought by his uncle who had been drowned at Nijni soon after his arrival.	На эти деньги можно было очень сытно прожить день, но Вяхиря била мать, если он не приносил ей на шкалик или на косушку водки; Кострома копил деньги, мечтая завести голубиную охоту; мать Чурки была больна, он старался заработать как можно больше; Хаби тоже копил деньги, собираясь ехать в город, где он родился и откуда его вывез дядя, вскоре по приезде в Нижний утонувший.
Khabi had forgotten what the town was called; all he remembered was that it stood on the Kama, close by the Volga.	Хаби забыл, как называется город, помнил только, что он стоит на Каме, близко от Волги.
For some reason we always made fun of this town, and we used to tease the cross-eyed Tartar by singing:	Нас почему-то очень смешил этот город, мы дразнили косоглазого татарчонка, распевая:
"On the Kama a town there is, But nobody knows where it is!	Город на Каме, Где - не знаем сами!
Our hands to it will never reach, Our feet to find it we cannot teach."	Не достать руками, Не дойти ногами!
At first Khabi used to get angry with us, but one day Vyakhir said to him in his cooing voice, which justified his nickname:	Сначала Хаби сердился на нас, но однажды Вяхирь сказал ему воркующим голосом, который оправдывал прозвище:
"What is the matter with you?	- Чего ты?
Surely you are not angry with your comrades."	Разве на товарищев сердются?
The Tartar was ashamed of himself, and after that he used to join us in singing about the town on the Kama.	Татарчонок сконфузился и сам стал распевать о городе на Каме.
But all the same we preferred picking up rags and bones to stealing planks.	Нам всё-таки больше нравилось собирание тряпок и костей, чем воровство тёса.
The former was particularly interesting in the springtime, when the snow had melted, and after the rain had washed the street pavements clean.	Это стало особенно интересно весной, когда сошёл снег, и после дождей, чисто омывавших мощёные улицы пустынной ярмарки.
There, by the place where the fair was held, we could always pick up plenty of nails and pieces of iron in the gutter, and occasionally we found copper and silver coins; but to propitiate the watchman, so that he would not chase us away or seize our sacks, we had to give him a few kopecks or make profound obeisances to him.	Там, на ярмарке, всегда можно было собрать в канавах много гвоздей, обломков железа, нередко мы находили деньги, медь и серебро, но для того, чтобы рядские сторожа не гоняли нас и не отнимали мешков, нужно было или платить им семишники, или долго кланяться им.

But we found it no easy task to get money. Nevertheless, we got on very well together, and though we sometimes disputed a little amongst ourselves, I do not remember that we ever had one serious quarrel.	Вообще деньги давались нам нелегко, но жили мы очень дружно, и, хотя иногда ссорились немножко,- я не помню ни одной драки между нами.
Our peacemaker was Vyakhir, who always had some simple words ready, exactly suited to the occasion, which astonished us and put us to shame.	Нашим миротворцем был Вяхирь, он всегда умел вовремя сказать нам какие-то особенные слова; простые - они удивляли и конфузили нас.
He uttered them himself in a tone of astonishment.	Он и сам говорил их с удивлением.
Yaz's spiteful sallies neither offended nor upset him; in his opinion everything bad was unnecessary, and he would reject it calmly and convincingly.	Злые выходки Язя не обижали, не пугали его, он находил всё дурное ненужным и спокойно, убедительно отрицал.
"Well, what is the use of it?" he would ask, and we saw clearly that it was no use.	- Ну, зачем это ещё? - спрашивал он, и мы ясно видели - незачем!
He called his mother "my Morduan," and we did not laugh at him.	Мать свою он называл "моя мордовка",- это не смешило нас.
"My Morduan rolled home tipsy again last evening," he would tell us gaily, flashing his round, gold-colored eyes. "She kept the door open, and sat on the step and sang like a hen."	- Вчерась моя мордовка опять привалилась домой пьянёхонькая! - весело рассказывал он, поблёскивая глазами золотистого цвета.-Расхлебянила дверь, села на пороге и поёт, и поёт, курица!
"What did she sing?" asked Tchurka, who liked to be precise.	Положительный Чурка спрашивал: - Что -поёт?
Vyakhir, slapping his hands on his knees, reproduced his mother's song in a thin voice:	Вяхирь, прихлопывая ладонью по колену, тонким голоском воспроизводил песню своей матери:
"Shepherd, tap thy window small, Whilst we run about the mall; Tap, tap again, quick bird of night, With piping music, out of sight, On the village cast thy spell."	Ой, стук-постук Молодой пастух, Он - в окошко падогом, Мы на улицу бегом! Пастух Борька, Вечерняя зорька, Заиграет на свирели Все в деревне присмирели!
He knew many passionate songs like this, and sang them very well.	Он знал множество таких задорных песенок и очень ловко распевал их.
"Yes," he continued, "so she went to sleep on the doorstep, and the room got so cold I was shivering from head to foot, and got nearly frozen to death; but she was too heavy for me to drag her in.	- Да,- продолжает он,- так она и заснула на пороге, выстудила горницу беда как, я весь дрожу, чуть не замёрз, а стащить её - силы не хватает.
I said to her this morning,	Уж сегодня утром говорю ей:
'What do you mean by getting so dreadfully drunk?'	"Что ты какая страшная пьяница?"
'Oh,' she said, 'it is all right. Bear with me a little longer. I shall soon be dead.'	А она говорит: "Ничего, потерпи немножко, я уж скоро помру!"
"She will soon be dead," repeated Tchurka, in a serious tone. "She is already dropsical."	Чурка серьёзно подтверждает: - Она скоро помрёт, набухла уж вся.
