Детство - русский и английский параллельные тексты

Maksim Gorky	Горький Максим
My Childhood	Детство
Chapter I	I
IN a narrow, darkened room, my father, dressed in a white and unusually long garment, lay on the floor under the window. The toes of his bare feet were curiously extended, and the fingers of the still hands, which rested peacefully upon his breast, were curved; his merry eyes were tightly closed by the black disks of two copper coins; the light had gone out of his still face, and I was frightened by the ugly way he showed his teeth.	В полутёмной тесной комнате, на полу, под окном, лежит мой отец, одетый в белое и необыкновенно длинный; пальцы его босых ног странно растопырены, пальцы ласковых рук, смирно положенных на грудь, тоже кривые; его весёлые глаза плотно прикрыты чёрными кружками медных монет, доброе лицо темно и пугает меня нехорошо оскаленными зубами.
My mother, only half clad in a red petticoat, knelt and combed my father's long, soft hair, from his brow to the nape of his neck, with the same black comb which I loved to use to tear the rind of watermelons; she talked unceasingly in her low, husky voice, and it seemed as if her swollen eyes must be washed away by the incessant flow of tears.	Мать, полуголая, в красной юбке, стоит на коленях, зачёсывая длинные, мягкие волосы отца со лба на затылок чёрной гребёнкой, которой я любил перепиливать корки арбузов; мать непрерывно говорит что-то густым, хрипящим голосом, её серые глаза опухли и словно тают, стекая крупными каплями слёз.
Holding me by the hand was my grandmother, who had a big, round head, large eyes, and a nose like a sponge a dark, tender, wonderfully interesting person. She also was weeping, and her grief formed a fitting accompaniment to my mother's, as, shuddering the while, she pushed me towards my father; but I, terrified and uneasy, obstinately tried to hide myself against her.	Меня держит за руку бабушка - круглая, большеголовая, с огромными глазами и смешным рыхлым носом; она вся чёрная, мягкая и удивительно интересная; она тоже плачет, как-то особенно и хорошо подпевая матери, дрожит вся и дёргает меня, толкая к отцу; я упираюсь, прячусь за неё; мне боязно и неловко.
I had never seen grown-up people cry before, and I did not understand the words which my grandmother uttered again and again:	Я никогда ещё не видал, чтобы большие плакали, и не понимал слов, неоднократно сказанных бабушкой:
"Say good-by to daddy. You will never see him any more. He is dead before his time."	- Попрощайся с тятей-то, никогда уж не увидишь его, помер он, голубчик, не в срок, не в свой час...
I had been very ill, had only just left my bed in fact, and I remember perfectly well that at the beginning of my illness my father used to merrily bustle about me. Then he suddenly disappeared and his place was taken by my grandmother, a stranger to me.	Я был тяжко болен,- только что встал на ноги; во время болезни - я это хорошо помню - отец весело возился со мною, потом он вдруг исчез, и его заменила бабушка, странный человек.
"Where did you come from?" I asked her.	- Ты откуда пришла? - спросил я её.
"From up there, from Nijni," she answered; "but I did not walk here, I came by boat.	Она ответила: - С верху, из Нижнего, да не пришла, а приехала!
One does not walk on water, you little imp."	По воде-то не ходят, шиш!
This was ludicrous, incomprehensible, and untrue; upstairs there lived a bearded, gaudy Persian, and in the cellar an old, yellow Kalmuck who sold sheepskins.	Это было смешно и непонятно: наверху, в доме, жили бородатые, крашеные персияне, а в подвале старый, жёлтый калмык продавал овчины.
One could get upstairs by riding on the banisters, or if one fell that way, one could roll. I knew this by experience.	По лестнице можно съехать верхом на перилах или, когда упадёшь, скатиться кувырком,это я знал хорошо.

But where was there room for water?	И при чём тут вода?
It was all untrue and delightfully muddled.	Всё неверно и забавно спутано.
"And why am I a little imp?" "Why?	- А отчего я шиш?
Because you are so noisy," she said, laughing.	- Оттого, что шумишь,- сказала она, тоже смеясь.
She spoke sweetly, merrily, melodiously, and from the very first day I made friends with her; all I wanted now was for her to make haste and take me out of that room.	Она говорила ласково, весело, складно. Я с первого же дня подружился с нею, и теперь мне хочется, чтобы она скорее ушла со мною из этой комнаты.
My mother pressed me to her; her tears and groans created in me a strange feeling of disquietude.	Меня подавляет мать; её слёзы и вой зажгли во мне новое, тревожное чувство.
It was the first time I had seen her like this. She had always appeared a stern woman of few words; neat, glossy, and strongly built like a horse, with a body of almost savage strength, and terribly strong arms.	Я впервые вижу её такою,- она была всегда строгая, говорила мало; она чистая, гладкая и большая, как лошадь; у неё жёсткое тело и страшно сильные руки.
But now she was swollen and palpitating, and utterly desolate. Her hair, which was always coiled so neatly about her head, with her large, gaily trimmed cap, was tumbled about her bare shoulders, fell over her face, and part of it which remained plaited, trailed across my father's sleeping face.	А сейчас она вся как-то неприятно вспухла и растрёпана, всё на ней разорвалось; волосы, лежавшие на голове аккуратно, большою светлой шапкой, рассыпались по голому плечу, упали на лицо, а половина их, заплетённая в косу, болтается, задевая уснувшее отцово лицо.
Although I had been in the room a long time she had not once looked at me; she could do nothing but dress my father's hair, sobbing and choking with tears the while.	Я уже давно стою в комнате, но она ни разу не взглянула на меня, - причёсывает отца и всё рычит, захлёбываясь слезами.
Presently some swarthy gravediggers and a soldier peeped in at the door.	В дверь заглядывают чёрные мужики и солдат-будочник.
The latter shouted angrily:	Он сердито кричит:
"Clear out now! Hurry up!"	- Скорее убирайте!
The window was curtained by a dark shawl, which the wind inflated like a sail.	Окно занавешено тёмной шалью; она вздувается, как парус.
I knew this because one day my father had taken me out in a sailing-boat, and without warning there had come a peal of thunder.	Однажды отец катал меня на лодке с парусом. Вдруг ударил гром.
He laughed, and holding me against his knees, cried,	Отец засмеялся, крепко сжал меня коленями и крикнул:
"It is nothing. Don't be frightened, Luke!"	- Ничего не бойся, Лук!
Suddenly my mother threw herself heavily on the floor, but almost at once turned over on her back, dragging her hair in the dust; her impassive, white face had become livid, and showing her teeth like my father, she said in a terrible voice,	Вдруг мать тяжело взметнулась с пола, тотчас снова осела, опрокинулась на спину, разметав волосы по полу; её слепое, белое лицо посинело, и, оскалив зубы, как отец, она сказала страшным голосом:
"Close the door! . . .	- Дверь затворите...
Alexis . . . go away!"	Алексея - вон!
Thrusting me on one side, grandmother rushed to the door crying:	Оттолкнув меня, бабушка бросилась к двери, закричала:

"Friends! Don't be frightened; don't interfere, but go away, for the love of Christ.	- Родимые, не бойтесь, не троньте, уйдите Христа ради!
This is not cholera but childbirth. . . . I beg of you to go, good people!"	Это не холера, роды пришли, помилуйте, батюшки!
I hid myself in a dark corner behind a box, and thence I saw how my mother writhed upon the floor, panting and gnashing her teeth; and grandmother, kneeling beside her, talked lovingly and hopefully.	Я спрятался в тёмный угол за сундук и оттуда смотрел как мать извивается по полу, охая и скрипя зубами, а бабушка, ползая вокруг, говорит ласково и радостно:
"In the name of the Father and of the Son . . .!	- Во имя отца и сына!
Be patient, Varusha!	Потерпи, Варюша!..
Holy Mother of God! . . . Our Defense . . .!"	Пресвятая мати божия, заступница:
I was terrified. They crept about on the floor close to my father, touching him, groaning and shrieking, and he remained unmoved and actually smiling.	Мне страшно; они возятся на полу около отца, задевают его, стонут и кричат, а он неподвижен и точно смеётся.
This creeping about on the floor lasted a long time; several times my mother stood up, only to fall down again, and grandmother rolled in and out of the room like a large, black, soft ball. All of a sudden a child cried.	Это длилось долго - возня на полу; не однажды мать вставала на ноги и снова падала; бабушка выкатывалась из комнаты, как большой чёрный мягкий шар; потом вдруг во тьме закричал ребёнок.
"Thank God!" said grandmother.	- Слава тебе, господи! - сказала бабушка.
"It is a boy!"	- Мальчик!
And she lighted a candle.	И зажгла свечу.
I must have fallen asleep in the corner, for I remember nothing more.	Я, должно быть, заснул в углу,- ничего не помню больше.
The next impression which my memory retains is a deserted corner in a cemetery on a rainy day. I am standing by a slippery mound of sticky earth and looking into the pit wherein they have thrown the coffin of my father. At the bottom there is a quantity of water, and there are also frogs, two of which have even jumped on to the yellow lid of the coffin.	Второй оттиск в памяти моей - дождливый день, пустынный угол кладбища; я стою на скользком бугре липкой земли и смотрю в яму, куда опустили гроб отца; на дне ямы много воды и есть лягушки,- две уже взобрались на жёлтую крышку гроба.
At the graveside were myself, grandmother, a drenched sexton, and two cross gravediggers with shovels.	У могилы - я, бабушка, мокрый будочник и двое сердитых мужиков с лопатами.
We were all soaked with the warm rain which fell in fine drops like glass beads.	Всех осыпает тёплый дождь, мелкий, как бисер.
"Fill in the grave," commanded the sexton, moving away.	- Зарывай,- сказал будочник, отходя прочь.
Grandmother began to cry, covering her face with a corner of the shawl which she wore for a head-covering.	Бабушка заплакала, спрятав лицо в конец головного платка.
The gravediggers, bending nearly double, began to fling the lumps of earth on the coffin rapidly, striking the frogs, which were leaping against the sides of the pit, down to the bottom.	Мужики, согнувшись, торопливо начали сбрасывать землю в могилу, захлюпала вода; спрыгнув с гроба, лягушки стали бросаться на стенки ямы, комья земли сшибали их на дно.

"Come along, Lenia," said grandmother, taking hold of my shoulder; but having no desire to depart, I wriggled out of her hands.	- Отойди, Лёня,- сказала бабушка, взяв меня за плечо; я выскользнул из-под её руки, не хотелось уходить.
"What next, O Lord?" grumbled grandmother, partly to me, and partly to God, and she remained for some time silent, with her head drooping dejectedly. The grave was filled in, yet still she stood there, till the gravediggers threw their shovels to the ground with a resounding clangor, and a breeze suddenly arose and died away, scattering the raindrops; then she took me by the hand and led me to a church some distance away, by a path which lay between a number of dark crosses.	- Экой ты, господи,- пожаловалась бабушка, не то на меня, не то на бога, и долго стояла молча, опустив голову; уже могила сровнялась с землёй, а она всё ещё стоит. Мужики гулко шлёпали лопатами по земле; налетел ветер и прогнал, унёс дождь. Бабушка взяла меня за руку и повела к далёкой церкви, среди множества тёмных крестов.
"Why don't you cry?" she asked, as we came away from the burial-ground.	- Ты что не поплачешь? - спросила она, когда вышла за ограду.
"You ought to cry."	Поплакал бы!
"I don't want to," was my reply.	- Не хочется,- сказал я.
"Well, if you don't want to, you need not," she said gently.	- Ну, не хочется, так и не надо,- тихонько выговорила она.
This greatly surprised me, because I seldom cried, and when I did it was more from anger than sorrow; moreover, my father used to laugh at my tears, while my mother would exclaim,	Всё это было удивительно: я плакал редко и только от обиды, не от боли; отец всегда смеялся над моими слезами, а мать кричала:
"Don't you dare to cry!"	- Не смей плакать!
After this we rode in a droshky through a broad but squalid street, between rows of houses which were painted dark red. As we went along, I asked grandmother,	Потом мы ехали по широкой, очень грязной улице на дрожках, среди тёмнокрасных домов; я спросил бабушку:
"Will those frogs ever be able to get out?"	- А лягушки не вылезут?
"Never!" she answered.	- Нет, уж не вылезут,- ответила она.
"God bless them!"	- Бог с ними!
I reflected that my father and my mother never spoke so often or so familiarly of God.	Ни отец, ни мать не произносили так часто и родственно имя божие.
A few days later my mother and grandmother took me aboard a steamboat, where we had a tiny cabin. My little brother Maxim was dead, and lay on a table in the corner, wrapped in white and wound about with red tape.	Через несколько дней я, бабушка и мать ехали на пароходе, в маленькой каюте; новорожденный брат мой Максим умер и лежал на столе в углу, завёрнутый в белое, спеленатый красною тесьмой.
Climbing on to the bundles and trunks I looked out of the porthole, which seemed to me exactly like the eye of a horse. Muddy, frothy water streamed unceasingly down the pane.	Примостившись на узлах и сундуках, я смотрю в окно, выпуклое и круглое, точно глаз коня; за мокрым стеклом бесконечно льётся мутная, пенная вода.
Once it dashed against the glass with such violence that it splashed me, and I involuntarily jumped back to the floor.	Порою она, вскидываясь, лижет стекло. Я невольно прыгаю на пол.

"Don't be afraid," said grandmother, and lifting me lightly in her kind arms, restored me to my place on the bundles.	- Не бойся,- говорит бабушка и, легко приподняв меня мягкими руками, снова ставит на узлы.
A gray, moist fog brooded over the water; from time to time a shadowy land was visible in the distance, only to be obscured again by the fog and the foam.	Над водою - серый, мокрый туман; далеко где-то является тёмная земля и снова исчезает в тумане и воде.
Everything about us seemed to vibrate, except my mother who, with her hands folded behind her head, leaned against the wall fixed and still, with a face that was grim and hard as iron, and as expressionless. Standing thus, mute, with closed eyes, she appeared to me as an absolute stranger. Her very frock was unfamiliar to me.	Всё вокруг трясётся. Только мать, закинув руки за голову, стоит, прислоняясь к стене, твёрдо и неподвижно. Лицо у неё тёмное, железное и слепое, глаза крепко закрыты, она всё время молчит, и вся какая-то другая, новая, даже платье на ней незнакомо мне.
More than once grandmother said to her softly	Бабушка не однажды говорила ей тихо:
"Varia, won't you have something to eat?"	- Варя, ты бы поела чего, маленько, а?
My mother neither broke the silence nor stirred from her position.	Она молчит и неподвижна.
Grandmother spoke to me in whispers, but to rm mother she spoke aloud, and at the same time cau tiously and timidly, and very seldom.	Бабушка говорит со мною шёпотом, а с матерью -громче, но как-то осторожно, робко и очень мало.
I thought she was afraid of her, which was quite intelligible, am seemed to draw us closer together.	Мне кажется, что она боится матери. Это понятно мне и очень сближает с бабушкой.
"Saratov!" loudly and fiercely exclaimed my mother with startling suddenness.	- Саратов,- неожиданно громко и сердито сказала мать.
"Where is the sailor?"	- Где же матрос?
Strange, new words to me! Saratov? Sailor?	Вот и слова у неё странные, чужие: Саратов, матрос.
A broad-shouldered, gray-headed individual dressed in blue now entered, carrying a small box which grand mother took from him, and in which she proceeded t( place the body of my brother. Having done this she bore the box and its burden to the door on her out stretched hands; but, alas! being so stout she could only get through the narrow doorway of the cabin sideways, and now halted before it in ludicrous uncer tainty.	Вошёл широкий седой человек, одетый в синее, принёс маленький ящик. Бабушка взяла его и стала укладывать тело брата, уложила и понесла к двери на вытянутых руках, но - толстая - она могла пройти в узенькую дверь каюты только боком и смешно замялась перед нею.
"Really, Mama!" exclaimed my mother impatiently, taking the tiny coffin from her. Then they both disappeared, while I stayed behind in the cabin regarding the man in blue.	- Эх, мамаша,- крикнула мать, отняла у неё гроб, и обе они исчезли, а я остался в каюте, разглядывая синего мужика.
"Well, mate, so the little brother has gone?" he said, bending down to me.	- Что, отошёл братишка-то? - сказал он, наклонясь ко мне.
"Who are you?"	- Ты кто?
"I am a sailor."	- Матрос.
"And who is Saratov?"	- А Саратов - кто?
"Saratov is a town.	- Город.

Look out of the window. There it is!"	Гляди в окно, вот он!
Observed from the window, the land seemed to oscillate; and revealing itself obscurely and in a fragmentary fashion, as it lay steaming in the fog, it reminded me of a large piece of bread just cut off a hot loaf.	За окном двигалась земля; тёмная, обрывистая, она курилась туманом, напоминая большой кусок хлеба, только что отрезанный от каравая.
"Where has grandmother gone to?"	- А куда бабушка ушла?
"To bury her little grandson."	- Внука хоронить.
"Are they going to bury him in the ground?"	- Его в землю зароют?
"Yes, of course they are."	- А как же? Зароют.
I then told the sailor about the live frogs that had been buried with my father.	Я рассказал матросу, как зарыли живых лягушек, хороня отца.
He lifted me up, and hugging and kissing me, cried,	Он поднял меня на руки, тесно прижал к себе и поцеловал.
"Oh, my poor little fellow, you don't understand.	- Эх, брат, ничего ты ещё не понимаешь! - сказал он.
It is not the frogs who are to be pitied, but your mother. Think how she is bowed down by her sorrow."	- Лягушек жалеть не надо, господь с ними! Мать пожалей,- вон как её горе ушибло!
Then came a resounding howl overhead.	Над нами загудело, завыло.
Having already learned that it was the steamer which made this noise, I was not afraid; but the sailor hastily set me down on the floor and darted away, exclaiming,	Я уже знал, что это - пароход, и не испугался, а матрос торопливо опустил меня на пол и бросился вон, говоря:
"I must run!"	- Надо бежать!
The desire to escape seized me.	И мне тоже захотелось убежать.
I ventured out of the door.	Я вышел за дверь.
The dark, narrow space outside was empty, and not far away shone the brass on the steps of the staircase.	В полутёмной узкой щели было пусто. Недалеко от двери блестела медь на ступенях лестницы.
Glancing upwards, I saw people with wallets and bundles in their hands, evidently going off the boat. This meant that I must go off too.	Взглянув наверх, я увидал людей с котомками и узлами в руках. Было ясно, что все уходят с парохода,- значит и мне нужно уходить.
But when I appeared in front of the gangway, amidst the crowd of peasants, they all began to yell at me.	Но когда вместе с толпою мужиков я очутился у борта парохода, перед мостками на берег, все стали кричать на меня:
"Who does he belong to?	- Это чей?
Who do you belong to?'	Чей ты?
No one knew.	- Не знаю.
For a long time they jostled and shook and poked me about, until the gray-haired sailor appeared and seized me, with the explanation:	Меня долго толкали, встряхивали, щупали. Наконец явился седой матрос и схватил меня, объяснив:
"It is the Astrakhan boy from the cabin."	- Это астраханский, из каюты...