"Would you be sorry?" I asked.	- Жалко будет тебе? - спрашиваю я.
"Of course I should," exclaimed Vyakhir, astonished. "She is all right with me, you know."	- А как же? - удивляется Вяхирь.- Она ведь у меня хорошая...

And all of us, although we knew that the Morduan beat Vyakhir continually, believed that she was "all right," and sometimes even, when we had had a bad day, Tchurka would suggest:	И все мы, зная, что мордовка походя колотит Вяхиря, верили, что она хорошая; бывало даже, во дни неудач, Чурка предлагал:
"Let us put our kopecks together to buy Vyakhir's mother some brandy, or she will beat him."	- Давайте сложимся по копейке, Вяхиревой матери на вино, а то она побьёт его!
The only ones in our company who could read and write were Tchurka and I. Vyakhir greatly envied us, and would murmur, as he took himself by his pointed, mouse-like ears:	Грамотных в компании было двое - Чурка да я; Вяхирь очень завидовал нам и ворковал, дёргая себя за острое, мышиное ухо:
"As soon as my Morduan is buried I shall go to school too. I shall go on my knees to the teacher and beg him to take me, and when I have finished learning I will go as gardener to the Archbishop, or perhaps to the Emperor himself."	- Схороню свою мордовку - тоже пойду в училище, поклонюсь учителю в ножки, чтобы взял меня. Выучусь - в садовники наймусь к архиерею, а то к самому царю!..
In the spring the Morduan, in company with an old man, who was a collector for a church building-fund, and a bottle of vodka, was crushed by the fall of a wood-stack; they took the woman to the hospital, and practical Tchurka said to Vyakhir:	Весною мордовку, вместе со стариком, сборщиком на построение храма, и бутылкой водки, придавило упавшей на них поленницей дров; женщину отвезли в больницу, а солидный Чурка сказал Вяхирю:
"Come and live with me, and my mother will teach you to read and write."	- Айда ко мне жить, мамка моя выучит тебя грамоте...
And in a very short time Vyakhir, holding his head high, could read the inscription:	И через малое время Вяхирь, высоко задирая голову, читал вывески:
"Grocery Store," only he read	- Балакейная лавка...
"Balakeinia," and Tchurka corrected him:	Чурка поправлял его:
"Bakaleinia, my good soul."	- Бакалейная, кикимора!
"I know but the letters jump about so.	- Я вижу, да перескакивают буквовки.
They jump because they are pleased that they are being read."	- Буковки! - Они прыгают - рады, что читают их!
He surprised us all, and made us laugh very much by his love of trees and grass.	Он очень смешил и удивлял всех нас своей любовью к деревьям, травам.
The soil of the village was sandy and vegetation was scanty in some of the yards stood a miserable willow tree, or some straggling elder bushes, or a few gray, dry blades of grass hid themselves timidly under a fence but if one of us sat on them, Vyakhir would cry angrily:	Слобода, разбросанная по песку, была скудна растительностью; лишь кое-где, по дворам, одиноко торчали бедные ветлы, кривые кусты бузины, да под забором робко прятались серые сухие былинки; если кто-нибудь из нас садился на них - Вяхирь сердито ворчал:
"Why must you sit on the grass?	- Ну, на что траву мнёте?
Why don't you sit on the gravel? It is all the same to you, isn't it?"	Сели бы мимо, на песок, не всё ли равно вам?
In his opinion there was no sense in breaking off branches from the willow, or plucking elder flowers, or cutting weeping willow twigs on the banks of the Oka; he always expressed great surprise when we did this, shrugged his shoulders, and spread out his hands:	При нём неловко было сломать сучок ветлы, сорвать цветущую ветку бузины или срезать прут ивняка на берегу Оки - он всегда удивлялся, вздёрнув плечи и разводя руками:

"Why on earth do you want to break everything?	- Что вы всё ломаете?
Look what you have done, you devils!"	Вот уж черти!
And before his astonishment we were ashamed.	И всем было стыдно от его удивления.
We had contrived a very merry game for Saturdays, and we were preparing for it all the week by collecting all the troddendown bast shoes we could find and storing them in convenient corners.	По субботам мы устраивали весёлую забаву,-готовились к ней всю неделю, собирая по улицам стоптанные лапти, складывая их в укромных углах.
Then on Saturday evening when the Tartar porters came home from the Siberian ports, we took up a position at the cross-roads and pelted the Tartars with shoes.	Вечером, в субботу, когда с Сибирской пристани шли домой ватаги крючников-татар, мы, заняв позиции, где-нибудь на перекрёстке, начинали швырять в татар лаптями.
At first this used to irritate them, and they ran after us, and abused us; but the game soon began to interest them, and knowing what they might expect they appeared on the field of battle also armed with a quantity of bast shoes, and what is more, they found out where we kept our war materials and stole them. We made a complaint about this	Сначала это раздражало их, они бегали за нами, ругались, но скоро начали сами увлекаться игрою и уже зная, что их ждёт, являлись на поле сражения тоже вооружёнными множеством лаптей, мало того подсмотрев, куда мы прячем боевой материал, они не однажды обкрадывали нас,- мы жаловались им:
"It is not playing the game!"	- Это - не игра!
Then they divided the shoes, giving us half, and the fight began.	Тогда они делили лапти, отдавая нам половину, и - начинался бой.