And he ran off with me to the cabin, deposited me on the bundles and went away, shaking his finger at me, as he threatened,	Бегом он снёс меня в каюту, сунул на узлы и ушёл, грозя пальцем:
"I'll give you something!"	- Я тебе задам!
The noise overhead became less and less. The boat had ceased to vibrate, or to be agitated by the motion of the water.	Шум над головою становился всё тише, пароход уже не дрожал и не бухал по воде.
The window of the cabin was shut in by damp walls; within it was dark, and the air was stifling. It seemed to me that the very bundles grew larger and began to press upon me; it was all horrible, and I began to wonder if I was going to be left alone forever in that empty boat.	Окно каюты загородила какая-то мокрая стена; стало темно, душно, узлы точно распухли, стесняя меня, и всё было нехорошо. Может быть, меня так и оставят навсегда одного в пустом пароходе?
I went to the door, but it would not open; the brass handle refused to turn, so I took a bottle of milk and with all my force struck at it.	Подошёл к двери. Она не отворяется, медную ручку её нельзя повернуть. Взяв бутылку с молоком, я со всею силой ударил по ручке.
The only result was that the bottle broke and the milk spilled over my legs, and trickled into my boots.	Бутылка разбилась, молоко облило мне ноги, натекло в сапоги.
Crushed by this failure, I threw myself on the bundles crying softly, and so fell asleep.	Огорчённый неудачей, я лёг на узлы, заплакал тихонько и, в слезах, уснул.
When I awoke the boat was again in motion, and the window of the cabin shone like the sun.	А когда проснулся, пароход снова бухал и дрожал, окно каюты горело, как солнце.
Grandmother, sitting near me, was combing her hair and muttering something with knitted brow.	Бабушка, сидя около меня, чесала волосы и морщилась, что-то нашёптывая.
She had an extraordinary amount of hair which fell over her shoulders and breast to her knees, and even touched the floor. It was blue-black.	Волос у неё было странно много, они густо покрывали ей плечи, грудь, колени и лежали на полу, чёрные, отливая синим.
Lifting it up from the floor with one hand and holding it with difficulty, she introduced an almost toothless wooden comb into its thick strands. Her lips were twisted, her dark eyes sparkled fiercely, while her face, encircled in that mass of hair, looked comically small.	Приподнимая их с пола одною рукою и держа на весу, она с трудом вводила в толстые пряди деревянный редкозубый гребень; губы её кривились, тёмные глаза сверкали сердито, а лицо в этой массе волос стало маленьким и смешным.
Her expression was almost malignant, but when I asked her why she had such long hair she answered in her usual mellow, tender voice:	Сегодня она казалась злою, но когда я спросил, отчего у неё такие длинные волосы, она сказала вчерашним тёплым и мягким голосом:
"Surely God gave it to me as a punishment. . . . Even when it is combed, just look at it! . . .	- Видно, в наказание господь дал, - расчеши-ка вот их, окаянные!
When I was young I was proud of my mane, but now I am old I curse it.	Смолоду я гривой этой хвасталась, на старости кляну!
But you go to sleep.	А ты спи!
It is quite early. The sun has only just risen."	Ещё рано,солнышко чуть только с ночи поднялось...
"But I don't want to go to sleep again."	- Не хочу уж спать!

"Very well, then don't go to sleep," she agreed at once, plaiting her hair and glancing at the berth on which my mother lay rigid, with upturned face.	- Ну, ино не спи,- тотчас согласилась она, заплетая косу и поглядывая на диван, где вверх лицом, вытянувшись струною, лежала мать.
"How did you smash that bottle last evening?	- Как это ты вчера бутыль-то раскокал?
Tell me about it quietly."	Тихонько говори!
So she always talked, using such peculiarly harmonious words that they took root in my memory like fragrant, bright, everlasting flowers.	Говорила она, как-то особенно выпевая слова, и они легко укрепля- лись в памяти моей, похожие на цветы, такие же ласковые, яркие, сочные.
When she smiled the pupils of her dark, luscious eyes dilated and beamed with an inexpressible charm, and her strong white teeth gleamed cheerfully. Apart from her multitudinous wrinkles and her swarthy complexion, she had a youthful and brilliant appearance.	Когда она улыбалась, её тёмные, как вишни, зрачки расширялись, вспыхивая невыразимо приятным светом, улыбка весело обнажала белые, крепкие зубы, и, несмотря на множество морщин в тёмной коже щёк, всё лицо казалось молодым и светлым.
What spoiled her was her bulbous nose, with its distended nostrils, and red lips, caused by her habit of taking pinches of snuff from her black snuff-box mounted with silver, and by her fondness for drink.	Очень портил его этот рыхлый нос с раздутыми ноздрями и красный на конце. Она нюхала табак из чёрной табакерки, украшенной серебром.
Everything about her was dark, but within she was luminous with an inextinguishable, joyful and ardent flame, which revealed itself in her eyes.	Вся она тёмная, но светилась изнутри - через глаза - неугасимым, весёлым и тёплым светом.
Although she was bent, almost humpbacked, in fact, she moved lightly and softly, for all the world like a huge cat, and was just as gentle as that caressing animal.	Она сутула, почти горбатая, очень полная, а двигалась легко и ловко, точно большая кошка, -она и мягкая такая же, как этот ласковый зверь.
Until she came into my life I seemed to have been asleep, and hidden away in obscurity; but when she appeared she woke me and led me to the light of day. Connecting all my impressions by a single thread, she wove them into a pattern of many colors, thus making herself my friend for life, the being nearest my heart, the dearest and best known of all; while her disinterested love for all creation enriched me, and built up the strength needful for a hard life.	До неё как будто спал я, спрятанный в темноте, но явилась она, разбудила, вывела на свет, связала всё вокруг меня в непрерывную нить, сплела всё в разноцветное кружево и сразу стала на всю жизнь другом, самым близким сердцу моему, самым понятным и дорогим человеком, - это её бескорыстная любовь к миру обогатила меня, насытив крепкой силой для трудной жизни.
Forty years ago boats traveled slowly; we were a long time getting to Nijni, and I shall never forget those days almost overladen with beauty.	Сорок лет назад пароходы плавали медленно; мы ехали до Нижнего очень долго, и я хорошо помню эти первые дни насыщения красотою.
Good weather had set in. From morning till night I was on the deck with grandmother, under a clear sky, gliding between the autumn-gilded shores of the Volga, without hurry, lazily; and, with many resounding groans, as she rose and fell on the gray-blue water, a barge attached by a long rope was being drawn along by the bright red steamer.	Установилась хорошая погода; с утра до вечера я с бабушкой на палубе, под ясным небом, между позолоченных осенью, шелками шитых берегов Волги. Не торопясь, лениво и гулко бухая плицами по серовато-синей воде, тянется вверх по течению светлорыжий пароход, с баржой на длинном буксире.
The barge was gray, and reminded me of a wood-louse.	Баржа серая и похожа на мокрицу.

Unperceived, the sun floated over the Volga. Every hour we were in the midst of fresh scenes; the green hills rose up like rich folds on earth's sumptuous vesture; on the shore stood towns and villages; the golden autumn leaves floated on the water.	Незаметно плывёт над Волгой солнце; каждый час вокруг всё ново, всё меняется; зелёные горы - как пышные складки на богатой одежде земли; по берегам стоят города и сёла, точно пряничные издали; золотой осенний лист плывёт по воде.
"Look how beautiful it all is!" grandmother exclaimed every minute, going from one side of the boat to the other, with a radiant face, and eyes wide with joy.	- Ты гляди, как хорошо-то! - ежеминутно говорит бабушка, переходя от борта к борту, и вся сияет, а глаза у неё радостно расширены.
Very often, gazing at the shore, she would forget me; she would stand on the deck, her hands folded on her breast, smiling and in silence, with her eyes full of tears.	Часто она, заглядевшись на берег, забывала обо мне: стоит у борта, сложив руки на груди, улыбается и молчит, а на глазах слёзы.
I would tug at her skirt of dark, sprigged linen.	Я дёргаю её за тёмную, с набойкой цветами, юбку.
"Ah!" she would exclaim, starting.	- Ась? - встрепенётся она.
"I must have fallen asleep, and begun to dream."	- А я будто задремала да сон вижу.
"But why are you crying?"	- А о чём плачешь?
"For joy and for old age, my dear," she would reply, smiling.	- Это, милый, от радости да от старости,- говорит она, улыбаясь.
"I am getting old, you know sixty years have passed over my head."	- Я ведь уж старая, за шестой десяток лета-вёсны мои перекинулись-пошли.
And taking a pinch of snuff, she would begin to tell me some wonderful stories about kind-hearted brigands, holy people, and all sorts of wild animals and evil spirits.	И, понюхав табаку, начинает рассказывать мне какие-то диковинные истории о добрых разбойниках, о святых людях, о всяком зверье и нечистой силе.
She would tell me these stories softly, mysteriously, with her face close to mine, fixing me with her dilated eyes, thus actually infusing into me the strength which was growing within me.	Сказки она сказывает тихо, таинственно, наклонясь к моему лицу, заглядывая в глаза мне расширенными зрачками, точно вливая в сердце моё силу, приподнимающую меня.
The longer she spoke, or rather sang, the more melodiously flowed her words.	Говорит, точно поёт, и чем дальше, тем складней звучат слова.
It was inexpressibly pleasant to listen to her.	Слушать её невыразимо приятно.
I would listen and beg for another, and this is what I got:	Я слушаю и прошу: - Ещё!
"In the stove there lives an old goblin; once he got a splinter into his paw, and rocked to and fro whimpering,	- А ещё вот как было: сидит в подпечке старичок-домовой, занозил он себе лапу лапшой, качается, хныкает:
'Oh, little mice, it hurts very much; oh, little mice, I can't bear it!' "	"Ой, мышеньки, больно, ой, мышата, не стерплю!"
Raising her foot, she took it in her hands and wagged it from side to side, wrinkling up her face so funnily, just as if she herself had been hurt.	Подняв ногу, она хватается за неё руками, качает её на весу и смешно морщит лицо, словно ей самой больно.
The sailors who stood round bearded, good-natured men listening and laughing, and praising the stories, would say:	Вокруг стоят матросы - бородатые, ласковые мужики,- слушают, смеются, хвалят её и тоже просят:
"Now, Grandmother, give us another."	- А ну, бабушка, расскажи ещё чего!

Afterwards they would say:	Потом говорят:
"Come and have supper with us."	- Айда ужинать с нами!
At supper they regaled her with vodka, and me with water-melon; this they did secretly, for there went to and fro on the boat a man who forbade the eating of fruit, and used to take it away and throw it in the river.	За ужином они угощают её водкой, меня -арбузами, дыней; это делается скрытно: на пароходе едет человек, который запрещает есть фрукты, отнимает их и выбрасывает в реку.
He was dressed like an official, and was always drunk; people kept out of his sight.	Он одет похоже на будочника - с медными пуговицами - и всегда пьяный; люди прячутся от него.
On rare occasions my mother came on deck, and stood on the side farthest from us.	Мать редко выходит на палубу и держится в стороне от нас.
She was always silent.	Она всё молчит, мать.
Her large, well-formed body, her grim face, her heavy crown of plaited, shining hair all about her was compact and solid, and she appeared to me as if she were enveloped in a fog or a transparent cloud, out of which she looked unamiably with her gray eyes, which were as large as grandmother's.	Её большое, стройное тело, тёмное, железное лицо, тяжёлая корона заплетённых в косы светлых волос - вся она, мощная и твёрдая, вспоминается мне как бы сквозь туман или прозрачное облако; из него отдалённо и неприветливо смотрят прямые серые глаза, такие же большие, как у бабушки.
Once she exclaimed sternly:	Однажды она строго сказала:
"People are laughing at you, Mama!"	- Смеются люди над вами, мамаша!
"God bless them!" answered grandmother, quite unconcerned.	- А господь с ними! - беззаботно ответила бабушка.
"Let them laugh, and good luck to 'em."	- А пускай смеются, на доброе им здоровье!
I remember the childish joy grandmother showed at the sight of Nijni.	Помню детскую радость бабушки при виде Нижнего.
Taking my hand, she dragged me to the side, crying:	Дёргая за руку, она толкала меня к борту и кричала:
"Look! Look how beautiful it is!	- Гляди, гляди, как хорошо!
That's Nijni, that is!	Вот он, батюшка Нижний-то!
There 's something heavenly about it.	Вот он какой, богов!
Look at the church too. Doesn't it seem to have wings'?"	Церкви-те, гляди-ка ты, летят будто!
And she turned to my mother, nearly weeping.	И просила мать, чуть не плача:
"Varusha, look, won't you?	- Варюша, погляди, чай, а?
Come here! You seem to have forgotten all about it.	Поди, забыла ведь!
Can't you show a little gladness?"	Порадуйся!
My mother, with a frown, smiled bitterly.	Мать хмуро улыбалась.

When the boat arrived outside the beautiful town between two rivers blocked by vessels, and bristling with hundreds of slender masts, a large boat containing many people was drawn alongside it. Catching the boat-hook in the gangway, one after another the passengers came on board.	Когда пароход остановился против красивого города, среди реки, тесно загромождённой судами, ощетинившейся сотнями острых мачт, к борту его подплыла большая лодка со множеством людей, подцепилась багром к спущенному трапу, и один за другим люди из лодки стали подниматься на палубу.
A short, wizened man, dressed in black, with a red-gold beard, a bird-like nose, and green eyes, pushed his way in front of the others.	Впереди всех быстро шёл небольшой сухонький старичок, в чёрном длинном одеянии, с рыжей, как золото, бородкой, с птичьим носом и зелёными глазками.
"Papa!" my mother cried in a hoarse, loud voice, as she threw herself into his arms; but he, taking her face in his little red hands and hastily patting her cheeks, cried:	- Папаша! - густо и громко крикнула мать и опрокинулась на него, а он, хватая её за голову, быстро гладя щёки её маленькими, красными руками, кричал, взвизгивая:
"Now, silly!	- Что-о, дура?
What's the matter with you? . . ."	Ага-а! То-то вот... Эх вы-и...
Grandmother embraced and kissed them all at once, turning round and round like a peg-top; she pushed me towards them, saying quickly:	Бабушка обнимала и целовала как-то сразу всех, вертясь, как винт; она толкала меня к людям и говорила торопливо:
"Now make haste!	- Ну, скорее!
This is Uncle Michael, this is Jaakov, this is Aunt Natalia, these are two brothers both called Sascha, and their sister Katerina. This is all our family. Isn't it a large one?"	Это - дядя Михайло, это - Яков... Тётка Наталья, это братья, оба Саши, сестра Катерина, это всё наше племя, вот сколько!
Grandfather said to her:	Дедушка сказал ей:
"Are you quite well, Mother?" and they kissed each other three times.	- Здорова ли, мать? Они троекратно поцеловались.
He then drew me from the dense mass of people, and laying his hand on my head, asked:	Дед выдернул меня из тесной кучи людей и спросил, держа за голову:
"And who may you be?"	- Ты чей таков будешь?
"I am the Astrakhan boy from the cabin."	- Астраханский, из каюты...
"What on earth is he talking about?" Grandfather turned to my mother, but without waiting for an answer, shook me and said:	- Чего он говорит? - обратился дед к матери и, не дождавшись ответа, отодвинул меня, сказав:
"You are a chip of the old block.	- Скулы-те отцовы...
Get into the boat."	Слезайте в лодку!
Having landed, the crowd of people wended its way up the hill by a road paved with rough cobblestones between two steep slopes covered with trampled grass.	Съехали на берег и толпой пошли в гору, по съезду, мощённому крупным булыжником, между двух высоких откосов, покрытых жухлой, примятой травой.
Grandfather and mother went in front of us all.	Дед с матерью шли впереди всех.