Generally they drew themselves up in an open place, in the middle of the cross-roads, and with yells we ran round them, hurling the shoes. They also yelled, and laughed loud enough to deafen any one when one of us buried his head in the sand, having been thrown down by a shoe adroitly hurled under his feet.	Обыкновенно они выстраивались на открытом месте, мы с визгом носились вокруг их, швыряя лаптями, они тоже выли и оглушительно хохотали, когда кто-нибудь из нас на бегу зарывался головою в песок, сбитый лаптем, ловко брошенным под ноги.
This game would be carried on with zest for a long time, sometimes till it was nearly dark; and the inhabitants used to gather round, or watch us from corners, and grumble, because they thought it was the right thing to do. The dusty shoes flew about like crows in the damp air; sometimes one of us was hit hard, but the pleasure of the game was greater than pain or injury.	Игра горела долго, иногда вплоть до темноты, собиралось мещанство, выглядывало из-за углов и ворчало, порядка ради. ВорОнами летали по воздуху серые, пыльные лапти, иногда кому-нибудь из нас сильно доставалось, но удовольствие было выше боли и обиды.
The Tartars were not less keen on it than we were; often when we had finished playing we went with them to an eating-house where they fed us with a special sweet kind of preserve made with fruit, and after supper we drank thick, brick-colored tea, with sweet-meats.	Татаре горячились не меньше нас; часто, кончив бой, мы шли с ними в артель, там они кормили нас сладкой кониной, каким-то особенным варевом из овощей, после ужина пили густой кирпичный чай со сдобными орешками из сладкого теста.
We liked these people, whose strength matched their great size; there was something about them so childlike and transparent. The points which most struck me about them were their meekness, their unwavering good-nature, and their grave, impressive respect for each other.	Нам нравились эти огромные люди, на подбор -силачи, в них было что-то детское, очень понятное,- меня особенно поражала их незлобивость, непоколебимое добродушие и внимательное, серьёзное отношение друг ко другу.

They all laughed so heartily that the tears ran down their faces; and one of them, a native of Kassimov, with a broken nose, was a man renowned for his strength. One day he carried, from a barge which was at some distance from the shore, a bell weighing twenty-seven poods, and he roared out laughing as he cried:	Все они превосходно смеялись, до слёз захлёбываясь смехом, а один из них - касимовец, с изломанным носом, мужик сказочной силы: он снёс однажды с баржи далеко на берег колокол в двадцать семь пудов веса,- он, смеясь, выл и кричал:
"Voo! Voo!"	- Вву, вву!
One day he made Vyakhir sit on the palm of his hand, and lifting him on high, he said: "Look where you are living now, right up in the sky."	Слова - трава, а слова - мелка деньга, а золотой монета слова-та! Однажды он посадил Вяхиря на ладонь себе, поднял его высоко и сказал: -Вот где живи, небеснай!
In bad weather we used to assemble at Yaz's home, in the burial-ground, where his father's lodge was.	В ненастные дни мы собирались у Язя, на кладбище, в сторожке его отца.
This father was an individual with hoisted bones, long arms, and a small head; mud-colored hair grew on his face. His head looked like a burdock set on his long, thin neck, as on a stalk.	Это был человек кривых костей, длиннорукий, измызганный, на его маленькой голове, на тёмном лице кустились грязноватые волосы; голова его напоминала засохший репей, длинная, тонкая шея - стебель.
He had a delightful way of half closing his yellow eyes and muttering rapidly:	Он сладко жмурил какие-то жёлтые глаза и скороговоркой бормотал:
"God give us rest.	- Не дай господь бессонницу!
Ouch!"	Ух!
We bought three zolotniks of tea, eight portions of sugar, some bread, and, of course, a portion of vodka for Yaz's father, who was sternly ordered about by Tchurka:	Мы покупали три золотника чая, осьмушку сахара, хлеба, обязательно шкалик водки отцу Язя, Чурка строго приказывал ему:
"Good for nothing peasant, get the samovar ready."	- Дрянной Мужик,- ставь самовар!
The peasant laughed and prepared the tin samovar; and while we discussed business as we waited for tea to be ready, he gave us good advice:	Мужик, усмехаясь, ставил жестяной самовар, мы, в ожидании чая, рассуждали о своих делах, он давал нам добрые советы:
"Look here! The day after tomorrow is the month's mind of Trusov, and there will be some feasting going on there . . . . There 's a place to pick up bones."	- Глядите - после завтрея сороковины у Трусовых, большой стол будет,вот они где, кости вам!
"The cook collects all the bones at Trusov's," observed Tchurka, who knew everything.	- У Трусовых кости кухарка собирает,- замечал всезнающий Чурка.
Vyakhir said dreamily, as he looked out of the window on the graveyard:	Вяхирь мечтал, глядя в окно на кладбище:
"We shall soon be able to go out to the woods."	- Скоро в лес ходить будем, ох ты!
Yaz was always silent, looking at us all expressively with his sad eyes. In silence he showed us his toys wooden soldiers which he had found in a rubbish pit, horses without legs, pieces of copper, and buttons.	Язь всегда молчал, внимательно разглядывая всех печальными глазами, молча же он показывал нам свои игрушки - деревянных солдат, добытых из мусорной ямы, безногих лошадей, обломки меди, пуговицы.

His father set the table with cups and saucers of various patterns, and brought in the samovar. Kostrom sat down to pour out tea, and he, when he had drunk his vodka, climbed on the stove, and stretching out his long neck, surveyed us with vinous eyes, and muttered:	Отец его ставил на стол разнообразные чашки, кружки, подавал самовар,Кострома садился разливать чай, а он, выпив свой шкалик, залезал на печь и, вытянув оттуда длинную шею, разглядывал нас совиными глазами, ворчал:
"Ouch! So you must take your ease, as if you were not little boys at all, eh"?	- Ух, чтоб вам сдохнуть,- будто и не мальчишки ведь, а?
Ach! thieves . . . God give us rest!"	Ах, воры, не дай господь бессонницу!
Vyakhir said to him:	Вяхирь говорил ему:
"We are not thieves at all."	- Мы вовсе не воры!
"Well little thieves then."	- Ну, ин воришки...
If Yaz's father became too tiresome, Tchurka cried angrily:	Если Язёв отец надоедал нам,- Чурка сердито окрикивал его:
"Be quiet, you trashy peasant!"	- Отстань, Дрянной Мужик!
Vyakhir, Tchurka and I could not bear to hear the man counting up the number of houses which contained people in ill-health, or trying to guess how many of the villagers would die soon; he spoke so calculatingly and pitilessly, and seeing that what he said was objectionable to us, he purposely teased and tormented us:	Мне, Вяхирю и Чурке очень не нравилось, когда этот человек начинал перечислять, в каком доме есть хворые, кто из слобожан скоро умрёт,- он говорил об этом смачно и безжалостно, а видя, что нам неприятны его речи,нарочно дразнил и подзуживал нас:
"Oh, so you are afraid, young masters'?	- Ага-а, боитесь, шишиги?
Well, well!	То-то!
And before long a certain stout person will die ekh! And long may he rot in his grave!"	А вот скоро один толстый помрёт,- эх, и долго ему гнить!
We tried to stop him, but he would not leave off.	Его останавливали,- он не унимался:
"And, you know, you've got to die too; you can't live long in this cesspool!"	- А ведь и вам надо умирать, не помойных-то ямах недолго проживёте!
"Well," said Vyakhir, "that's all right; and when we die they will make angels of us."	- Ну, так и умрём,- говорил Вяхирь,- нас в ангелы возьмут...
"Yo u?" exclaimed Yaz's father, catching his breath in amazement. "You?	- Ва-вас? - задыхался от изумления Язёв отец.-Это - вас?
Angels?"	В ангели?
He chuckled, and then began to tease us again by telling us disgusting stories about dead people.	Хохотал и снова дразнил, рассказывая о покойниках разные пакости.
But sometimes this man began to talk in a murmur, lowering his voice strangely:	Но иногда этот человек вдруг начинал говорить журчащим, пониженным голосом что-то странное:
"Listen, children . . . wait a bit!	- Слушайте-ка, ребятишки, погодите!
The day before yesterday they buried a female . . . and I knew her history, children. . . . What do you think the woman was?"	Вот третьево дни захоронили одну бабу, узнал я, ребятёнки, про неё историю - что же это за баба?

He often spoke about women, and always obscenely; yet there was something appealing and plaintive about his stories he invited us to share his thoughts, as it were and we listened to him attentively.	Он очень часто говорил про женщин и всегда -грязно, но было в его рассказах что-то спрашивающее, жалобное, он как бы приглашал нас думать с ним, и мы слушали его внимательно.
He spoke in an ignorant and unintelligent manner, frequently interrupting his speech by questions; but his stories always left some disturbing splinters or fragments in one's memory.	Говорил он неумело, бестолково, часто перебивая свою речь вопросами, но от его рассказов оставались в памяти какие-то беспокоящие осколки и обломки:
"They ask her:	- Спрашивают её:
'Who set the place on fire?'	"Кто поджёг?" -
' I did!'	"Я подожгла!" -
'How can that be, foolish woman, when you were not at home that night, but lying ill in the hospital?'	"Как так, дура? Тебя дома не было в ту ночь, ты в больнице лежала!" -
' I set the place on fire.'	"Я подожгла!"
That 's the way she kept on. . . . Why?	Это она зачем же?
Ouch! God give us rest."	Ух, не дай бог бессонницу...
He knew the life story of nearly every female inhabitant of the place who had been buried by him in that bare, melancholy graveyard, and it seemed as if he were opening the doors of houses, which we entered, and saw how the occupiers lived; and it made us feel serious and important.	Он знал историю жизни почти каждого слобожанина, зарытого им в песок унылого, голого кладбища, он как бы отворял пред нами двери домов, мы входили в них, видели, как живут люди, чувствовали что-то серьёзное, важное.
He would have gone on talking all night till the morning apparently, but as soon as the lodge window grew cloudy, and the twilight closed in upon it, Tchurka rose from the table and said: .	Он, кажется, мог бы говорить всю ночь до утра, но как только окно сторожки мутнело, прикрываясь сумраком, Чурка вставал из-за стола:
"I am going home, or Mamka will be frightened.	- Я - домой, а то мамка бояться будет.
Who is coming with me?"	Кто со мной?
We all went away then. Yaz conducted us to the fence, closed the gate after us, and pressing his dark, bony face against the grating, said in a thick voice:	Уходили все; Язь провожал нас до ограды, запирал ворота и, прижав к решётке тёмное, костлявое лицо, глухо говорил:
"Good-by."	- Прощайте!
We called out "Good-by" to him too.	Мы тоже кричали ему - прощай!
It was always hard to leave him in the graveyard.	Всегда неловко было оставлять его на кладбище.
Kostrom said one day, looking back:	Кострома сказал однажды, оглянувшись назад:
"We shall come and ask for him one day and he will be dead."	- Вот, проснёмся завтра, а он - помер.
"Yaz has a worse life than any of us," Tchurka said frequently; but Vyakhir always rejoined:	- Язю хуже всех жить,- часто говорил Чурка, а Вяхирь всегда возражал:
"We don't have a bad time any of us!"	- Нам вовсе не плохо...