He was a head shorter than she was, and walked with little hurried steps; while she, looking down on him from her superior height, appeared literally to float beside him.	Он был ростом под руку ей, шагал мелко и быстро, а она, глядя на него сверху вниз, точно по воздуху плыла.
After them walked dark, sleek-haired Uncle Michael, wizened like grandfather, bright and curly-headed Jaakov, some fat women in brightly colored dresses, and six children, all older than myself and all very, quiet.	За ними молча двигались дядья: чёрный гладковолосый Михаил, сухой, как дед, светлый и кудрявый Яков, какие-то толстые женщины в ярких платьях и человек шесть детей, все старше меня и все тихие.
I was with grandmother and little Aunt Natalia.	Я шёл с бабушкой и маленькой тёткой Натальей.
Pale, blue-eyed and stout, she frequently stood still, panting and whispering:	Бледная, голубоглазая, с огромным животом, она часто останавливалась и, задыхаясь, шептала:
"Oh, I can't go any farther!"	- Ой, не могу!
"Why did they trouble you to come?" grumbled grandmother angrily.	- На што они тревожили тебя? - сердито ворчала бабушка.
"They are a silly lot!"	- Эко неумное племя!
I did not like either the grown-up people nor the children; I felt myself to be a stranger in their midst even grandmother had somehow become estranged and distant.	И взрослые и дети - все не понравились мне, я чувствовал себя чужим среди них, даже и бабушка как-то померкла, отдалилась.
Most of all I disliked my uncle; I felt at once that he was my enemy, and I was conscious of a certain feeling of cautious curiosity towards him.	Особенно же не понравился мне дед; я сразу почуял в нём врага, и у меня явилось особенное внимание к нему, опасливое любопытство.
We had now arrived at the end of our journey.	Дошли до конца съезда.
At the very top, perched on the right slope, stood the first building in the street a squat, one-storied house, decorated with dirty pink paint, with a narrow over-hanging roof and bow-windows.	На самом верху его, прислоняясь к правому откосу и начиная собой улицу, стоял приземистый одноэтажный дом, окрашенный грязнорозовой краской, с нахлобученной низкой крышей и выпученными окнами.
Looked at from the street it appeared to be a large house, but the interior, with its gloomy, tiny rooms, was cramped. Everywhere, as on the landing-stage, angry people strove together, and a vile smell pervaded the whole place.	С улицы он показался мне большим, но внутри его, в маленьких, полутёмных комнатах, было тесно; везде, как на пароходе перед пристанью, суетились сердитые люди, стаей вороватых воробьёв метались ребятишки, и всюду стоял едкий, незнакомый запах.
I went out into the yard.	Я очутился на дворе.
That also was unpleasant. It was strewn with large, wet cloths and lumbered with tubs, all containing muddy water, of the same hue, in which other cloths lay soaking.	Двор был тоже неприятный: весь завешан огромными мокрыми тряпками, заставлен чанами с густой разноцветной водою. В ней тоже мокли тряпицы.
In the corner of a half-tumbled-down shed the logs burned brightly in a stove, upon which something was boiling or baking, and an unseen person uttered these strange words:	В углу, в низенькой полуразрушенной пристройке, жарко горели дрова в печи, что-то кипело, булькало, и невидимый человек громко говорил странные слова:
"Santaline, fuchsin, vitriol!"	- Сандал - фуксин - купорос...
Chapter II	II

THEN began and flowed on with astonishing rapidity an intense, varied, inexpressibly strange life.	Началась и потекла со страшной быстротой густая, пестрая, невыразимо странная жизнь.
It reminded me of a crude story, well told by a good-natured but irritatingly truthful genius.	Она вспоминается мне, как суровая сказка, хорошо рассказанная добрым, но мучительно правдивым гением.
Now, in recalling the past, I myself find it difficult to believe, at this distance of time, that things really were as they were, and I have longed to dispute or reject the facts the cruelty of the drab existence of an unwelcome relation is too painful to contemplate.	Теперь, оживляя прошлое, я сам порою с трудом верю, что все было именно так, как было, и многое хочется оспорить, отвергнуть, - слишком обильна жестокостью темная жизнь "неумного племени".
But truth is stronger than pity, and besides, I am writing not about myself but about that narrow, stifling environment of unpleasant impressions in which lived aye, and to this day lives the average Russian of this class.	Но правда выше жалости, и ведь не про себя я рассказываю, а про тот тесный, душный круг жутких впечатлений, в котором жил - да и по сей день живёт - простой русский человек.
My grandfather's house simply seethed with mutual hostility; all the grown people were infected and even the children were inoculated with it.	Дом деда был наполнен горячим туманом взаимной вражды всех со всеми; она отравляла взрослых, и даже дети принимали в ней живое участие.
I had learned, from overhearing grandmother's conversation, that my mother arrived upon the very day when her brothers demanded the distribution of the property from their father.	Впоследствии из рассказов бабушки я узнал, что мать приехала как раз в те дни, когда ее братья настойчиво требовали у отца раздела имущества.
Her unexpected return made their desire for this all the keener and stronger, because they were afraid that my mother would claim the dowry intended for her, but withheld by my grandfather because she had married secretly and against his wish.	Неожиданное возвращение матери еще более обострило и усилило их желание выделиться. Они боялись, что моя мать потребует приданого, назначенного ей, но удержанного дедом, потому что она вышла замуж "самокруткой", против его воли.
My uncles considered that this dowry ought to be divided amongst them all.	Дядья считали, что это приданое должно быть поделено между ними.
Added to this, they had been quarreling violently for a long time among themselves as to who should open a workshop in the town, or on the Oka in the village of Kunavin.	Они тоже давно и жестоко спорили друг с другом о том, кому открыть мастерскую в городе, кому -за Окой, в слободе Кунавине.
One day, very shortly after our arrival, a quarrel broke out suddenly at dinner-time. My uncles started to their feet and, leaning across the table, began to shout and yell at grandfather, snarling and shaking themselves like dogs; and grandfather, turning very red, rapped on the table with a spoon and cried in a piercing tone of voice, like the crowing of a cock:	Уже вскоре после приезда, в кухне, во время обеда, вспыхнула ссора: дядья внезапно вскочили на ноги и, перегибаясь через стол, стали выть и рычать на дедушку, жалобно скаля зубы и встряхиваясь, как собаки, а дед, стуча ложкой по столу, покраснел весь и звонко - петухом -закричал:
"I will turn you out of doors!"	- По миру пущу!
With her face painfully distorted, grandmother said:	Болезненно искривив лицо, бабушка говорила:
"Give them what they ask, Father; then you will have some peace."	- Отдай им все, отец, - спокойней тебе будет, отдай!

"Be quiet, simpleton!" shouted my grandfather with flashing eyes; and it was wonderful, seeing how small he was, that he could yell with such deafening effect.	- Цыц, потатчица! - кричал дед, сверкая глазами, и было странно, что, маленький такой, он может кричать столь оглушительно.
My mother rose from the table, and going calmly to the window, turned her back upon us all.	Мать встала из-за стола и, не торопясь отойдя к окну, повернулась ко всем спиною.
Suddenly Uncle Michael struck his brother on the face with the back of his hand. The latter, with a howl of rage, grappled with him; both rolled on the floor growling, gasping for breath and abusing each other.	Вдруг дядя Михаил ударил брата наотмашь по лицу; тот взвыл, сцепился с ним, и оба покатились по полу, хрипя, охая, ругаясь.
The children began to cry, and my Aunt Natalia, who was with child, screamed wildly; my mother seized her round the body and dragged her somewhere out of the way; the lively little nursemaid, Eugenia, drove the children out of the kitchen; chairs were knocked down; the young, broad-shouldered foreman, Tsiganok, sat on Uncle Michael's back, while the head of the works, Gregory Ivanovitch, a bald-headed, bearded man with colored spectacles, calmly bound up my uncle's hands with towels.	Заплакали дети; отчаянно закричала беременная тетка Наталья; моя мать потащила её куда-то, взяв в охапку; весёлая рябая нянька Евгенья выгоняла из кухни детей; падали стулья; молодой широкоплечий подмастерье Цыганок сел верхом на спину дяди Михаила, а мастер Григорий Иванович, плешивый, бородатый человек в темных очках, спокойно связывал руки дяди полотенцем.
Turning his head and letting his thin, straggly, black beard trail on the floor, Uncle Michael cursed horribly, and grandfather, running round the table, exclaimed bitterly:	Вытянув шею, дядя терся редкой черной бородой по полу и хрипел страшно, а дедушка, бегая вокруг стола, жалобно вскрикивал:
"And these are brothers! . . .	- Братья, а!
Blood relations! . . .	Родная кровь!
Shame on you!"	Эх, вы-и...
At the beginning of the quarrel I had jumped on to the stove in terror; and thence, with painful amazement, I had watched grandmother as she washed Uncle Jaakov's battered face in a small basin of water, while he cried and stamped his feet, and she said in a sad voice:	Я еще в начале ссоры, испугавшись, вскочил на печь и оттуда в жутком изумлении смотрел, как бабушка смывает водою из медного рукомойника кровь с разбитого лица дяди Якова; он плакал и топал ногами, а она говорила тяжёлым голосом:
"Wicked creatures! You are nothing better than a family of wild beasts. When will you come to your senses'?"	- Окаянные, дикое племя, опомнитесь!
Grandfather, dragging his torn shirt over his shoulder, called out to her:	Дед, натягивая на плечо изорванную рубаху, кричал ей:
"So you have brought wild animals into the world, eh, old woman?"	- Что, ведьма, народила зверья?
When Uncle Jaakov went out, grandmother retired to a corner and, quivering with grief, prayed:	Когда дядя Яков ушел, бабушка сунулась в угол, потрясающе воя:
"Holy Mother of God, bring my children to their senses."	- Пресвятая мати божия, верни разум детям моим!
Grandfather stood beside her, and, glancing at the table, on which everything was upset or spilled, said softly:	Дед встал боком к ней и, глядя на стол, где все было опрокинуто, пролито, тихо проговорил:

"When you think of them, Mother, and then of the little one they pester Varia about . . . who has the best nature?"	- Ты, мать, гляди за ними, а то они Варвару-то изведут, чего доброго...
"Hold your tongue, for goodness sake!	- Полно, бог с тобой!
Take off that shirt and I will mend it . . . ."	Сними-ка рубаху-то, я зашью...
And laying the palms of her hands on his head, grandmother kissed his forehead; and he so small compared to her pressing his face against her shoulder, said:	И, сжав его голову ладонями, она поцеловала деда в лоб; он же маленький против неё - ткнулся лицом в плечо ей.
"We shall have to give them their shares, Mother, that is plain."	- Надо, видно, делиться, мать...
"Yes, Father, it will have to be done."	- Надо, отец, надо!
Then they talked for a long time; amicably at first, but it was not long before grandfather began to scrape his feet on the floor like a cock before a fight, and holding up a threatening finger to grandmother, said in a fierce whisper:	Они говорили долго; сначала дружелюбно, а потом дед начал шаркать ногой по полу, как петух перед боем, грозил бабушке пальцем и громко шептал:
"I know you! You love them more than me. . . .	- Знаю я тебя, ты их больше любишь!
And what is your Mischka? a Jesuit! And Jaaschka a Freemason!	А Мишка твой - езуит, а Яшка-фармазон!
And they live on me. . . . Hangers-on! That is all they are."	И пропьют они добро моё, промотают...
Uneasily turning on the stove, I knocked down an iron, which fell with a crash like a thunder-clap.	Неловко повернувшись на печи, я свалил утюг; загремев по ступеням влаза, он шлёпнулся в лохань с помоями.
Grandfather jumped up on the step, dragged me down, and stared at me as if he now saw me for the first time.	Дед прыгнул на ступень, стащил меня и стал смотреть в лицо мне так, как будто видел меня впервые.
"Who put you on the stove?	- Кто тебя посадил на печь?
Your mother?"	Мать?
"I got up there by myself."	- Я сам.
"You are lying!"	- Врёшь.
"No I 'm not. I did get up there by myself.	- Нет, сам.
I was frightened."	Я испугался.
He pushed me away from him, lightly striking me on the head with the palm of his hand.	Он оттолкнул меня, легонько ударив ладонью в лоб.
"Just like your father!	- Весь в отца!
Get out of my sight!"	Пошел вон...
And I was only too glad to run out of the kitchen.	Я был рад убежать из кухни.
I was very well aware that grandfather's shrewd, sharp green eyes followed me everywhere, and I was afraid of him.	Я хорошо видел, что дед следит за мною умными и зоркими зелёными глазами, и боялся его.

I remember how I always wished to hide myself from that fierce glance.	Помню, мне всегда хотелось спрятаться от этих обжигающих глаз.
It seemed to me that grandfather was malevolent; he spoke to every one mockingly and offensively, and, being provocative, did his best to put every one else out of temper.	Мне казалось, что дед злой; он со всеми говорит насмешливо, обидно, подзадоривая и стараясь рассердить всякого.
"Ugh! Tou!" he exclaimed frequently. The long-drawn-out sound "U-gh!" always reminds me of a sensation of misery and chill.	- Эх, вы-и! - часто восклицал он; долгий звук "и-и", всегда вызывал у меня скучное, зябкое чувство.
In the recreation hour, the time for evening tea, when he, my uncles and the workmen came into the kitchen from the workshop weary, with their hands stained with santaline and burnt by sulphuric acid, their hair bound with linen bands, all looking like the dark-featured icon in the corner of the kitchen in that hour of dread my grandfather used to sit opposite to me, arousing the envy of the other grandchildren by speaking to me oftener than to them.	В час отдыха, во время вечернего чая, когда он, дядья и работники приходили в кухню из мастерской, усталые, с руками, окрашенными сандалом, обожжёнными купоросом, с повязанными тесёмкой волосами, все похожие на тёмные иконы в углу кухни, - в этот опасный час дед садился против меня и, вызывая зависть других внуков, разговаривал со мною чаще, чем с ними.
Everything about him was trenchant and to the point.	Весь он был складный, точёный, острый.
His heavy satin waistcoat embroidered with silk was old; his much-scrubbed shirt of colored cotton was crumpled; great patches flaunted themselves on the knees of his trousers; and yet he seemed to be dressed with more cleanliness and more refinement than his sons, who wore false shirtfronts and silk neckties.	Его атласный, шитый шелками глухой жилет был стар, вытерт, ситцевая рубаха измята, на коленях штанов красовались большие заплаты, а всё-таки он казался одетым и чище и красивей сыновей, носивших пиджаки, манишки и шелковые косынки на шеях.
Some days after our arrival he set me to learn the prayers.	Через несколько дней после приезда он заставил меня учить молитвы.
All the other children were older than myself, and were already being taught to read and write by the clerk of Uspenski Church.	Все другие дети были старше и уже учились грамоте у дьячка Успенской церкви; золотые главы её были видны из окон дома.
Timid Aunt Natalia used to teach me softly. She was a woman with a childlike countenance, and such transparent eyes that it seemed to me that, looking into them, one might see what was inside her head.	Меня учила тихонькая, пугливая тетка Наталья, женщина с детским личиком и такими прозрачными глазами, что, мне казалось, сквозь них можно было видеть все сзади её головы.
I loved to look into those eyes of hers without shifting my gaze and without blinking; they used to twinkle as she turned her head away and said very softly, almost in a whisper:	Я любил смотреть в глаза ей подолгу, не отрываясь, не мигая; она щурилась, вертела головою и просила тихонько, почти шёпотом:
"That will do. . . . Now please say	- Ну, говори, пожалуйста:
'Our Father, which art in Heaven, hallowed be Thy name . . . .' " And if I asked,	"Отче наш, иже еси..." И если я спрашивал:
"What does 'hallowed be Thy name' mean?" she would glance round timidly and admonish me thus:	"Что такое - яко же?" - она, пугливо оглянувшись, советовала:
"Don't ask questions. It is wrong.	- Ты не спрашивай, это хуже!
Just say after me	Просто говори за мною:
'Our Father . . .' '	"Отче наш..." Ну?
Her words troubled me.	Меня беспокоило: почему спрашивать хуже?

Why was it wrong to ask questions'? The words "hallowed be Thy name" acquired a mysterious significance in my mind, and I purposely mixed them up in every possible way.	Слово "яко же" принимало скрытый смысл, и я нарочно всячески искажал его: - "Яков же", "я в коже"...
But my aunt, pale and almost exhausted, patiently cleared her throat, which was always husky, and said,	Но бледная, словно тающая тетка терпеливо поправляла голосом, который все прерывался у неё:
"No, that is not right. Just say fallowed be Thy name.' It is plain enough."	- Нет, ты говори просто: "яко же"...
But my aunt, pale and almost exhausted, patiently irritated me, and hindered me from remembering the prayer.	Но и сама она и все слова её были не просты. Это раздражало меня, мешая запомнить молитву.
One day my grandfather inquired:	Однажды дед спросил:
"Well, Oleysha, what have you been doing today?,.	- Ну, Олёшка, чего сегодня делал?
Playing?	Играл!
The bruises on your forehead told me as much.	Вижу по желваку на лбу.
Bruises are got cheaply.	Это не велика мудрость желвак нажить!
And how about 'Our Father? Have you learnt it?"	А "0тче наш" заучил?
"He has a very bad memory," said my aunt softly.	Тётка тихонько сказала: - У него память плохая.
Grandfather smiled as if he were glad, lifting his sandy eyebrows.	Дед усмехнулся, весело приподняв рыжие брови.
"And what of it? He must be whipped; that 's all."	- А коли так, - высечь надо!
And again he turned to me.	И снова спросил меня:
"Did your father ever whip you?"	- Тебя отец сёк?
As I did not know what he was talking about, I was silent, but my mother replied:	Не понимая, о чём он говорит, я промолчал, а мать сказала:
"No, Maxim never beat him, and what is more, forbade me to do so."	- Нет. Максим не бил его, да и мне запретил.
"And why, may I ask?"	- Это почему же?
"He said that beating is not education."	- Говорил, битьем не выучишь.
"He was a fool about everything that Maxim. May God forgive me for speaking so of the dead!" exclaimed grandfather distinctly and angrily.	- Дурак он был во всем, Максим этот, покойник, прости господи! сердито и четко проговорил дед.
He saw at once that these words enraged me.	Меня обидели его слова. Он заметил это.
"What is that sullen face for?' he asked.	- Ты что губы надул?
"Ugh! . . . Ton! . . ."	Ишь ты...
And smoothing down his reddish, silver-streaked hair, he added:'	И, погладив серебристо-рыжие волосы на голове, он прибавил:
"And this very Saturday I am going to give Sascha a hiding."	- А я вот в субботу Сашку за напёрсток пороть буду.