And when I look back I see that we did not have a bad time. That independent life so full of contrasts was very attractive to me, and so were my comrades, who inspired me with a desire to be always doing them a good turn.	И на мой взгляд нам жилось не плохо,- мне эта уличная, независимая жизнь очень нравилась и нравились товарищи, они возбуждали у меня какое-то большое чувство, всегда беспокойно хотелось сделать что-нибудь хорошее для них.
My life at school had again become hard; the pupils nicknamed me "The Ragman" and "The Tramp," and one day, after a quarrel, they told the teacher that I smelt like a drain, and that they could not sit beside me.	В школе мне снова стало трудно, ученики высмеивали меня, называя ветошником, нищебродом, а однажды, после ссоры, заявили учителю, что от меня пахнет помойной ямой и нельзя сидеть рядом со мной.
I remember how deeply this accusation cut me, and how hard it was for me to go to school after it.	Помню, как глубоко я был обижен этой жалобой и как трудно было мне ходить в школу после неё.
The complaint had been made up out of malice. I washed very thoroughly every morning, and I never went to school in the clothes I wore when I was collecting rags.	Жалоба была выдумана со зла: я очень усердно мылся каждое утро и никогда не приходил в школу в той одежде, в которой собирал тряпьё.
However, in the end I passed the examination for the third class, and received as prizes bound copies of the Gospels and the "Fables of Krilov," and another book unbound which bore the unintelligible title of	Но вот наконец я сдал экзамен в третий класс, получил в награду Евангелие, басни Крылова в переплёте и ещё книжку без переплёта. с непонятным титулом -
"Fata-Morgana"; they also gave me some sort of laudatory certificates.	"Фата-Моргана", дали мне также похвальный лист.
When I took my presents home, grandfather was delighted, and announced his intention of taking the books away from me and locking them up in his box.	Когда я принёс эти подарки домой, дед очень обрадовался, растрогался и заявил, что всё это нужно беречь и что он запрёт книги в укладку себе.
But grandmother had been lying ill for several days, penniless, and grandfather continually sighed and squeaked out:	Бабушка уже несколько дней лежала больная, у неё не было денег, дед охал и взвизгивал:
"You will eat me out of house and home. Ugh! You!" so I took the books to a little shop, where I sold them for fifty-five kopecks, and gave the money to grandmother; as to the certificates I spoiled them by scribbling over them, and then handed them to grandfather, who took them without turning them over, and so put them away, without noticing the mischief I had done, but I paid for it later on.	- Опиваете вы меня, объедаете до костей, эх вы-и... Я отнёс книги в лавочку, продал их за пятьдесят пять копеек, отдал деньги бабушке, а похвальный лист испортил какими-то надписями и тогда же вручил деду. Он бережно спрятал бумагу, не развернув её и не заметив моего озорства.
As school had broken up I began to live in the streets once more, a d I found it better than ever. It was in the middle of spring, and money was earned easily; on Sundays the whole company of us went out into the fields, or into the woods, where the foliage was fresh and young, early in the morning, and did not return till late in the evening, pleasantly tired, and drawn together closer than ever.	Разделавшись со школой, я снова зажил на улице, теперь стало ещё лучше,- весна была в разгаре, заработок стал обильней, по воскресеньям мы всей компанией с утра уходили в поле, в сосновую рощу, возвращались в слободу поздно вечером, приятно усталые и ещё более близкие друг к другу.

But this form of existence did not last long. My stepfather, dismissed for getting into debt, had disappeared again, and mother came back to grandfather, with my little brother Nikolai, and I had to be nurse, for grandmother had gone to live at the house of a rich merchant in the town, where she worked at stitching shrouds.	Но эта жизнь продолжалась недолго - вотчиму отказали от должности, он снова куда-то исчез, мать, с маленьким братом Николаем, переселилась к деду, и на меня была возложена обязанность няньки,- бабушка ушла в город и жила там в доме богатого купца, вышивая покров на плащаницу.
Mother was so weak and anemic that she could hardly walk, and she had a terrible expression in her eyes as she looked about her. My brother was scrofulous, and covered with painful ulcers, and so weak that he could not even cry aloud and only whimpered when he was hungry. When he had been fed he slumbered, breathing with a strange sound like the soft mewing of a kitten.	Немая, высохшая мать едва передвигала ноги, глядя на всё страшными глазами. брат был золотушный, с язвами на щиколотках, и такой слабенький, что даже плакать громко не мог, а только стонал потрясающе, если был голоден, сытый же дремал и сквозь дрёму как-то странно вздыхал, мурлыкал тихонько, точно котёнок.
Observing him attentively, grandfather said:	Внимательно ощупав его, дед сказал:
"He ought to have plenty of good food; but I have not got enough to feed you all."	- Кормить бы надобно его хорошенько, да не хватает у меня кормов-то на всех вас...
Mother, sitting on the bed in the corner, sighed, and said in a hoarse voice:	Мать, сидя в углу на постели, хрипло вздохнула:
"He does not want much."	- Ему немного надо...
"A little for one and a little for another soon mounts up."	- Тому - немного, этому - немного, и выходит много...
He waved his hand as he turned to me:	Он махнул рукой и обратился ко мне:
"Nikolai must be kept out in the sun in some sand."	- Держать Николая надо на воле, на солнышке, в песке...
I dragged out a sack of clean sand, turned it out in a heap in a place where the sun was full on it, and buried my brother in it up to his neck, as grandfather told me.	Я натаскал мешком чистого сухого песку, сложил его кучей на припёке под окном и зарывал брата по шею, как было указано дедушкой.