"What is a hiding?" I asked.	- Как это пороть? - спросил я.
They all laughed, and grandfather said:	Все засмеялись, а дед сказал:
"Wait a bit, and you shall see."	- Погоди, увидишь...
In secret I pondered over the word "hiding." Apparently it had the same meaning as to whip and beat.	Притаившись, я соображал: пороть - значит расшивать платья, отданные в краску, а сечь и бить - одно и то же, видимо.
I had seen people beat horses, dogs and cats, and in Astrakhan the soldiers used to beat the Persians; but I had never before seen any one beat little children. Yet here my uncles hit their own children over the head and shoulders, and they bore it without resentment, merely rubbing the injured part; and if I asked them whether they were hurt, they always answered bravely:	Бьют лошадей, собак, кошек; в Астрахани будочники бьют персиян, - это я видел. Но я никогда не видал, чтоб так били маленьких, и хотя здесь дядья щёлкали своих то по лбу, то по затылку, - дети относились к этому равнодушно, только почёсывая ушибленное место. Я не однажды спрашивал их: - Больно? И всегда они храбро отвечали:
"No, not a bit."	- Нет, нисколечко!
Then there was the famous story of the thimble.	Шумную историю с напёрстком я знал.
In the evenings, from tea-time to supper-time, my uncles and the head workman used to sew portions of dyed material into one piece, to which they affixed tickets.	Вечером, от чая до ужина, дядья и мастер сшивали куски окрашенной материи в одну "штуку" и пристёгивали к ней картонные ярлыки.
Wishing to play a trick on half-blind Gregory, Uncle Michael had told his nine-year-old nephew to make his thimble red-hot in the candle-flame.	Желая пошутить над полуслепым Григорием, дядя Михаил велел девятилетнему племяннику накалить на огне свечи напёрсток мастера.
Sascha heated the thimble in the snuffers, made it absolutely red-hot, and contriving, without attracting attention, to place it close to Gregory's hand, hid himself by the stove; but as luck would have it, grandfather himself came in at that very moment and, sitting down to work, slipped his finger into the red-hot thimble.	Саша зажал напёрсток щипцами для снимания нагара со свеч, сильно накалил его И, незаметно подложив под руку Григория, спрятался за печку, но как раз в этот момент пришёл дедушка, сел за работу и сам сунул палец в калёный напёрсток.
Hearing the tumult, I ran into the kitchen, and I shall never forget how funny grandfather looked nursing his burnt finger as he jumped about and shrieked:	Помню, когда я прибежал в кухню на шум, дед, схватившись за ухо обожженными пальцами, смешно прыгал и кричал:
"Where is the villain who played this trick?"	- Чьё дело, басурмане?
Uncle Michael, doubled up under the table, snatched up the thimble and blew upon it; Gregory unconcernedly went on sewing, while the shadows played on his enormous bald patch. Then Uncle Jaakov rushed in, and, hiding himself in the corner by the stove, stood there quietly laughing; grandmother busied herself with grating up raw potatoes.	Дядя Михаил, согнувшись над столом, гонял напёрсток пальцами и дул на него; мастер невозмутимо шил; тени прыгали по его огромной лысине; прибежал дядя Яков и, спрятавшись за угол печи, тихонько смеялся там; бабушка терла на терке сырой картофель.
"Sascha Jaakov did it!" suddenly exclaimed Uncle Michael.	- Это Сашка Яковов устроил,- вдруг сказал дядя Михаил.
"Liar!" cried Jaakov, darting out from behind the stove.	- Врешь! - крикнул Яков, выскочив из-за печки.
But his son, from one of the corners, wept and wailed:	А где-то в углу его сын плакал и кричал:
"Papa! don't believe him.	- Папа, не верь.

He showed me how to do it himself."	Он сам меня научил!
My uncles began to abuse each other, but grandfather all at once grew calm, put a poultice of grated potatoes on his finger, and silently went out, taking me with him.	Дядья начали ругаться. Дед же сразу успокоился, приложил к пальцу тертый картофель и молча ушел, захватив с собой меня.
They all said that Uncle Michael was to blame.	Все говорили - виноват дядя Михаил.
I asked naturally if he would be whipped, or get a hiding.	Естественно, что за чаем я спросил - будут ли его сечь и пороть?
"He ought to," answered grandfather, with a side-long glance at me.	- Надо бы, - проворчал дед, искоса взглянув на меня.
Uncle Michael, striking his hand upon the table, bawled at my mother:	Дядя Михаил, ударив по столу рукою, крикнул матери:
"Varvara, make your pup hold his jaw before I knock his head off."	- Варвара, уйми своего щенка, а то я ему башку сверну!
"Go on, then; try to lay your hands on him!" replied my mother.	Мать сказала: - Попробуй, тронь...
And no one said another word.	И все замолчали.
She had a gift of pushing people out of her way, brushing them aside as it were, and making them feel very small by a few brief words like these.	Она умела говорить краткие слова как-то так, точно отталкивала ими людей от себя, отбрасывала их, и они умалялись.
It was perfectly clear to me that they were all afraid of her; even grandfather spoke to her more quietly than he spoke to the others.	Мне было ясно, что все боятся матери; даже сам дедушка говорил с нею не так, как с другими -тише.
It gave me great satisfaction to observe this, and in my pride I used to say openly to my cousins:	Это было приятно мне, и я с гордостью хвастался перед братьями:
"My mother is a match for all of them."	- Моя мать - самая сильная!
And they did not deny it.	Они не возражали.
But the events which happened on Saturday diminished my respect for my mother.	Но то, что случилось в субботу, надорвало моё отношение к матери.
By Saturday I also had had time to get into trouble.	До субботы я тоже успел провиниться.
I was fascinated by the ease with which the grown-up people changed the color of different materials; they took something yellow, steeped it in black dye, and it came out dark blue. They laid a piece of gray stuff in reddish water and it was dyed mauve.	Меня очень занимало, как ловко взрослые изменяют цвета материй: берут жёлтую, мочат её в чёрной воде, и материя делается густо-синей -"кубовой"; полощут серое в рыжей воде, и оно становится красноватым - "бордо".
It was quite simple, yet to me it was inexplicable.	Просто, а - непонятно.
I longed to dye something myself, and I confided my desire to Sascha Yaakovitch, a thoughtful boy, always in favor with his elders, always good-natured, obliging, and ready to wait upon every one.	Мне захотелось самому окрасить что-нибудь, и я сказал об этом Саше Яковову, серьезному мальчику; он всегда держался на виду у взрослых, со всеми ласковый, готовый всем и всячески услужить.
The adults praised him highly for his obedience and his cleverness, but grandfather looked on him with no favorable eye, and used to say:	Взрослые хвалили его за послушание, за ум, но дедушка смотрел на Сашу искоса и говорил:

"An artful beggar that!"	- Экой подхалим!
Thin and dark, with prominent, watchful eyes, Sascha Yaakov used to speak in a low, rapid voice, as if his words were choking him, and all the while he talked he glanced fearfully from side to side as if he were ready to run away and hide himself on the slightest pretext.	Худенький, темный, с выпученными, рачьими глазами, Саша Яковов говорил торопливо, тихо, захлебываясь словами, и всегда таинственно оглядывался, точно собираясь бежать куда-то, спрятаться.
The pupils of his hazel eyes were stationary except when he was excited, and then they became merged into the whites.	Карие зрачки его были неподвижны, но когда он возбуждался, дрожали вместе с белками.
I did not like him.	Он был неприятен мне.
I much preferred the despised idler, Sascha Michailovitch. He was a quiet boy, with sad eyes and a pleasing smile, very like his kind mother.	Мне гораздо больше нравился малозаметный увалень Саша Михайлов, мальчик тихий, с печальными глазами и хорошей улыбкой, очень похожий на свою кроткую мать.
He had ugly, protruding teeth, with a double row in the upper jaw; and being very greatly concerned about this defect, he constantly had his fingers in his mouth, trying to loosen his back ones, very amiably allowing any one who chose to inspect them.	У него были некрасивые зубы, они высовывались изо рта и в верхней челюсти росли двумя рядами. Это очень занимало его; он постоянно держал во рту пальцы, раскачивая, пытаясь выдернуть зубы заднего ряда; он покорно позволял щупать их каждому, кто желал.
But that was the only interesting thing about him.	Но ничего более интересного я не находил в нем.
He lived a solitary life in a house swarming with people, loving to sit in the dim corners in the daytime, and at the window in the evening; quite happy if he could remain without speaking, with his face pressed against the pane for hours together, gazing at the flock of jackdaws which, now rising high above it, now sinking swiftly earthwards, in the red evening sky, circled round the dome of Uspenski Church, and finally, obscured by an opaque black cloud, disappeared somewhere, leaving a void behind them.	В доме, битком набитом людьми, он жил одиноко, любил сидеть в полутемных углах, а вечером у окна. С ним хорошо было молчать - сидеть у окна, тесно прижавшись к нему, и молчать целый час, глядя, как в красном вечернем небе вокруг золотых луковиц Успенского храма вьются -мечутся черные галки, взмывают высоко вверх, падают вниз и, вдруг покрыв угасаюшее небо черною сетью, исчезают куда-то, оставив за собой пустоту.
When he had seen this he had no desire to speak of it, but a pleasant languor took possession of him.	Когда смотришь на это, говорить ни о чем не хочется и приятная скука наполняет грудь.
Uncle Jaakov's Sascha, on the contrary, could talk about everything fluently and with authority, like a grown-up person.	А Саша дяди Якова мог обо всём говорить много и солидно, как взрослый.
Hearing of my desire to learn the process of dyeing, he advised me to take one of the best white tablecloths from the cupboard and dye it blue.	Узнав, что я желаю заняться ремеслом красильщика, он посоветовал мне взять из шкапа белую праздничную скатерть и окрасить её в синий цвет.
"White always takes the color better, I know," he said very seriously.	- Белое всегда легче красить, уж я знаю! - сказал он очень серьёзно.
I dragged out a heavy tablecloth and ran with it to the yard, but I had no more than lowered the hem of it into the vat of dark-blue dye when Tsiganok flew at me from somewhere, rescued the cloth, and wringing it out with his rough hands, cried to my cousin, who had been looking on at my work from a safe place:	Я вытащил тяжёлую скатерть, выбежал с нею во двор, но когда опустил край её в чан с "кубовой", на меня налетел откуда-то Цыганок, вырвал скатерть и, отжимая её широкими лапами, крикнул брату, следившему из сеней за моей работой:

"Call your grandmother quickly."	- Зови бабушку скорее!
And shaking his black, dishevelled head ominously, he said to me:	И, зловеще качая чёрной, лохматой головой, сказал мне:
"You'll catch it for this."	- Ну и попадет же тебе за это!
Grandmother came running on to the scene, wailing, and even weeping, at the sight, and scolded me in her ludicrous fashion:	Прибежала бабушка, заохала, даже заплакала, смешно ругая меня:
"Oh, you young pickle!	- Ах ты, пермяк, солёны уши!
I hope you will be spanked for this."	Чтоб те приподняло да шлёпнуло!
Afterwards, however, she said to Tsiganok:	Потом стала уговаривать Цыганка:
"You needn't say anything about this to grandfather, Vanka.	- Уж ты, Ваня, не сказывай дедушке-то!
I'll manage to keep it from him. Let us hope that something will happen to take up his attention."	Уж я спрячу дело; авось, обойдётся как-нибудь...
Vanka replied in a preoccupied manner, drying his hands on his multi-colored apron:	Ванька озабоченно говорил, вытирая мокрые руки разноцветным передником:
"Me?	- Мне что?
I shan't telname = "note" but you had better see that that Sascha doesn't go and tell tales."	Я не скажу; глядите, Сашутка не наябедничал бы!
"I will give him something to keep him quiet," said grandmother, leading me into the house.	- Я ему семишник дам, - сказала бабушка, уводя меня в дом.
On Saturday, before vespers, I was called into the kitchen, where it was all dark and still.	В субботу, перед всенощной, кто-то привел меня в кухню; там было темно и тихо.
I remember the closely shut doors of the shed and of the room, and the gray mist of an autumn evening, and the heavy patter of rain.	Помню плотно прикрытые двери в сени и в комнаты, а за окнами серую муть осеннего вечера, шорох дождя.
Sitting in front of the stove on a narrow bench, looking cross and quite unlike himself, was Tsiganok; grandfather, standing in the chimney corner, was taking long rods out of a pail of water, measuring them, putting them together, and flourishing them in the air with a shrill whistling sound.	Перед черным челом печи на широкой скамье сидел сердитый, не похожий на себя Цыганок; дедушка, стоя в углу у лохани, выбирал из ведра с водою длинные прутья, мерял их, складывая один с другим, и со свистом размахивал ими по воздуху.
Grandmother, somewhere in the shadows, was taking snuff noisily and muttering:	Бабушка, стоя где-то в темноте, громко нюхала табак и ворчала:
"Now you are in your element, tyrant!"	- Ра-ад... мучитель...
Sascha Jaakov was sitting in a chair in the middle of the kitchen, rubbing his eyes with his knuckles, and whining like an old beggar in a voice quite unlike his usual voice:	Саша Яковов, сидя на стуле среди кухни, тер кулаками глаза и не своим голосом, точно старенький нищий, тянул:
"Forgive me, for Christ's sake !"	- Простите христа-ради...
Standing by the chair, shoulder to shoulder, like wooden figures, stood the children of Uncle Michael, brother and sister.	Как деревянные, стояли за стулом дети дяди Михаила, брат и сестра, плечом к плечу.

"When I have flogged you I will forgive you," said grandfather, drawing a long, damp rod across his knuckles. "Now then . . . take down your breeches!"	- Высеку - прощу, - сказал дедушка, пропуская длинный влажный прут сквозь кулак.- Ну-ка, снимай штаны-то!..
He spoke very calmly, and neither the sound of his voice nor the noise made by the boy as he moved on the squeaky chair, nor the scraping of grandmother's feet, broke the memorable stillness of that almost dark kitchen, under the low, blackened ceiling.	Говорил он спокойно, и ни звук его голоса, ни возня мальчика на скрипучем стуле, ни шарканье ног бабушки, - ничто не нарушало памятной тишины в сумраке кухни, под низким закопченным потолком.
Sascha stood up, undid his trousers, letting them down as far as his knees, then bending and holding them up with his hands, he stumbled to the bench.	Саша встал, расстегнул штаны, спустил их до колен и, поддерживая руками, согнувшись, спотыкаясь, пошёл к скамье.
It was painful to look at him, and my legs also began to tremble.	Смотреть, как он идет, было нехорошо, у меня тоже дрожали ноги.
But worse was to come, when he submissively lay down on the bench face downwards, and Vanka, tying him to it by means of a wide towel placed under his arms and round his neck, bent under him and with black hands seized his legs by the ankles.	Но стало ещё хуже, когда он покорно лёг на скамью вниз лицом, а Ванька, привязав его к скамье под мышки и за шею широким полотенцем, наклонился над ним и схватил чёрными руками ноги его у щиколоток.
"Lexei!" called grandfather. "Come nearer!	- Лексей, - позвал дед, - иди ближе!..
Come! Don't you hear me speaking to you?	Ну, кому говорю?
Look and see what a flogging is. . . .	Вот, гляди, как секут...
One!"	Раз!..
With a mild flourish he brought the rod down on the naked flesh, and Sascha set up a howl.	Невысоко взмахнув рукой, он хлопнул прутом по голому телу. Саша взвизгнул.
"Rubbish!" said grandfather. "That's nothing! . . .	- Врешь, - сказал дед, - это не больно!
But here 's something to make you smart."	А вот эдак больней!
And he dealt such blows that the flesh was soon in a state of inflammation and covered with great red weals, and my cousin gave a prolonged howl.	И ударил так, что на теле сразу загорелась, вспухла красная полоса, а брат протяжно завыл.
"Isn't it nice?" asked grandfather, as his hand rose and fell. "You don't like it? . . .	- Не сладко? - спрашивал дед, равномерно поднимая и опуская руку. - Не любишь?
That's for the thimble!"	Это за наперсток!
When he raised his hand with a flourish my heart seemed to rise too, and when he let his hand fall something within me seemed to sink.	Когда он взмахивал рукой, в груди у меня все поднималось вместе с нею; падала рука - и я весь точно падал.
"I won't do it again," squealed Sascha, in a dreadfully thin, weak voice, unpleasant to hear.	Саша визжал страшно тонко, противно: - Не буду-у...
"Didn't I tell didn't I tell about the tablecloth?"	Ведь я же сказал про скатерть... Ведь я сказал...
Grandfather answered calmly, as if he were reading the "Psalter":	Спокойно, точно псалтирь читая, дед говорил:
"Tale-bearing is no justification.	- Донос - не оправданье!
The informer gets whipped first, so take that for the tablecloth."	Доносчику первый кнут. Вот тебе за скатерть!