The little boy loved sitting in the sand; he cooed sweetly, and flashed his bright eyes upon me extraordinary eyes they were, without whites, just blue pupils surrounded by brilliant rings.	Мальчику нравилось сидеть в песке, он сладко жмурился и светил мне необыкновенными глазами - без белков, только одни голубые зрачки, окружённые светлым колечком.
I became attached to my little brother at once. It seemed to me that he understood all my thoughts as I lay beside him on the sand under the window, whence the sound of grandfather's shrill voice proceeded:	Я сразу и крепко привязался к брату, мне казалось, что он понимает всё, о чём думаю я, лёжа рядом с ним на песке под окном, откуда ползёт к нам скрипучий голос деда:
"If he dies and he won't have much difficulty about it you will have a chance to live."	- Умереть - не велика мудрость, ты бы вот жить умела!
Mother answered by a long fit of coughing.	Мать затяжно кашляет...
Getting his hands free, the little boy held them out to me, shaking his small white head; he had very little hair, and what there was was almost gray, and his tiny face had an old and wise expression.	Высвободив ручки, мальчик тянется ко мне, покачивая белой головёнкой; волосы у него редкие, отливают сединой, а личико старенькое, мудрое.

If a hen or a cat came near us Kolai would gaze at it for a long time, then he would look at me and smile almost significantly. That smile of his disturbed me. Was it possible that he felt that I found it dull being with him, and was longing to run out to the street and leave him there?	Если близко к нам подходит курица, кошка - Коля долго присматривается к ним, потом смотрит на меня и чуть заметно улыбается,- меня смущает эта улыбка - не чувствует ли брат, что мне скучно с ним и хочется убежать на улицу, оставив его?
The yard was small, close, and dirty; from the gate were built a succession of sheds and cellars ending at the washhouse.	Двор - маленький, тесный и сорный, от ворот идут построенные из горбушин сарайчики, дровяники и погреба, потом они загибаются, заканчиваясь баней.
All the roofs were made of pieces of old boats logs, boards, and damp bits of wood which had been secured by the inhabitants of the neighborhood when the ice was breaking on the Oka, or at flood-time and the whole yard was an unsightly conglomeration of heaps of wood of all sorts, which, being saturated with water, sweated in the sun and emitted an intensified odor of rottenness.	Крыши сплошь завалены обломками лодок, поленьями дров, досками, сырою щепой - всё это мещане выловили из Оки во время ледохода и половодья. И весь двор неприглядно завален грудами разного дерева; насыщенное водою, оно преет на солнце, распространяя запах гнили.
Next door there was a slaughter-house for the smaller kind of cattle, and almost every morning could be heard the bellowing of calves and the bleating of sheep, and the smell of blood became so strong sometimes that it seemed to me that it hovered in the air in the shape of a transparent, purple net.	Рядом - бойня мелкого скота, почти каждое утро там мычали телята, блеяли бараны, кровью пахнет так густо, что иногда мне казалось - этот запах колеблется в пыльном воздухе прозрачнобагровой сеткой...
When the animals bellowed as the butt-end of the ax struck them between the horns, Kolai would blink and blow out his lips, as if he wanted to imitate the sound; but all he could do was to breathe:	Когда мычали животные, оглушаемые ударом топора - обухом между рогов,Коля прищуривал глаза и, надувая губы, должно быть, хотел повторить звук, но только выдувал воздух:
"Phoo . ."	- Ффу...
At midday grandfather, putting his head out of the window, would calname = "note"	В полдень дед, высунув голову из окна, кричал:
"Dinner!"	- Обедать!
He used to feed the child himself, holding him on his knees, pressing potatoes and bread into Kolai's mouth, and smearing them all over his thin lips and pointed chin.	Он сам кормил ребёнка, держа его на коленях у себя,- пожуёт картофеля, хлеба и кривым пальцем сунет в ротик Коли, пачкая тонкие его губы и остренький подбородок.
When he had given him a little food grandfather would lift up the little boy's shirt, poke his swollen stomach with his fingers, and debate with himself aloud:	Покормив немного, дед приподнимал рубашонку мальчика, тыкал пальцем в его вздутый животик и вслух соображал:
"Will that do?	- Будет, что ли?
Or must I give him some more?"	Али ещё дать?
Then my mother's voice would be heard, proceeding from her dark corner:	Из тёмного угла около двери раздавался голос матери:
"Look at him! He is reaching for the bread."	- Видите же вы - он тянется за хлебом!
"Stupid child!	- Ребёнок глуп!

How can he possibly know how much he ought to eat?"	Он не может знать, сколько надо ему съесть...
And again he gave Kolai something to chew.	И снова совал в рот Коли жвачку.
I used to feel ashamed when I looked on at this feeding business; a lump seemed to rise in my throat and make me feel sick.	Смотреть на это кормление мне было стыдно до боли, внизу горла меня душило и тошнило.
"That will do," grandfather would say, at length. "Take him to his mother."	- Ну, ладно! - говорил наконец дед.- На-ко, отнеси его матери.
I took Kolai; he wailed and stretched his hands out to the table.	- Я брал Колю - он стонал и тянулся к столу.
Mother, raising herself with difficulty, came to meet me, holding out her hideously dry, fleshless arms, so long and thin just like branches broken off a Christmas-tree.	Встречу мне, хрипя, поднималась мать, протягивая сухие руки без мяса на них, длинная, тонкая, точно ель с обломанными ветвями.
She had become almost dumb, hardly ever uttering a word in that passionate voice of hers, but lying in silence all day long in her corner slowly dying.	Она совсем онемела, редко скажет слово кипящим голосом, а то целый день молча лежит в углу и умирает.
That she was dying I felt, I knew yes. And grandfather spoke too often, in his tedious way, of death, especially in the evening, when it grew dark in the yard, and a smell of rottenness, warm and woolly, like a sheep's fleece, crept in at the window.	Что она умирала - это я, конечно, чувствовал, знал, да и дед слишком часто, назойливо говорил о смерти, особенно по вечерам, когда на дворе темнело и в окна влезал тёплый, как овчина, жирный запах гнили.
Grandfather's bed stood in the front corner, almost under the image, and he used to lie there with his head towards it and the window, and mutter for a long time in the darkness:	Дедова кровать стояла в переднем углу, почти под образами, он ложился головою к ним и окошку,-ложился и долго ворчал в темноте:
"Well the time has come for us to die.	- Вот - пришло время умирать.
How shall we stand before our God?	С какой рожей пред богом встанем?
What shall we say to Him?	Что скажем?
All our life we have been struggling. What have we done"?	А ведь весь век суетились, чего-то делали...
And with what object have we done it?'	До чего дошли?..
I slept on the floor between the stove and the window; I had not enough room, so I had to put my feet in the oven, and the cockroaches used to tickle them.	Я спал между печью и окном, на полу, мне было коротко, ноги я засовывал в подпечек, их щекотали тараканы.
This corner afforded me not a little malicious enjoyment, for grandfather was continually breaking the window with the end of the oven-rake, or the poker, during his cooking operations; and it was very comical to see, and very strange, I thought, that any one so clever as grandfather should not think of cutting down the rake.	Этот угол доставил мне немало злых удовольствий,- дед, стряпая, постоянно выбивал стёкла в окне концами ухватов и кочерги. Было смешно и странно, что он, такой умный, не догадается обрезать ухваты.
One day when there was something boiling in a pot on the fire he was in a hurry, and he used the rake so carelessly that he broke the window-frame, two panes of glass, and upset the saucepan on the hearth and broke it.	Однажды, когда у него что-то перекипело в горшке, он заторопился и так рванул ухватом, что вышиб перекладину рамы, оба стекла, опрокинул горшок на шестке и разбил его.

The old man was in such a rage that he sat on the floor and cried.	Это так огорчило старика, что он сел на пол и заплакал.
"OLord! OLord!"	- Господи, господи...
That day, when he had gone out, I took a bread knife and cut the oven-rake down to a quarter or a third of its size; but when grandfather saw what I had done, he scolded me:	Днём, когда он ушёл, я взял хлебный нож и обрезал ухваты четверти на три, но дед, увидав мою работу, начал ругаться:
"Cursed devil! It ought to have been sawn through with a saw.	- Бес проклятый,- пилой надо было отпилить, пило-ой!
We might have made rolling-pins out of the end, and sold them, you devil's spawn!"	Из концов-то скалки вышли бы, продать бы их можно, дьяволово семя!
Throwing his arms about wildly, he ran out of the door, and mother said:	Махая руками, он выбежал в сени, а мать сказала:
"You ought not to have meddled . . ."	- Не совался бы ты...
She died one Sunday in August about midday.	Умерла она в августе, в воскресенье, около полудня.
My stepfather had only just returned from his travels, and had obtained a post somewhere. Grandmother had taken Kolai to him to a newly done-up flat near the station, and mother was to be carried there in a few days.	Вотчим только что воротился из своей поездки и снова где-то служил, бабушка с Колей уже перебралась к нему, на чистенькую квартирку около вокзала, туда же на днях должны были перевезти и мать.
In the morning of the day of her death she said to me in a low but a lighter and clearer voice than I had heard from her lately:	Утром, в день смерти, она сказала мне тихо, но более ясным и лёгким голосом, чем всегда:
"Go to Eugen Vassilev, and ask him to come to me."	- Сходи к Евгению Васильевичу, скажи - прошу его прийти!
Lifting herself up in bed by pressing her hands against the wall, she added:	Приподнялась на постели, упираясь рукою в стену, и села, добавив:
"Run quickly!"	- Скорей беги!
I thought she was smiling, and that there was a new light in her eyes.	Мне показалось, что она улыбается и что-то новое светилось в её глазах.
My stepfather was at Mass, and grandmother sent me to get some snuff for her; there was no prepared snuff at hand, so I had to wait while the shopkeeper got it, then I took it back to grandmother.	Вотчим был у обедни, бабушка послала меня за табаком к еврейке-будочнице, готового табаку не оказалось, пришлось ждать, пока будочница натёрла табаку, потом отнести его бабушке.
When I returned to grandfather's, mother was sitting at the table dressed in a clean, lilac-colored frock, with her hair prettily dressed, and looking as splendid as she used to look.	Когда я воротился к деду, мать сидела за столом, одетая в чистое сиреневое платье, красиво причёсанная, важная по-прежнему.
"You are feeling better?" I asked, with a feeling of inexplicable fear.	- Тебе стало лучше? - спросил я, оробев почему-то.
Looking at me fixedly, she said:	Жутко глядя на меня, она сказала:
"Come here!	- Поди сюда!
Where have you been? Eh?"	Ты где шлялся, а?

Before I had time to reply, she seized me by the hair, and grasping in her other hand a long, flexible knife, made out of a saw, she flourished it several times and struck me with the flat of it. It slipped from her hands to the floor.	Я не успел ответить, как она, схватив меня за волосы, взяла в другую руку длинный гибкий нож, сделанный из пилы, и с размаха несколько раз ударила меня плашмя,- нож вырвался из руки у неё.
"Pick it up and give it to me . . . ."	- Подними! Дай...