Grandmother threw herself upon me and seized my hand, crying:	Бабушка кинулась ко мне и схватила меня на руки, закричав:
"I won't allow Lexei to be touched!	- Лексея не дам!
I won't allow it, you monster!"	Не дам, изверг!
And she began to kick the door, calling:	Она стала бить ногою в дверь, призывая:
"Varia! Varvara!"	- Варя, Варвара!
Grandfather darted across to her, threw her down, seized me and carried me to the bench.	Дед бросился к ней, сшиб ее с ног, выхватил меня и понес к лавке.
I struck at him with my fists, pulled his sandy beard, and bit his fingers.	Я бился в руках у него, дергая рыжую бороду, укусил ему палец.
He bellowed and held me as in a vice. In the end, throwing me down on the bench, he struck me on the face.	Он орал, тискал меня и, наконец, бросил на лавку, разбив мне лицо.
I shall never forget his savage cry:	Помню дикий его крик:
"Tie him up!	- Привязывай!
I 'm going to kill him!" nor my mother's white face and great eyes as she ran along up and down beside the bench, shrieking:	Убью! Помню белое лицо матери и ее огромные глаза. Она бегала вдоль лавки и хрипела:
"Father! You mustn't!	- Папаша, не надо!..
Let me have him!"	Отдайте...
Grandfather flogged me till I lost consciousness, and I was unwell for some days, tossing about, face downwards, on a wide, stuffy bed, in a little room with one window and a lamp which was always kept burning before the case of icons in the corner.	Дед засек меня до потери сознания, и несколько дней я хворал, валяясь вверх спиною на широкой жаркой постели в маленькой комнате с одним окном и красной, неугасимой лампадой в углу перед киотом со множеством икон.
Those dark days had been the greatest in my life.	Дни нездоровья были для меня большими днями жизни.
In the course of them I had developed wonderfully, and I was conscious of a peculiar difference in myself.	В течение их я, должно быть, сильно вырос и почувствовал что-то особенное.
I began to experience a new solicitude for others, and I became so keenly alive to their sufferings and my own that it was almost as if my heart had been lacerated, and thus rendered sensitive.	С тех дней у меня явилось беспокойное внимание к людям, и, точно мне содрали кожу с сердца, оно стало невыносимо чутким ко всякой обиде и боли, своей и чужой.
For this reason the quarrel between my mother and grandmother came as a great shock to me when grandmother, looking so dark and big in the narrow room, flew into a rage, and pushing my mother into the corner where the icons were, hissed:	Прежде всего меня очень поразила ссора бабушки с матерью: в тесноте комнаты бабушка, чёрная и большая, лезла на мать, заталкивая ее в угол, к образам, и шипела:
"Why didn't you take him away?"	- Ты что не отняла его, а?
"I was afraid."	- Испугалась я.
"A strong, healthy creature like you!	- Эдакая-то здоровенная!
You ought to be ashamed of yourself, Varvara!	Стыдись, Варвара!

I am an old woman and I am not afraid.	Я - старуха, да не боюсь!
For shame!"	Стыдно!..
"Do leave off, Mother; I am sick of the whole business."	- Отстаньте, мамаша: тошно мне...
"No, you don't love him! You have no pity for the poor orphan!"	- Нет, не любишь ты его, не жаль тебе сироту!
"I have been an orphan all my life," said my mother, speaking loudly and sadly.	Мать сказала тяжело и громко: - Я сама на всю жизнь сирота!
After that they both cried for a long time, seated on a box in a corner, and then my mother said:	Потом они обе долго плакали, сидя в углу на сундуке, и мать говорила:
"If it were not for Alexei, I would leave this place and go right away.	- Если бы не Алексей, ушла бы я, уехала!
I can't go on living in this hell, Mother, I can't!	Не могу жить в аду этом, не могу, мамаша!
I haven't the strength."	Сил нет...
"Oh! My own flesh and blood!" whispered grandmother.	- Кровь ты моя, сердце моё, - шептала бабушка.
I kept all this in my mind. Mother was weak, and, like the others, she was afraid of grandfather, and I was preventing her from leaving the house in which she found it impossible to live.	Я запомнил: мать - не сильная; она, как все, боится деда. Я мешаю ей уйти из дома, где она не может жить.
It was very unfortunate.	Это было очень грустно.
Before long my mother really did disappear from the house, going somewhere on a visit.	Вскоре мать, действительно, исчезла из дома. Уехала куда-то гостить.
Very soon after this, as suddenly as if he had fallen from the ceiling, grandfather appeared, and sitting on the bed, laid his ice-cold hands on my head.	Как-то вдруг, точно с потолка спрыгнув, явился дедушка, сел на кровать, пощупал мне голову холодной, как лёд, рукою:
"How do you do, young gentleman?	- Здравствуй, сударь...
Come! answer me. Don't sulk!	Да ты ответь, не сердись!..
Well"? What have you to say?"	Ну, что ли?..
I had a great mind to kick away his legs, but it hurt me to move.	Очень хотелось ударить его ногой, но было больно пошевелиться.
His head, sandier than ever, shook from side to side uneasily; his bright eyes seemed to be looking for something on the wall as he pulled out of his pocket a gingerbread goat, a horn made of sugar, an apple and a cluster of purple raisins, which he placed on the pillow under my very nose.	Он казался еще более рыжим, чем был раньше; голова его беспокойно качалась; яркие глаза искали чего-то на стене. Вынув из кармана пряничного козла, два сахарных рожка, яблоко и ветку синего изюма, он положил всё это на подушку, к носу моему.
"There you are! There 's a present for you."	- Вот, видишь, я тебе гостинца принес!
And he stooped and kissed me on the forehead. Then, stroking my head with those small, cruel hands, yellow-stained about the crooked, claw-like nails, he began to speak.	Нагнувшись, поцеловал меня в лоб; потом заговорил, тихо поглаживая голову мою маленькой, жёсткой рукою, окрашенной в жёлтый цвет, особенно заметный на кривых птичьих ногтях.

"I left my mark on you then, my friend.	- Я тебя тогда перетово, брат.
You were very angry. You bit me and scratched me, and then I lost my temper too.	Разгорячился очень; укусил ты меня, царапал, ну, и я тоже рассердился!
However, it will do you no harm to have been punished more severely than you deserved. It will go towards next time.	Однако не беда, что ты лишнее перетерпел -взачет пойдет!
You must learn not to mind when people of your own family beat you. It is part of your training. It would be different if it came from an outsider, but from one of us it does not count.	Ты знай: когда свой, родной бьет - это не обида, а наука!
You must not allow outsiders to lay hands on you, but it is nothing coming from one of your own family.	Чужому не давайся, а свой ничего!
I suppose you think I was never flogged?	Ты думаешь, меня не били?
Oleysha! I was flogged harder than you could ever imagine even in a bad dream.	Меня, Олёша, так били, что ты этого и в страшном сне не увидишь.
I was flogged so cruelly that God Himself might have shed tears to see it.	Меня так обижали, что, поди-ка, сам господь бог глядел - плакал!
And what was the result?	А что вышло?
I an orphan, the son of a poor mother have risen in my present position the head of a guild, and a master workman."	Сирота, нищей матери сын, я вот дошёл до своего места, - старшиной цеховым сделан, начальник людям.
Bending his withered, well-knit body towards me, he began to tell me in vigorous and powerful language, with a felicitous choice of words, about the days of his childhood.	Привалившись ко мне сухим, складным телом, он стал рассказывать о детских своих днях словами крепкими и тяжелыми, складывая их одно с другим легко и ловко.
His green eyes were very bright, and his golden hair stood rakishly on end as, deflecting his high-pitched voice, he breathed in my face.	Его зеленые глаза ярко разгорелись, и, весело ощетинившись золотым волосом, сгустив высокий свой голос, он трубил в лицо мне:
"You traveled here by steamboat . . . steam will take you anywhere now; but when I was young I had to tow a barge up the Volga all by myself.	- Ты вот пароходом прибыл, пар тебя вез, а я в молодости сам своей силой супротив Волги баржи тянул.
The barge was in the water and I ran barefoot on the bank, which was strewn with sharp stones . . . .	Баржа - по воде, я по бережку, бос, по острому камню, по осыпям, да так от восхода солнца до ночи!
Thus I went from early in the morning to sunset, with the sun beating fiercely on the back of my neck, and my head throbbing as if it were full of molten iron. And sometimes I was overcome by three kinds of ill-luck . . . my poor little bones ached, but I had to keep on, and I could not see the way; and then my eyes brimmed over, and I sobbed my heart out as the tears rolled down. Ah! Oleysha! it won't bear talking about.	Накалит солнышко затылок-то, голова, как чугун, кипит, а ты, согнувшись в три погибели, -косточки скрипят, - идешь да идешь, и пути не видать, глаза потом залило, а душа-то плачется, а слеза-то катится, - эх-ма, Олеша, помалкивай!
"I went on and on till the towing-rope slipped from me and I fell down on my face, and I was not sorry for it either! I rose up all the stronger. If I had not rested a minute I should have died.	Идешь, идешь, да из лямки-то и вывалишься, мордой в землю - и тому рад; стало быть, вся сила чисто вышла, хоть отдыхай, хоть издыхай!

"That is the way we used to live then in the sight of God and of our Blessed Lord Jesus Christ.	Вот как жили у бога на глазах, у милостивого господа Исуса Христа!..
This is the way I took the measure of Mother Volga three times, from Simbirsk to Ribinsk, from there to Saratov, as far as Astrakhan and Markarev, to the Fair more than three thousand versts.	Да так-то я трижды Волгу-мать вымерял: от Симбирского до Рыбинска, от Саратова досюдова да от Астрахани до Макарьева, до ярмарки, - в это многие тысячи верст!
And by the fourth year I had become a free waterman. I had shown my master what I was made of."	А на четвертый год уж и водоливом пошел, -показал хозяину разум свой!..
As he spoke he seemed to increase in size like a cloud before my very eyes, being transformed from a small, wizened old man to an individual of fabulous strength. Had he not pulled a great gray barge up the river all by himself?	Говорил он и - быстро, как облако, рос передо мною, превращаясь из маленького, сухого старичка в человека силы сказочной, - он один ведет против реки огромную серую баржу...
Now and again he jumped up from the bed and showed me how the barges traveled with the towing-rope round them, and how they pumped water, singing fragments of a song in a bass voice; then, youthfully springing back on the bed, to my ever-increasing astonishment, he would continue hoarsely and impressively.	Иногда он соскакивал с постели и, размахивая руками, показывал мне, как ходят бурлаки в лямках, как откачивают воду; пел баском какие-то песни, потом снова молодо прыгал на кровать и, весь удивительный, еще более густо, крепко говорил:
"Well, sometimes, Oleysha, on a summer's evening when we arrived at Jigulak, or some such place at the foot of the green hills, we used to sit about lazily cooking our supper while the boatmen of the hill-country used to sing sentimental songs, and as soon as they began the whole crew would strike up, sending a thrill through one, and making the Volga seem as if it were running very fast like a horse, and rising up as high as the clouds; and all kinds of trouble seemed as nothing more than dust blown about by the wind. They sang till the porridge boiled over, for which the cook had to be flicked with a cloth. 'Play as much as you please, but don't forget your work,' we said."	- Ну, зато, Олеша, на привале, на отдыхе, летним вечером, в Жигулях, где-нибудь под зеленой горой, поразложим, бывалоче костры - кашицу варить, да как заведет горевой бурлак сердечную песню, да как вступится, грянет вся артель, - аж мороз по коже дернет, и будто Волга вся быстрей пойдет, - так бы, чай, конем и встала на дыбы, до самых облаков. И всякое горе - как пыль по ветру; до того люди запевались, что, бывало, и каша вон из котла бежит; тут кашевара по лбу половником надо бить: играй, как хошь, а дело помни!
Several times people put their heads in at the door to call him, but each time I begged him not to go.	Несколько раз в дверь заглядывали, звали его, но я просил: - Не уходи!
And he laughingly waved them away, saying, "Wait a bit."	Он, усмехаясь, отмахивался от людей: -Погодите там...
He stayed with me and told me stories until it was almost dark, and when, after an affectionate farewell, he left me, I had learned that he was neither malevolent nor formidable.	Рассказывал он вплоть до вечера, и, когда ушел, ласково простясь со мной, я знал, что дедушка не злой и не страшен.
It brought the tears into my eyes to remember that it was he who had so cruelly beaten me, but I could not forget it.	Мне до слез трудно было вспоминать, что это он так жестоко избил меня, но и забыть об этом я не мог.
This visit of my grandfather opened the door to others, and from morning till night there was always somebody sitting on my bed, trying to amuse me; I remember that this was not always either cheering or pleasant.	Посещение деда широко открыло дверь для всех, и с утра до вечера кто-нибудь сидел у постели, всячески стараясь позабавить меня; помню, что это не всегда было весело и забавно.

Oftener than any of them came my grandmother, who slept in the same bed with me. But it was Tsiganok who left the clearest impression on me in those days.	Чаще других бывала у меня бабушка; она и спала на одной кровати со мной; но самое яркое впечатление этих дней дал мне Цыганок.
He used to appear in the evenings square-built, broad-chested, curly headed, dressed in his best clothes a gold-embroidered shirt, plush breeches, boots squeaking like a harmonium.	Квадратный, широкогрудый, с огромной кудрявой головой, он явился под вечер, празднично одетый в золотистую шелковую рубаху, плисовые штаны и скрипучие сапоги гармоникой.
His hair was glossy, his squinting, merry eyes gleamed under his thick eyebrows, and his white teeth under the shadow of his young mustache; his shirt glowed softly as if reflecting the red light of the image-lamp.	Блестели его волосы, сверкали раскосые весёлые глаза под густыми бровями и белые зубы под чёрной полоской молодых усов, горела рубаха, мягко отражая красный огонь неугасимой лампады.
"Look here!" he said, turning up his sleeve and displaying his bare arm to the elbow. It was covered with red scars. "Look how swollen it is; and it was worse yesterday it was very painful.	- Ты глянь-ка, - сказал он, приподняв рукав, показывая мне голую руку, до локтя в красных рубцах, - вон как разнесло! Да ещё хуже было, зажило много!
When your grandfather flew into a rage and I saw that he was going to flog you, I put my arm in the way, thinking that the rod would break, and then while he was looking for another your grandmother or your mother could take you away and hide you.	Чуешь ли: как вошёл дед в ярость, и вижу, запорет он тебя, так начал я руку эту подставлять, ждал -переломится прут, дедушка-то отойдет за другим, а тебя и утащат бабаня али мать!
I am an old bird at the game, my child."	Ну, прут не переломился, гибок, моченый! А все-таки тебе меньше попало,- видишь, насколько? Я, брат, жуликоватый!..
He laughed gently and kindly, and glancing again at the swollen arm, went on:	Он засмеялся шелковым, ласковым смехом, снова разглядывая вспухшую руку, и, смеясь, говорил:
"I was so sorry for you that I thought I should choke. It seemed such a shame! . . .	- Так жаль стало мне тебя, аж горло перехватывает, чую! Беда!
But he lashed away at you!"	А он хлещет...
Snorting and tossing his head like a horse, he went on speaking about the affair. This childish simplicity seemed to draw him closer to me.	Фыркая по-лошадиному, мотая головой, он стал говорить что-то про деда, сразу близкий мне, детски простой.
I told him that I loved him very much, and he answered with a simplicity which always lives in my memory.	Я сказал ему, что очень люблю его, - он незабвенно просто ответил:
"And I love you too! That is why I let myself be hurt because I love you.	- Так ведь и я тебя тоже люблю, - за то и боль принял, за любовь!
Do you think I would have done it for any one else"?	Али я стал бы за другого за кого?
I should be making a fool of myself."	Наплевать мне...
Later on he gave me whispered instructions, glancing frequently at the door.	Потом он учил меня, тихонько, часто оглядываясь на дверь:
"Next time he beats you don't try to get away from him, and don't struggle.	- Когда тебя вдругорядь сечь будут, ты гляди, не сжимайся, не сжимай тело-то, - чуешь?
It hurts twice as much if you resist. If you let yourself go he will deal lightly with you. Be limp and soft, and don't scowl at him. Try and remember this; it is good advice."	Вдвойне больней, когда тело сожмешь, а ты распусти его свободно, чтоб оно мягко было, -киселем лежи! И не надувайся, дыши во всю, кричи благим матом, - ты это помни, это хорошо!

"Surely he won't whip me again!" I exclaimed.	Я спросил: - Разве еще сечь будут?
"Why, of course!" replied Tsiganok calmly.	- А как же? - спокойно сказал Цыганенок.
"Of course he will whip you again, and often too!"	- Конечно, будут! Тебя, поди-ка, часто будут драть...
"But why?"	- За что?
"Because grandfather is on the watch for you."	- Уж дедушка сыщет...
And again he cautiously advised me:	И снова озабоченно стал учить:
"When he whips you he brings the rod straight down. Well, if you lie there quietly he may possibly hold the rod lower so that it won't break your skin . . . . Now, do you understand? Move your body towards him and the rod, and it will be all the better for you."	- Коли он сечет с навеса, просто сверху кладет лозу, - ну тут лежи спокойно, мягко, а ежели он с оттяжкой сечет, - ударит, да к себе тянет лозину, чтобы кожу снять, - так и ты виляй телом к нему, за лозой, понимаешь? Это легче!
Winking at me with his dark, squinting eyes, he added:	Подмигнув темным, косым глазом, он сказал:
"I know more about such matters than a policeman even.	- Я в этом деле умнее самого квартального!
I have been beaten on my bare shoulders till the skin came off, my boy!"	У меня, брат, из кожи хоть голицы шей!
I looked at his bright face and remembered grandmother's story of Ivan-Czarevitch and Ivanoshka-dourachka.	Я смотрел на его весёлое лицо и вспоминал бабушкины сказки про Ивана-царевича, про Иванушку-дурачка.
Chapter III	III
WHEN I was well again I realized that Tsiganok occupied an important position in the house-hold. Grandfather did not storm at him as he did at his sons, and would say behind his back, half - closing his eyes and nodding his head:	Когда я выздоровел, мне стало ясно, что Цыганок занимает в доме особенное место: дедушка кричал на него не так часто и сердито, как на сыновей, а за глаза говорил о нём, жмурясь и покачивая головою:
"He is a good workman Tsiganok.	- Золотые руки у Иванка, дуй его горой!
Mark my words, he will get on; he will make his fortune."	Помяните мое слово: не мал человек растет!
My uncles too were polite and friendly with Tsiganok, and never played practical jokes on him as they did on the head workman, Gregory, who was the object of some insulting and spiteful trick almost every evening. Sometimes they made the handles of his scissors red-hot, or put a nail with the point upwards on the seat of his chair, or placed ready to his hand pieces of material all of the same color, so that when he, being half blind, had sewed them all into one piece, grandfather should scold him for it.	Дядья тоже обращались с Цыганком ласково, дружески и никогда не "шутили" с ним, как с мастером Г ригорием, которому они почти каждый вечер устраивали что-нибудь обидное и злое: то нагреют на огне ручки ножниц, то воткнут в сиденье его стула гвоздь вверх острием или подложат, полуслепому, разноцветные куски материи, - он сошьёт их в "штуку", а дедушка ругает его за это.
One day when he had fallen asleep after dinner in the kitchen, they painted his face with fuchsin, and he had to go about for a long time a ludicrous and terrifying spectacle, with two round, smeared eyeglasses looking out dully from his gray beard, and his long, livid nose drooping dejectedly, like a tongue.	Однажды, когда он спал после обеда в кухне на полатях, ему накрасили лицо фуксином, и долго он ходил смешной, страшный: из серой бороды тускло смотрят два круглых пятна очков, и уныло опускается длинный багровый нос, похожий на язык.

They had an inexhaustible fund of such pranks, but the head workman bore it all in silence, only quackling softly, and taking care before he touched either the iron, the scissors, the needlework or the thimble, to moisten his fingers copiously with saliva.	Они были неистощимы в таких выдумках, но мастер все сносил молча, только крякал тихонько да, прежде чем дотронуться до утюга, ножниц, щипцов или наперстка, обильно смачивал пальцы слюною.
This became a habit with him, and even at dinner-time before he took up his knife and fork he slobbered over his fingers, causing great amusement to the children.	Это стало его привычкой; даже за обедом, перед тем как взять нож или вилку, он муслил пальцы, возбуждая смех детей.
When he was hurt, his large face broke into waves of wrinkles, which curiously glided over his forehead, and, raising his eyebrows, vanished mysteriously on his bald cranium.	Когда ему было больно, на его большом лице являлась волна морщин и, странно скользнув по лбу, приподняв брови, пропадала где-то на голом черепе.
I do not remember how grandfather bore himself with regard to his sons' amusements, but grandmother used to shake her fist at them, crying:	Не помню, как относился дед к этим забавам сыновей, но бабушка грозила им кулаком и кричала:
"Shameless, ill-natured creatures!"	- Бесстыжие рожи, злыдни!
But my uncles spoke evil of Tsiganok too behind his back; they made fun of him, found fault with his work, and called him a thief and an idler.	Но и о Цыганке за глаза дядья говорили сердито, насмешливо, порицали его работу, ругали вором и лентяем.
I asked grandmother why they did this.	Я спросил бабушку, отчего это.
She explained it to me without hesitation, and, as always, made the matter quite clear to me.	Охотно и понятно, как всегда, она объяснила мне:
"You see, each wants to take Vaniushka with him when he sets up in business for himself; that is why they run him down to each other. Say they, 'He 's a bad workman'; but they don't mean it.	- А видишь ты, обоим хочется Ванюшку себе взять, когда у них свои-то мастерские будут, вот они друг перед другом и хают его: дескать, плохой работник!
It is their artfulness.	Это они врут, хитрят.
In addition to this, they are afraid that Vaniushka will not go with either of them, but will stay with grandfather, who always gets his own way, and might set up a third workshop with Ivanka, which would do your uncles no good. Now do you understand?"	А ещё боятся, что не пойдёт к ним Ванюшка, останется с дедом, а дед - своенравный, он и третью мастерскую с Иванкой завести может,-дядьям-то невыгодно будет, понял?
She laughed softly.	Она тихонько засмеялась:
"They are crafty about everything, setting God at naught; and grandfather, seeing their artfulness, teases them by saying:	- Хитрят всё, богу на смех! Ну, а дедушка хитрости эти видит да нарочно дразнит Яшу с Мишей:
'I shall buy Ivan a certificate of exemption so that they won't take him for a soldier. I can't do without him.'	"Куплю, говорит, Ивану рекрутскую квитанцию, чтобы его в солдаты не забрали: мне он самому нужен!"
This makes them angry; it is just what they don't want; besides, they grudge the money. Exemptions cost money."	А они сердятся, им этого не хочется, и денег жаль, - квитанция-то дорогая!
I was living with grandmother again, as I had done on the steamer, and every evening before I fell asleep she used to tell me fairy stories, or tales about her life, which were just like a story.	Теперь я снова жил с бабушкой, как на пароходе, и каждый вечер перед сном она рассказывала мне сказки или свою жизнь, тоже подобную сказке.

But she spoke about family affairs, such as the distribution of the property amongst the children, and grandfather's purchase of a new house, lightly, in the character of a stranger regarding the matter from a distance, or at the most that of a neighbor, rather than that of the person next in importance to the head of the house.	А про деловую жизнь семьи - о выделе детей, о покупке дедом нового дома для себя - она говорила посмеиваясь, отчуждённо, как-то издали, точно соседка, а не вторая в доме по старшинству.
From her I learned that Tsiganok was a foundling; he had been found one wet night in early spring, on a bench in the porch.	Я узнал от неё, что Цыганок - подкидыш; раннею весной, в дождливую ночь, его нашли у ворот дома на лавке.
"There he lay," said grandmother pensively and mysteriously, "hardly able to cry, for he was nearly numb with cold."	- Лежит, в запон обёрнут, - задумчиво и таинственно сказывала бабушка, - еле попискивает, закоченел уж.
"But why do people abandon children?"	- А зачем подкидывают детей?
"It is because the mother has no milk, or anything to feed her baby with. Then she hears that a child which has been born somewhere lately is dead, and she goes and leaves her own there."	- Молока у матери нет, кормить нечем; вот она узнает, где недавно дитя родилось да померло, и подсунет туда своего-то.
She paused and scratched her head; then sighing and gazing at the ceiling, she continued:	Помолчав, почесавши голову, она продолжала, вздыхая, глядя в потолок:
"Poverty is always the reason, Oleysha; and a kind of poverty which must not be talked about, for an unmarried girl dare not admit that she has a child people would cry shame upon her.	- Бедность всё, Олёша; такая бывает бедность, что и говорить нельзя! И считается, что незамужняя девица не смей родить, - стыдно-де!
"Grandfather wanted to hand Vaniushka over to the police, but I said 'No, we will keep him ourselves to fill the place of our dead ones.	Дедушка хотел было Ванюшку-то в полицию нести, да я отговорила: возьмём, мол, себе; это бог нам послал в тех место, которые померли.
For I have had eighteen children, you know. If they had all lived they would have filled a street eighteen new families!	Ведь у меня восемнадцать было рожено; кабы все жили - целая улица народу, восемнадцать-то домов!
I was married at eighteen, you see, and by this time I had had fifteen children, but God so loved my flesh and blood that He took all of them all my little babies to the angels, and I was sorry and glad at the same time."	Я, гляди, на четырнадцатом году замуж отдана, а к пятнадцати уж и родила; да вот полюбил господь кровь мою, всё брал и брал ребятишек моих в ангелы. И жалко мне, а и радостно!
Sitting on the edge of the bed in her nightdress, huge and dishevelled, with her black hair falling about her, she looked like the bear which a bearded woodman from Cergatch had led into our yard not long ago.	Сидя на краю постели в одной рубахе, вся осыпанная чёрными волосами, огромная и лохматая, она была похожа на медведицу, которую недавно приводил на двор бородатый, лесной мужик из Сергача.
Making the sign of the cross on her spotless, snow-white breast, she laughed softly, always ready to make light of everything.	Крестя снежно-белую, чистую грудь, она тихонько смеётся, колышется вся:
"It was better for them to be taken, but hard for me to be left desolate, so I was delighted to have Ivanka but even now I feel the pain of my love for you, my little ones! . . .	- Получше себе взял, похуже мне оставил. Очень я обрадовалась Иванке, - уж больно люблю вас, маленьких!

Well, we kept him, and baptized him, and he still lives happily with us.	Ну, и приняли его, окрестили, вот он и живёт, хорош.
At first I used to call him 'Beetle,' because he really did buzz sometimes, and went creeping and buzzing through the rooms just like a beetle.	Я его вначале Жуком звала, - он, бывало, ужжал особенно, совсем жук, ползёт и ужжит на все горницы.
You must love him. He is a good soul."	Люби его - он простая душа!
I did love Ivan, and admired him inexpressibly.	Я и любил Ивана и удивлялся ему до немоты.
On Saturday when, after punishing the children for the transgressions of the week, grandfather went to vespers, we had an indescribably happy time in the kitchen. Tsiganok would get some cockroaches from the stove, make a harness of thread for them with great rapidity, cut out a paper sledge, and soon two pairs of black horses were prancing on the clean, smooth, yellow table. Ivan drove them at a canter, with a thin splinter of wood as a whip, and urged them on, shouting:	По субботам, когда дед, перепоров детей, нагрешивших за неделю, уходил ко всенощной, в кухне начиналась неописуемо забавная жизнь: Цыганок доставал из-за печи чёрных тараканов, быстро делал нитяную упряжь, вырезывал из бумаги сани, и по жёлтому, чисто выскобленному столу разъезжала четвёрка вороных, а Иван, направляя их бег тонкой лучиной, возбуждённо визжал:
"Now they have started for the Bishop's house."	- За архереем поехали!
Then he gummed a small piece of paper to the back of one of the cockroaches and sent him to run behind the sledge. "We forgot the bag," he explained.	Приклеивал на спину таракана маленькую бумажку, гнал его за санями и объяснял: -Мешок забыли.
"The monk drags it with him as he runs. Now then, gee-up!"	Монах бежит, тащит!
He tied the feet of another cockroach together with cotton, and as the insect hopped along, with its head thrust forward, he cried, clapping his hands:	Связывал ножки таракана ниткой; насекомое ползло, тыкаясь головой, а Ванька кричал, прихлопывая ладонями:
"This is the deacon coming out of the wine-shop to say vespers."	- Дьячок из кабака к вечерней идёт!
After this he showed us a mouse which stood up at the word of command, and walked on his hind legs, dragging his long tail behind him and blinking comically with his lively eyes, which were like black glass beads.	Он показывал мышат, которые под его команду стояли и ходили на задних лапах, волоча за собою длинные хвосты, смешно мигая чёрненькими бусинами бойких глаз.
He made friends of mice, and used to carry them about in his bosom, and feed them with sugar and kiss them.	С мышами он обращался бережно, носил их за пазухой, кормил изо рта сахаром, целовал и говорил убедительно:
"Mice are clever creatures," he used to say in a tone of conviction. "The house-goblin is very fond of them, and whoever feeds them will have all his wishes granted by the old hob-goblin."	- Мышь - умный житель, ласковый, её домовой очень любит! Кто мышей кормит, тому и дед-домовик мирволит...
He could do conjuring tricks with cards and coins too, and he used to shout louder than any of the children; in fact, there was hardly any difference between them and him.	Он умел делать фокусы с картами, деньгами, кричал больше всех детей и почти ничем не отличался от них.

One day when they were playing cards with him they made him "booby" several times in succession, and he was very much offended. He stuck his lips out sulkily and refused to play any more, and he complained to me afterward, his nose twitching as he spoke:	Однажды дети, играя с ним в карты, оставили его "дураком" несколько раз кряду, - он очень опечалился, обиженно надул губы и бросил игру, и потом жаловался мне, шмыгая носом:
"It was a put-up job!	- Знаю я, они уговорились!
They were signaling to one another and passing the cards about under the table.	Они перемигивались, карты совали друг другу под столом.
Do you call that playing the game?	Разве это игра?
If it comes to trickery I 'm not so bad at it myself."	Жульничать я сам умею не хуже...
Yet he was nineteen years old and bigger than all four of us put together.	Ему было девятнадцать лет, и был он больше всех нас четверых, взятых вместе.
I have special memories of him on holiday evenings, when grandfather and Uncle Michael went out to see their friends, and curly headed, untidy Uncle Jaakov appeared with his guitar while grandmother prepared tea with plenty of delicacies, and vodka in a square bottle with red flowers cleverly molded in glass on its lower part. Tsiganok shone bravely on these occasions in his holiday attire. Creeping softly and sideways came Gregory, with his colored spectacles gleaming; came Nyanya Eugenia pimply, red-faced and fat like a Toby-jug, with cunning eyes and a piping voice; came the hirsute deacon from Uspenski, and other dark slimy people bearing a resemblance to pikes and eels.	Но особенно он памятен мне в праздничные вечера; когда дед и дядя Михаил уходили в гости, в кухне являлся кудрявый, встрёпанный дядя Яков с гитарой, бабушка устраивала чай с обильной закуской и водкой в зелёном штофе с красными цветами, искусно вылитыми из стекла на дне его; волчком вертелся празднично одетый Цыганок; тихо, боком приходил мастер, сверкая тёмными стёклами очков; нянька Евгенья, рябая, краснорожая и толстая, точно кубышка, с хитрыми глазами и трубным голосом; иногда присутствовали волосатый успенский дьячок и ещё какие-то тёмные, скользкие люди, похожие на щук и налимов.
They all ate and drank a lot, breathing hard the while; and the children had wineglasses of sweet syrup given them as a treat, and gradually there was kindled a warm but strange gaiety.	Все много пили, ели, вздыхая тяжко, детям давали гостинцы, по рюмке сладкой наливки, и постепенно разгоралось жаркое, но странное веселье.
Uncle Jaakov tuned his guitar amorously, and as he did so he always uttered the same words:	Дядя Яков любовно настраивал гитару, а настроив, говорил всегда одни и те же слова:
"Well, now let us begin!"	- Ну-с, я начну-с!
Shaking his curly head, he bent over the guitar, stretching out his neck like a goose; the expression on his round, careless face became dreamy, his passionate, elusive eyes were obscured in an unctuous mist, and lightly touching the chords, he played something disjointed, involuntarily rising to his feet as he played.	Встряхнув кудрями, он сгибался над гитарой, сгибал шею, точно гусь; круглое, беззаботное лицо его становилось сонным; живые, неуловимые глаза угасали в масленом тумане, и, тихонько пощипывая струны, он играл что-то разымчивое, невольно поднимавшее на ноги.
His music demanded an intense silence. It rushed like a rapid torrent from somewhere far away, stirring one's heart and penetrating it with an incomprehensible sensation of sadness and uneasiness.	Его музыка требовала напряжённой тишины; торопливым ручьём она бежала откуда- то издали, просачивалась сквозь пол и стены и, волнуя сердце, выманивала нпонятное чувство, грустное и беспокойное.

Under the influence of that music we all became melancholy, and the oldest present felt themselves to be no more than children. We sat perfectly still lost in a dreamy silence.	Под эту музыку становилось жалко всех и себя самого, большие казались тоже маленькими, и все сидели неподвижно, притаясь в задумчивом молчании.
Sascha Michailov especially listened with all his might as he sat upright beside our uncle, gazing at the guitar open-mouthed, and slobbering with delight.	Особенно напряжённо слушал Саша Михайлов; он всё вытягивался в сторону дяди, смотрел на гитару, открыв рот, и через губу у него тянулась слюна.
And the rest of us remained as if we had been frozen, or had been put under a spell.	Иногда он забывался до того, что падал со стула, тыкаясь руками в пол, и, если это случалось, он так уж и сидел на полу, вытаращив застывшие глаза.
The only sound besides was the gentle murmur of the samovar which did not interfere with the complaint of the guitar.	И все застывали, очарованные; только самовар тихо поёт, не мешая слушать жалобу гитары.
Two small square windows threw their light into the darkness of the autumn night, and from time to time some one tapped on them lightly.	Два квадрата маленьких окон устремлены во тьму осенней ночи, порою кто-то мягко постукивает в них.
The yellow lights of two tallow candles, pointed like spears, flickered on the table.	На столе качаются жёлтые огни двух сальных свеч, острые, точно копья.
Uncle Jaakov grew more and more rigid, as though he were in a deep sleep with his teeth clenched; but his hands seemed to live with a separate existence. The bent fingers of his right hand quivered indistinctly over the dark keyboard, just like fluttering and struggling birds, while his left passed up and down the neck with elusive rapidity.	Дядя Яков всё более цепенел; казалось, он крепко спит, сцепив зубы, только руки его живут отдельной жизнью: изогнутые пальцы правой неразличимо дрожали над тёмным голосником, точно птица порхала и билась; пальцы левой с неуловимою быстротой бегали по грифу.
When he had been drinking he nearly always sang through his teeth in an unpleasantly shrill voice, an endless song:	Выпивши, он почти всегда пел сквозь зубы голосом, неприятно свистящим, бесконечную песню:
"If Jaakove were a dog He 'd howl from morn to night.	Быть бы Якову собакою Выл бы Яков с утра до ночи:
Oie! I am a-weary!	Ой, скушно мне!
Oie! Life is dreary!	Ой, грустно мне!
In the streets the nuns walk, On the fence the ravens talk.	По улице монахиня идёт; На заборе ворона сидит.
Oie! I am a-weary!	Ой, скушно мне!
The cricket chirps behind the stove And sets the beetles on the move.	За печкою сверчок торохтит, Тараканы беспокоятся.
Oie! I am a-weary!	Ой, скушно мне!
One beggar hangs his stockings up to dry, The other steals it away on the sly.	Нищий вывесил портянки сушить, А другой нищий портянки украл!
Oie! I am a-weary!	Ой, скушно мне!
Yes! Life is very dreary!"	Да, ох, грустно мне!