I picked up the knife and threw it on the table, and mother pushed me away from her. I sat on the ledge of the stove and watched her movements in a state of terror.	Я поднял нож, бросил его на стол, мать оттолкнула меня; я сел на приступок печи, испуганно следя за нею.
Rising from the chair she slowly made her way towards her own corner, lay down on the bed, and wiped her perspiring face with a handkerchief.	Встав со стула, она медленно передвинулась в свой угол, легла на постель и стала вытирать платком вспотевшее лицо.
Her hands moved uncertainly; twice she missed her face and touched the pillow instead.	Рука её двигалась неверно, дважды упала мимо лица на подушку и провела платком по ней.
"Give me some water. . . . "	- Дай воды...
I scooped some water out of a pail with a cup, and lifting her head with difficulty, she drank a little. Then she pushed my hand away with her cold hand, and drew a deep breath.	Я зачерпнул из ведра чашкой, она, с трудом приподняв голову, отхлебнула немножко и отвела руку мою холодной рукою, сильно вздохнув.
Then after looking at the corner where the icon was, she turned her eyes on me, moved her lips as if she were smiling, and slowly let her long lashes droop over her eyes.	Потом взглянула в угол на иконы, перевела глаза на меня, пошевелила губами, словно усмехнувшись, и медленно опустила на глаза длинные ресницы.
Her elbows were pressed closely against her sides, and her hands, on which the fingers were weakly twitching, crept about her chest, moving towards her throat.	Локти её плотно прижались к бокам, а руки, слабо шевеля пальцами, ползли на грудь, подвигаясь к горлу.
A shadow fell upon her face, invading every part of it, staining the skin yellow, sharpening the nose.	По лицу её плыла тень, уходя в глубь лица, натягивая жёлтую кожу, заострив нос.
Her mouth was open as if she were amazed at something, but her breathing was not audible.	Удивлённо открывался рот, но дыхания не было слышно.
I stood, for how long I do not know, by my mother's bedside, with the cup in my hand, watching her face grow frozen and gray.	Неизмеримо долго стоял я с чашкой в руке у постели матери, глядя, как застывает, сереет её лицо.
When grandfather came in I said to him:	Вошёл дед, я сказал ему:
"Mother is dead."	- Умерла мать...
He glanced at the bed.	Он заглянул на постель.
"Why are you telling lies?"	- Что врёшь?
He went to the stove and took out the pie, rattling the dampers deafeningly.	Ушёл к печи и стал вынимать пирог, оглушительно гремя заслоном и противнем.
I looked at him, knowing that mother was dead, and waiting for him to find it out.	Я смотрел на него, зная, что мать умерла, ожидая, когда он поймёт это.
My stepfather came in dressed in a sailor's pea-jacket, with a white cap.	Пришёл вотчим в парусиновом пиджаке, в белой фуражке.

He noiselessly picked up a chair and took it over to mother's bed, when suddenly he let it fall with a crash to the floor and cried in a loud voice, like a trumpet:	Бесшумно взял стул, понёс его к постели матери и вдруг, ударив стулом о пол, крикнул громко, как медная труба:
"Yes she is dead! Look!"	- Да она умерла, смотрите...
Grandfather, with wide-open eyes, softly moved away from the stove with the damper in his hand, stumbling like a blind man.	Дед, вытаращив глаза, тихонько двигался от печи с заслоном в руке, спотыкаясь, как слепой. Когда гроб матери засыпали сухим песком и бабушка, как слепая, пошла куда-то среди могил, она наткнулась на крест и разбила себе лицо. Язёв отец отвёл её в сторожку, и, пока она умывалась, он тихонько говорил мне утешительные слова: - Ах ты,- не дай бог бессонницу, чего ты, а? Уж это - такое дело... Верно я говорю, бабушка? И богату и просту -всем дорога к погосту,- так ли, бабушка? Взглянув в окно, он вдруг выскочил из сторожки. но тотчас же вернулся вместе с Вяхирем, сияющий, весёлый. - Ты гляди-ко,- сказал он, протягивая мне сломанную шпору,- гляди, какая вещь! Это мы с Вяхирем тебе дарим. Гляди -колёсико, а? Не иначе казак носил да потерял... Я хотел купить у Вяхиря штучку эту, семишник давал... - Что ты врёшь! - тихо, но сердито сказал Вяхирь, а Язёв отец, прыгая предо мною, подмигивал на него и говорил: - Вяхирь-то, а? Строгий! Ну - не я, он дарит это тебе, он... Бабушка умылась, закутала платком вспухшее, синее лицо и позвала меня домой,- я отказался, зная, что там, на поминках, будут пить водку и, наверное, поссорятся. Дядя Михаил ещё в церкви вздыхал, говоря Якову: - Выпьем сегодня, а? Вяхирь старался рассмешить меня: нацепил шпору на подбородок и доставал репеёк языком, а Язёв отец нарочито громко хохотал, вскрикивая: - Гляди, ты гляди, чего он делает! - Но видя, что всё это не веселит меня, он сказал серьёзно: - Ну -буде, очнись-ка! Все умрём, даже птица умирает. Вот что: я те материну могилу дёрном обложу -хошь? Вот сейчас пойдём в поле,- ты, Вяхирь, я; Санька мой с нами; нарежем дёрна и так устроим могилу - лучше нельзя! Мне понравилось это, и мы пошли в поле.
A few days after my mother's funeral, grandfather said to me:	Через несколько дней после похорон матери дед сказал мне:
"Now, Lexei you must not hang round my neck. There is no room for you here. You will have to go out into the world." And so I went out into the world.	- Ну, Лексей, ты - не медаль, на шее у меня - не место тебе, а иди-ка ты в люди...