I could not bear this song, and when my uncle came to the part about the beggars I used to weep in a tempest of ungovernable misery.	Я не выносил этой песни и, когда дядя запевал о нищих, буйно плакал в невыносимой тоске.
The music had the same effect on Tsiganok as on the others; he listened to it, running his fingers through his black, shaggy locks, and staring into a corner, half-asleep.	Цыганок слушал музыку с тем же вниманием, как все, запустив пальцы в свои чёрные космы, глядя в угол и посапывая.
Sometimes he would exclaim unexpectedly in a complaining tone,	Иногда он неожиданно и жалобно восклицал:
"Ah! if I only had a voice. Lord! how I should sing."	- Эх, кабы голос мне, - пел бы я как, господи!
And grandmother, with a sigh, would say:	Бабушка, вздыхая, говорила:
"Are you going to break our hearts, Jaasha? . . .	- Будет тебе, Яша, сердце надрывать!
Suppose you give us a dance, Vanyatka?"	А ты бы, Ванятка, поплясал...
Her request was not always complied with at once, but it did sometimes happen that the musician suddenly swept the chords with his hands, then, doubling up his fists with a gesture as if he were noiselessly casting an invisible something from him to the floor, cried sharply:	Они не всегда исполняли просьбу её сразу, но бывало, что музыкант вдруг на секунду прижимал струны ладонью, а потом, сжав кулак, с силою отбрасывал от себя на пол что- тоневидимое, беззвучное и ухарски кричал:
"Away, melancholy!	- Прочь, грусть-тоска!
Now, Vanka, stand up!"	Ванька, становись!
Looking very smart, as he pulled his yellow blouse straight, Tsiganok would advance to the middle of the kitchen, very carefully, as if he were walking on nails, and blushing all over his swarthy face and simpering bashfully, would say entreatingly:	Охорашиваясь, одёргивая жёлтую рубаху, Цыганок осторожно, точно по гвоздям шагая, выходил на середину кухни; его смуглые щёки краснели и, сконфуженно улыбаясь, он просил:
"Faster, please, Jaakov Vassilitch!"	- Только почаще, Яков Васильич!
The guitar jingled furiously, heels tapped spasmodically on the floor, plates and dishes rattled on the table and in the cupboard, while Tsiganok blazed amidst the kitchen lights, swooping like a kite, waving his arms like the sails of a windmill, and moving his feet so quickly that they seemed to be stationary; then he stooped to the floor, and spun round and round like a golden swallow, the splendor of his silk blouse shedding an illumination all around, as it quivered and rippled, as if he were alight and floating in the air.	Бешено звенела гитара, дробно стучали каблуки, на столе и в шкапу дребезжала посуда, а среди кухни огнём пылал Цыганок, реял коршуном, размахнув руки, точно крылья, незаметно передвигая ноги; гикнув, приседал на пол и метался золотым стрижом, освещая всё вокруг блеском шёлка, а шёлк, содрогаясь и струясь, словно горел и плавился.
He danced unweariedly, oblivious of everything, and it seemed as though, if the door were to open, he would have danced out, down the street, and through the town and away . . . beyond our ken.	Цыганок плясал неутомимо, самозабвенно, и казалось, что если открыть дверь на волю, он так и пойдёт плясом по улице, по городу, неизвестно куда...
"Cross over!" cried Uncle Jaakov, stamping his feet, and giving a piercing whistle; then in an irritating voice he shouted the old, quaint saying:	- Режь поперёк! - кричал дядя Яков, притопывая. И пронзительно свистел и раздражающим голосом выкрикивал прибаутки:
"Oh, my! if I were not sorry to leave ray spade I 'd from my wife and children a break have made."	Эхма! Кабы не было мне жалко лаптей, Убежал бы от жены и детей!

The people sitting at table pawed at each other, and from time to time shouted and yelled as if they were being roasted alive. The bearded chief workman slapped his bald head and joined in the uproar.	Людей за столом подёргивало, они тоже порою вскрикивали, подвизгивали, точно их обжигало; бородатый мастер хлопал себя по лысине и урчал что-то.
Once he bent towards me, brushing my shoulder with his soft beard, and said in my ear, just as he might speak to a grown-up person:	Однажды он, наклонясь ко мне и покрыв мягкой бородою плечо моё, сказал прямо в ухо, обращаясь словно к взрослому:
"If your father were here, Alexei Maximitch, he would have added to the fun.	- Отца бы твоего, Лексей Максимыч, сюда, - он бы другой огонь зажёг!
A merry fellow he was always cheerful.	Радостный был муж, утешный.
You remember him, don't you?"	Ты его помнишь ли?
"No."	- Нет.
"You don't?	- Ну?
Well, once he and your grandmother but wait a bit."	Бывало он да бабушка, - стой-ко, погоди!
Tall and emaciated, somewhat resembling a conventional icon, he stood up, and bowing to grandmother, entreated in an extraordinarily gruff voice:	Он поднялся на ноги, высокий, измождённый, похожий на образ святого, поклонился бабушке и стал просить её необычно густым голосом:
"Akulina Ivanovna, will you be so kind as to dance for us as you did once with Maxim Savatyevitch?	- Акулина Ивановна, сделай милость, пройдись разок! Как, бывало, с Максимом Савватеевым хаживала.
It would cheer us up."	Утешь!
"What are you talking about, my dear man? What do you mean, Gregory Ivanovitch?" cried grandmother, smiling and bridling.	- Что ты, свет, что ты, сударь Г ригорий Иваныч? -посмеиваясь и поёживаясь, говорила бабушка.
"Fancy me dancing at my time of life!	- Куда уж мне плясать?
I should only make people laugh."	Людей смешить только...
But suddenly she jumped up with a youthful air, arranged her skirts, and very upright, tossed her ponderous head and darted across the kitchen, crying:	Но все стали просить её, и вдруг она молодо встала, оправила юбку, выпрямилась, вскинув тяжёлую голову, и пошла по кухне, вскрикивая:
"Well, laugh if you want to! And a lot of good may it do you.	- А смейтесь, ино, на здоровье!
Now, Jaasha, play up!"	Ну-ка, Яша, перетряхни музыку-то!
My uncle let himself go, and, closing his eyes, went on playing very slowly. Tsiganok stood still for a moment, and then leaped over to where grandmother was and encircled her, resting on his haunches, while she skimmed the floor without a sound, as if she were floating on air, her arms spread out, her eyebrows raised, her dark eyes gazing into space.	Дядя весь вскинулся, вытянулся, прикрыл глаза и заиграл медленнее; Цыганок на минуту остановился и, подскочив, пошёл вприсядку кругом бабушки, а она плыла по полу бесшумно, как по воздуху, разводя руками, подняв брови, глядя куда-то вдаль тёмными глазами.
She appeared very comical to me, and I made fun of her; but Gregory held up his finger sternly, and all the grown-up people looked disapprovingly over to my side of the room.	Мне она показалась смешной, я фыркнул; мастер строго погрозил мне пальцем, и все взрослые посмотрели в мою сторону неодобрительно.

"Don't make a noise, Ivan," said Gregory, and Tsiganok obediently jumped to one side, and sat by the door, while Nyanya Eugenia, thrusting out her Adam's apple, began to sing in her low-pitched, pleasant voice:	- Не стучи, Иван! - сказал мастер, усмехаясь; Цыганок послушно отскочил в сторону, сел на порог, а нянька Евгенья, выгнув кадык, запела низким, приятным голосом:
"All the week till Saturday She does earn what e'er she may, Making lace from morn till night Till she 's nearly lost her sight."	Всю неделю, до субботы, Плела девка кружева, Истомилася работой, Эх, просто чуть жива!
Grandmother seemed more as if she were telling a story than dancing.	Бабушка не плясала, а словно рассказывала что-то.
She moved softly, dreamily; swaying slightly, sometimes looking about her from under her arms, the whole of her huge body wavering uncertainly, her feet feeling their way carefully.	Вот она идёт тихонько, задумавшись, покачиваясь, поглядывая вокруг из-под руки, всё её большое тело колеблется нерешительно, ноги щупают дорогу осторожно.
Then she stood still as if suddenly frightened by something; her face quivered and became overcast . . . but directly after it was again illuminated by her pleasant, cordial smile.	Остановилась, вдруг испугавшись чего-то, лицо дрогнуло, нахмурилось и тотчас засияло доброй, приветливой улыбкой.
Swinging to one side as if to make way for some one, she appeared to be refusing to give her hand, then letting her head droop seemed to die; again, she was listening to some one and smiling joyfully . . . and suddenly she was whisked from her place and turned round and round like a whirligig, her figure seemed to become more elegant, she seemed to grow taller, and we could not tear our eyes away from her so triumphantly beautiful and altogether charming did she appear in that moment of marvelous rejuvenation.	Откачнулась в сторону, уступая кому-то дорогу, отводя рукой кого-то; опустив голову, замерла, прислушиваясь, улыбаясь всё веселее, - и вдруг её сорвало с места, закружило вихрем, вся она стала стройней, выше ростом, и уже нельзя было глаз отвести от неё - так буйно красива и мила становилась она в эти минуты чудесного возвращения к юности!
And Nyanya Eugenia piped:	А нянька Евгенья гудела, как труба:
"Then on Sundays after Mass Till midnight dances the lass, Leaving as late as she dare, Holidays with her are rare."	В воскресенье от обедни До полуночи плясала. Ушла с улицы последней, Жаль - праздника мало!
When she had finished dancing, grandmother returned to her place by the samovar. They all applauded her, and as she put her hair straight, she said:	Кончив плясать, бабушка села на своё место к самовару; все хвалили её, а она, поправляя волосы, говорила:
"That is enough!	- А вы полноте-ка!
You have never seen real dancing.	Не видали вы настоящих-то плясуний.
At our home in Balakya, there was one young girl I have forgotten her name now, with many others but when you saw her dance you cried for joy.	А вот у нас в Балахне была девка одна, - уж и не помню чья, как звали, - так иные, глядя на её пляску, даже плакали в радости!
To look at her was a treat. You didn't want anything else.	Г лядишь, бывало, на неё, - вот тебе и праздник, и боле ничего не надо!
How I envied her sinner that I was!"	Завидовала я ей, грешница!
"Singers and dancers are the greatest people in the world," said Nyanya Eugenia gravely, and she began to sing something about King David, while Uncle Jaakov, embracing Tsiganok, said to him:	- Певцы да плясуны - первые люди на миру! -строго сказала нянька Евгенья и начала петь что-то про царя Давида, а дядя Яков, обняв Цыганка, говорил ему:

"You ought to dance in the wine-shops. You would turn people's heads."	- Тебе бы в трактирах плясать, - с ума свёл бы ты людей!..
"I wish I could sing!" complained Tsiganok.	- Мне голос иметь хочется! - жаловался Цыганок.
"If God had given me a voice I should have been singing ten years by now, and should have gone on singing if only as a monk."	- Ежели бы голос бог дал, десять лет я бы попел, а после - хоть в монахи!
They all drank vodka, and Gregory drank an extra lot.	Все пили водку, особенно много - Григорий.
As she poured out glass after glass for him, grandmother warned him:	Наливая ему стакан за стаканом, бабушка предупреждала:
"Take care, Grisha, or you'll become quite blind."	- Гляди, Гриша, вовсе ослепнешь!
"I don't care! I 've no more use for my eyesight," he replied firmly.	Он отвечал солидно: - Пускай! Мне глаза больше не надобны, - всё видел я...
He drank, but he did not get tipsy, only becoming more loquacious every moment; and he spoke to me about my father nearly all the time.	Пил он не пьянея, но становился всё более разговорчивым и почти всегда говорил мне про отца:
"A man with a large heart was my friend Maxim Savatyevitch . . . "	- Большого сердца был муж, дружок мой, Максим Савватеич...
Grandmother sighed as she corroborated:	Бабушка вздыхала, поддакивая:
"Yes, indeed he was a true child of God."	- Да, господне дитя...
All this was extremely interesting, and held me spell-bound, and filled my heart with a tender, not unpleasant sadness.	Всё было страшно интересно, всё держало меня в напряжении, и от всего просачивалась в сердце какая-то тихая, неутомляющая грусть.
For sadness and gladness live within us side by side, almost inseparable; the one succeeding the other with an elusive, unappreciable swiftness.	И грусть и радость жили в людях рядом, нераздельно почти, заменяя одна другую с неуловимой, непонятной быстротой.
Once Uncle Jaakov, being rather tipsy, began to rend his shirt, and to clutch furiously at his curly hair, his grizzled mustache, his nose and his pendulous lip.	Однажды дядя Яков, не очень пьяный, начал рвать на себе рубаху, яростно дёргать себя за кудри, за редкие белесые усы, за нос и отвисшую губу.
"What am I?" he howled, dissolved in tears.	- Что это такое, что? - выл он, обливаясь слезами.
"Why am I here?"	- Зачем это?
And striking himself on the cheek, forehead and chest, he sobbed:	Бил себя по щекам, по лбу, в грудь и рыдал:
"Worthless, degraded creature! Lost soul!"	- Негодяй и подлец, разбитая душа!
"A ah! You 're right!" growled Gregory.	Григорий рычал: - Ага-а! То-то вот!..
But grandmother, who was also not quite sober, said to her son, catching hold of his hand:	А бабушка, тоже нетрезвая, уговаривала сына, ловя его руки:
"That will do, Jaasha. God knows how to teach us."	- Полно, Яша, господь знает, чему учит!
, When she had been drinking, she was even more attractive; her eyes grew darker and smiled, shedding the warmth of her heart upon every one. Brushing aside the handkerchief which made her face too hot, she would say in a tipsy voice:	Выпивши, она становилась ещё лучше: тёмные её глаза, улыбаясь, ищливали на всех греющий душу свет, и, обмахивая платком разгоревшееся лицо, она певуче говорила:

"Lord! Lord!	- Господи, господи!
How good everything is!	Как хорошо всё!
Don't you see how good everything is?"	Нет, вы, глядите, как хорошо-то всё!
And this was a cry from her heart the watchword of her whole life.	Это был крик её сердца, лозунг всей жизни.
I was much impressed by the tears and cries of my happy-go-lucky uncle, and I asked grandmother why he cried and scolded and beat himself so.	Меня очень поразили слёзы и крики беззаботного дяди. Я спросил бабушку, отчего он плакал и ругал и бил себя.
"You want to know everything!" she said reluctantly, quite unlike her usual manner.	- Всё бы тебе знать! - неохотно, против обыкновения, сказала она.
"But wait a bit. You will be enlightened about this affair quite soon enough."	Погоди, рано тебе торкаться в эти дела...
My curiosity was still more excited by this, and I went to the workshop and attacked Ivan on the subject, but he would not answer me. He just laughed quietly with a sidelong glance at Gregory, and hustled me out, crying:	Это ещё более возбудило моё любопытство. Я пошёл в мастерскую и привязался к Ивану, но и он не хотел ответить мне, смеялся тихонько, искоса поглядывая на мастера, и, выталкивая меня из мастерской, кричал:
"Give over now, and run away.	- Отстань, отойди!
If you don't I'll put you in the vat and dye you."	Вот я тебя в котёл спущу, выкрашу!
Gregory, standing before the broad, low stove, with vats cemented to it, stirred them with a long black poker, lifting it up now and again to see the colored drops fall from its end.	Мастер, стоя пред широкой низенькой печью, со вмазанными в неё тремя котлами, помешивал в них длинной чёрной мешалкой и, вынимая её, смотрел, как стекают с конца цветные капли.
The brightly burning flames played on the skin-apron, multi-colored like the chasuble of a priest, which he wore.	Жарко горел огонь, отражаясь на подоле кожаного передника, пёстрого, как риза попа.
The dye simmered in the vats; an acrid vapor extended in a thick cloud to the door.	Шипела в котлах окрашенная вода, едкий пар густым облаком тянулся к двери, по двору носился сухой позёмок.
Gregory glanced at me from under his glasses, with his clouded, bloodshot eyes, and said abruptly to Ivan:	Мастер взглянул на меня из-под очков мутными, красными глазами и грубо сказал Ивану:
"You are wanted in the yard.	- Дров!
Can't you see?"	Али не видишь?
But when Tsiganok had gone into the yard, Gregory, sitting on a sack of santaline, beckoned me to him.	А когда Цыганок выбежал во двор, Григорий, присев на куль сандала, поманил меня к себе:
"Come here!"	- Подь сюда!
Drawing me on to his knee, and rubbing his warm, soft beard against my cheek, he said in a tone of reminiscence:	Посадил на колени и, уткнувшись тёплой, мягкой бородой в щёку мне, памятно сказал:
"Your uncle beat and tortured his wife to death, and now his conscience pricks him. Do you understand?	- Дядя твой жену насмерть забил, замучил, а теперь его совесть дёргает, - понял?
You want to understand everything, you see, and so you get muddled."	Тебе всё надо понимать, гляди, а то пропадёшь!

Gregory was as simple as grandmother, but his words were disconcerting, and he seemed to look through and through every one.	С Григорием - просто, как с бабушкой, но жутко, и кажется, что он из-под очков видит всё насквозь.
"How did he kill her?" he went on in a leisurely tone.	- Как забил? - говорит он не торопясь.
"Why, like this. He was lying in bed with her, and he threw the counterpane over her head, and held it down while he beat her.	- А так: ляжет спать с ней, накроет её одеялом с головою и тискает, бьёт.
Why"?	Зачем?
He doesn't know himself why he did it."	А он поди и сам не знает.
And paying no attention to Ivan, who, having returned with an armful of goods from the yard, was squatting before the fire, warming his hands, the head workman suggested:	И, не обращая внимания на Ивана, который, возвратясь с охапкой дров, сидит на корточках перед огнём, грея руки, мастер продолжает внушительно:
"Perhaps it was because she was better than he was, and he was envious of her.	- Может, за то бил, что была она лучше его, а ему завидно.
The Kashmirins do not like good people, my boy. They are jealous of them. They cannot stand them, and try to get them out of the way.	Каширины, брат, хорошего не любят, они ему завидуют, а принять не могут, истребляют!
Ask your grandmother how they got rid of your father.	Ты вот спроси-ка бабушку, как они отца твоего со света сживали.
She will tell you everything; she hates deceit, because she does not understand it.	Она всё скажет - она неправду не любит, не понимает.
She may be reckoned among the saints, although she drinks wine and takes snuff.	Она вроде святой, хоть и вино пьёт, табак нюхает.
She is a splendid woman.	Блаженная как бы.
Keep hold of her, and never let her go."	Ты держись за неё крепко...
He pushed me towards the door, and I went out into the yard, depressed and scared.	Он оттолкнул меня, и я вышел на двор, удручённый, напуганный.
Vaniushka overtook me at the entrance of the house, and whispered softly:	В сенях дома меня догнал Ванюшка, схватил за голову и шепнул тихонько:
"Don't be afraid of him. He is all right. Look him straight in the eyes. That 's what he likes."	- Ты не бойся его, он добрый; тыгляди прямо в глаза ему, он это любит.
It was all very strange and distressing.	Всё было странно и волновало.
I hardly knew any other existence, but I remembered vaguely that my father and mother used not to live like this; they had a different way of speaking, and a different idea of happiness. They always went about together and sat close to each other.	Я не знал другой жизни, но смутно помнил, что отец и мать жили не так: были у них другие речи, другое веселье, ходили и сидели они всегда рядом, близко.
They laughed very frequently and for a long time together, in the evenings, as they sat at the window and sang at the top of their voices; and people gathered together in the street and looked at them.	Они часто и подолгу смеялись вечерами, сидя у окна, пели громко; на улице собирались люди, глядя на них.
The raised faces of these people as they looked up reminded me comically of dirty plates after dinner.	Лица людей, поднятые вверх, смешно напоминали мне грязные тарелки после обеда.

But here people seldom laughed, and when they did it was not always easy to guess what they were laughing at.	Здесь смеялись мало, и не всегда было ясно, над чем смеются.
They often raged at one another, and secretly muttered threats against each other in the corners.	Часто кричали друг на друга, грозиличем-то один другому, тайно шептались в углах.
The children were subdued and neglected; beaten down to earth like the dust by the rain.	Дети были тихи, незаметны; они прибиты к земле, как пыль дождём.
I felt myself a stranger in the house, and all the circumstances of my existence in it were nothing but a series of stabs, pricking me on to suspicion, and compelling me to study what went on with the closest attention.	Я чувствовал себя чужим в доме, и вся эта жизнь возбуждала меня десятками уколов, настраивая подозрительно, заставляя присматриваться ко всему с напряжённым вниманием.
My friendship with Tsiganok grew apace. Grandmother was occupied with household duties from sunrise till late at night, and I hung round Tsiganok nearly the whole day.	Моя дружба с Иваном всё росла; бабушка от восхода солнца до поздней ночи была занята работой по дому, и я почти весь день вертелся около Цыганка.
He still used to put his hand under the rod whenever grandfather thrashed me, and the next day, displaying his swollen fingers, he would complain:	Он всё так же подставлял под розги руку свою, когда дедушка сёк меня, а на другой день, показывая опухшие пальцы, жаловался мне:
"There 's no sense in it!	- Нет, это всё без толку!
It does not make it any lighter for you, and look what it does to me.	Тебе - не легче, а мне - гляди-ка вот!
I won't stand it any longer, so there!"	Больше я не стану, ну тебя!
But the next time he put himself in the way of being needlessly hurt just the same.	И в следующий раз снова принимал ненужную боль.
"But I thought you did not mean to do it again?" I would say.	- Ты ведь не хотел?
"I didn't mean to, but it happened somehow.	- Не хотел, да вот сунул...
I did it without thinking."	Так уж как-то, незаметно...
Soon after this I learned something about Tsiganok which increased my interest in and love for him.	Вскоре я узнал про Цыганка нечто, ещё больше поднявшее мой интерес к нему и мою любовь.
Every Friday he used to harness the bay gelding Sharapa, grandmother's pet a cunning, saucy, dainty creature to the sledge. Then he put on his fur coat, which reached to his knees, and his heavy cap, and tightly buckling his green belt, set out for the market to buy provisions.	Каждую пятницу Цыганок запрягал в широкие сани гнедого мерина Шарапа, любимца бабушки, хитрого озорника и сластёну, одевал короткий, до колен, полушубок, тяжёлую шапку и, туго подпоясавшись зелёным кушаком, ехал на базар покупать провизию.
Sometimes it was very late before he returned, and the whole household became uneasy. Some one would run to the window every moment, and breathing on the panes to thaw the ice, would look up and down the road.	Иногда он не возвращался долго. Все в доме беспокоились, подходили к окнам и, протаивая дыханием лёд на стёклах, заглядывали на улицу.
"Isn't he in sight yet?'	- Не едет?
"No."	- Нет!

Grandmother was always more concerned than any of them.	Больше всех волновалась бабушка.
"Alas!" she would exclaim to her sons and my grandfather, "you have ruined both the man and the horse.	- Эхма, - говорила она сыновьям и деду, -погубите вы мне человека и лошадь погубите!
I wonder you aren't ashamed of yourselves, you conscienceless creatures!	И как не стыдно вам, рожи бессовестные?
Ach! You family of fools, you tipplers! God will punish you for this."	Али мало своего? Ох, неумное племя, жадюги, -накажет вас господь!
"That is enough!" growled grandfather, scowling.	Дедушка хмуро ворчал: - Ну, ладно.
"This is the last time it happens."	Последний раз это...
Sometimes Tsiganok did not return till midday. My uncles and grandfather hurried out to the yard to meet him, and grandmother ambled after them like a bear, taking snuff with a determined air, because it was her hour for taking it.	Иногда Цыганок возвращался только к полудню; дядья, дедушка поспешно шли на двор; за ними, ожесточённо нюхая табак, медведицей двигалась бабушка, почему-то всегда неуклюжая в этот час.
The children ran out, and the joyful unloading of the sledge began. It was full of pork, dead birds, and joints of all kinds of meat.	Выбегали дети, и начиналась весёлая разгрузка саней, полных поросятами, битой птицей, рыбой и кусками мяса всех сортов.
"Have you bought all we told you to?" asked grandfather, probing the load with a sidelong glance of his sharp eyes.	- Всего купил, как сказано было? - спрашивал дед, искоса острыми глазами ощупывая воз.
"Yes, it is all right," answered Ivan gaily, as he jumped about the yard, and slapped his mittened hands together, to warm himself.	- Всё как надо, - весело отзывался Иван и, прыгая по двору, чтобы согреться, оглушительно хлопал рукавицами.
"Don't wear your mittens out. They cost money," said grandfather sternly.	- Не бей голиц, за них деньги даны, - строго кричал дед.
"Have you any change?"	- Сдача есть?
"No."	- Нету.
Grandfather walked quietly round the load and said in a low tone:	Дед медленно обходил вокруг воза и говорил негромко:
"Again you have bought too much.	- Опять что-то много ты привёз.
However, you can't do it without money, can you?	Гляди, однако, - не без денег ли покупал?
I'll have no more of this."	У меня чтобы не было этого.
And he strode away scowling.	И уходил быстро, сморщив лицо.
My uncles joyfully set to work on the load, whistling as they balanced bird, fish, goose-giblets, calves' feet, and enormous pieces of meat on their hands. "Well, that was soon unloaded!" they cried with loud approval.	Дядья весело бросались к возу и, взвешивая на руках птицу, рыбу, гусиные потроха, телячьи ноги, огромные куски мяса, посвистывали, одобрительно шумели. - Ну, ловко отобрал!

Uncle Michael especially was in raptures, jumping about the load, sniffing hard at the poultry, smacking his lips with relish, closing his restless eyes in ecstasy. He resembled his father; he had the same dried-up appearance, only he was taller and his hair was dark.	Дядя Михаил особенно восхищался: пружинисто прыгал вокруг воза, принюхиваясь ко всему носом дятла, вкусно чмокая губами, сладко жмуря беспокойные глаза, сухой, похожий на отца, но выше его ростом и чёрный, как головня.
Slipping his chilled hands up his sleeves, he inquired of Tsiganok:	Спрятав озябшие руки в рукава, он расспрашивал Цыганка:
"How much did my father give you?"	- Тебе отец сколько дал?
"Five roubles."	- Пять целковых.
"There is fifteen roubles' worth here!	- А тут на пятнадцать.
How much did you spend?"	А сколько ты потратил?
"Four roubles, ten kopecks."	- Четыре с гривной.
"Perhaps the other ninety kopecks is in your pocket.	- Стало быть, девять гривен в кармане.
Haven't you noticed, Jaakov, how money gets all over the place?'	Видал, Яков, как деньги ростят?
Uncle Jaakov, standing in the frost in his shirt-sleeves, laughed quietly, blinking in the cold blue light.	Дядя Яков, стоя на морозе в одной рубахе, тихонько посмеивался, моргая в синее холодное небо.
"You have some brandy for us, Vanka, haven't you?" he asked lazily.	- Ты нам, Ванька, по косушке поставь, - лениво говорит он.
Grandmother meanwhile was unharnessing the horse.	Бабушка распягала коня.
"There, my little one!	- Что, дитятко?
There!	Что, котёнок?
Spoiled child!	Пошалить охота?
There, God's plaything!"	Не, побалуй, богова забава!
Great Sharapa, tossing his thick mane, fastened his white teeth in her shoulder, pushed his silky nose into her hair, gazed into her face with contented eyes, and shaking the frost from his eyelashes, softly neighed.	Огромный Шарап, взмахивая густою гривой, цапал её белыми зубами за плечо, срывал шёлковую головку с волос, заглядывал в лицо её весёлым глазом и, встряхивая иней с ресниц, тихонько ржал.
"Ah! you want some bread."	- Хлебца просишь?
She thrust a large, salted crust in his mouth, and making her apron into a bag under his nose, she thoughtfully watched him eat.	Она совала в зубы ему большую краюху, круто посоленную, мешком подставляла передник под морду и смотрела задумчиво, как он ест.
Tsiganok, himself as playful as a young horse, sprang to her side.	Цыганок, играючи тоже, как молодой конь, подскочил к ней.
"He is such a good horse, Grandma! And so clever!"	- Уж так, бабаня, хорош мерин, так умён...
"Get away! Don't try your tricks on me!" cried grandmother, stamping her foot.	- Поди прочь, не верти хвостом! - крикнула бабушка, притопнув ногою.
"You know that I am not fond of you today."	Знаешь, что не люблю я тебя в этот день.

She afterwards explained to me that Tsiganok had not bought so much in the market as he had stolen.	Она объяснила мне, что Цыганок не столько покупает на базаре, сколько ворует.
"If grandfather gives him five roubles, he spends three and steals three roubles' worth," she said sadly.	- Даст ему дед пятишницу, он на три рубля купит, а на десять украдёт, - невесело говорила она.
"He takes a pleasure in stealing. He is like a spoiled child.	- Любит воровать, баловник!
He tried it once, and it turned out well; he was laughed at and praised for his success, and that is how he got into the habit of thieving.	Раз попробовал - ладно вышло, а дома посмеялись, похвалили за удачу, он и взял воровство в обычай.
And grandfather, who in his youth ate the bread of poverty till he wanted no more of it, has grown greedy in his old age, and money is dearer to him now than the blood of his own children! He is glad even of a present!	А дедушка смолоду бедности=горя досыта отведал - под старость жаден стал, ему деньги дороже детей кровных, он рад даровщине!
As for Michael and Jaakov . . ."	А Михайло с Яковом...
She made a gesture of contempt and was silent a moment; then looking fixedly at the closed lid of her snuff-box, she went on querulously:	Махнув рукой, она замолчала на минуту, потом, глядя в открытую табакерку, прибавила ворчливо:
"But there, Lenya, that 's a bit of work done by a blind woman . . . Dame Fortune . . . there she sits spinning for us and we can't even choose the pattern. .	- Тут, Лёня, дела-кружева, а плела их слепая баба, где уж нам узор разобрать!
But there it is! If they caught Ivan thieving they would beat him to death."	Вот поймают Иванку на воровстве - забьют до смерти...
And after another silence she continued quietly:	И ещё, помолчав, она тихонько сказала:
"Ah! we have plenty of principles, but we don't put them into practice."	- Эхе-хе! Правил у нас много, а правды нет...
The next day I begged Vanka not to steal any more.	На другой день я стал просить Цыганка, чтоб он не воровал больше.
"If you do they'll beat you to death."	- А то тебя будут бить до смерти...
"They won't touch me . . . I should soon wriggle out of their clutches. I am as lively as a mettlesome horse," he said, laughing; but the next minute his face fell.	- Не достигнут, - вывернусь: я ловкий, конь резвый! - сказал он, усмехаясь, но тотчас грустно нахмурился.
"Of course I know quite well that it is wrong and risky to steal.	- Ведь я знаю: воровать нехорошо и опасно.
I do it . . . just to amuse myself, because I am bored.	Это я так себе, от скуки.
And I don't save any of the money. Your uncles get it all out of me before the week is over.	И денег я не коплю, дядья твои за неделю-то всё у меня выманят.
But I don't care! Let them take it.	Мне не жаль, берите!
I have more than enough."	Я сыт.
Suddenly he took me up in his arms, shaking me gently.	Он вдруг взял меня на руки, потряс тихонько.

"You will be a strong man, you are so light and slim, and your bones are so firm.	- Лёгкий ты, тонкий, а кости крепкие, силач будешь.
I say, why don't you learn to play on the guitar? Ask Uncle Jaakov!	Ты знаешь что: учись на гитаре играть, проси дядю Якова, ей-богу!
But you are too small yet, that 's a pity!	Мал ты ещё, вот незадача!
You 're little, but you have a temper of your own!	Мал ты, а сердитый.
You don't like your grandfather much, do you?"	Дедушку-то не любишь?
"I don't know."	- Не знаю.
"I don't like any of the Kashmirins except your grandmother. Let the devil like them!"	- А я всех Кашириных, кроме бабани, не люблю, пускай их демон любит!
"What about me?"	- А меня?
"You? You are not a Kashmirin. You are a Pyeshkov. . . . That's different blood a different stock altogether."	- Ты - не Каширин, ты - Пешков, другая кровь, другое племя...
Suddenly he gave me a violent squeeze. "Ah!" he almost groaned. "If only I had a good voice for singing!	И вдруг, стиснув меня крепко, он почти застонал: - Эх, кабы голос мне певучий, ух ты, господи!
Good Lord! what a stir I should make in the world! . .	Вот ожёг бы я народ...
Run away now, old chap. I must get on with my work."	Иди, брат, работать надо...
He set me down on the floor, put a handful of fine nails into his mouth, and began to stretch and nail damp breadths of black material on a large square board.	Он спустил меня на пол, всыпал в рот себе горсть мелких гвоздей и стал натягивать, набивать на большую квадратную доску сырое полотнище чёрной материи.
His end came very soon after this.	Вскоре он погиб.
It happened thus. Leaning up against a partition by the gate in the yard was placed a large oaken cross with stout, knotty arms.	Случилось это так: на дворе, у ворот, лежал, прислонён к забору, большой дубовый крест с толстым суковатым комлем.
It had been there a long time.	Лежал он давно.
I had noticed it in the early days of my life in the house, when it had been new and yellow, but now it was blackened by the autumn rains.	Я заметил его в первые же дни жизни в доме, -тогда он был новее и желтей, но за осень сильно почернел под дождями.
It gave forth the bitter odor of barked oak, and it was in the way in the crowded, dirty yard.	От него горько пахло морёным дубом, и был он на тесном, грязном дворе лишний.
Uncle Jaakov had bought it to place over the grave of his wife, and had made a vow to carry it on his shoulders to the cemetery on the anniversary of her death, which fell on a Saturday at the beginning of winter.	Его купил дядя Яков, чтобы поставить над могилою своей жены, и дал обет отнести крест на своих плечах до кладбища в годовщину смерти её.
It was frosty and windy and there had been a fall of snow.	Этот день наступил в субботу, в начале зимы; было морозно и ветрено, с крыш сыпался снег.

Grandfather and grandmother, with the three grandchildren, had gone early to the cemetery to hear the requiem; I was left at home as a punishment for some fault.	Все из дома вышли на двор, дед и бабушка с тремя внучатами ещё раньше уехали на кладбище служить панихиду; меня оставили дома в наказание за какие-то грехи.
My uncles, dressed alike in short black fur coats, lifted the cross from the ground and stood under its arms. Gregory and some men not belonging to the yard raised the heavy beams with difficulty, and placed the cross on the broad shoulders of Tsiganok. He tottered, and his legs seemed to give way.	Дядья, в одинаковых чёрных полушубках, приподняли крест с земли и встали под крылья; Григорий и какой-то чужой человек, с трудом подняв тяжёлый комель, положили его на широкое плечо Цыганка; он пошатнулся, расставил ноги.
"Are you strong enough to carry it?" asked Gregory.	- Не сдюжишь? - спросил Григорий.
"I don't know.	- Не знаю.
It seems heavy."	Тяжело будто...
"Open the gate, you blind devil!" cried Uncle Michael angrily.	Дядя Михаил сердито закричал: - Отворяй ворота, слепой чёрт!
And Uncle Jaakov said:	А дядя Яков сказал:
"You ought to be ashamed of yourself, Vanka. You are stronger than the two of us together."	- Стыдись, Ванька, мы оба жиже тебя!
But Gregory, throwing open the gate, persisted in advising Ivan:	Но Григорий, распахивая ворота, строго посоветовал Ивану:
"Take care you don't break down!	- Гляди же, не перемогайся!
Go, and may God be with you!"	Пошли с богом!
"Bald-headed fool!" cried Uncle Michael, from the street.	- Плешивая дура! - крикнул дядя Михаил с улицы.
All the people in the yard, meanwhile, laughed and talked loudly, as if they were glad to get rid of the cross.	Все, кто был на дворе, усмехнулись, заговорили громко, как будто всем понравилось, что крест унесли.
Gregory Ivanovitch took my hand and led me to the workshop, saying kindly:	Григорий Иванович, ведя меня за руку в мастерскую, говорил:
"Perhaps, under the circumstances, grandfather won't thrash you today."	- Может, сегодня дедушка не посечёт тебя, -ласково глядит он...
He sat me on a pile of woolens ready for dyeing, carefully wrapping them round me as high as my shoulders; and inhaling the vapor which rose from the vats, he said thoughtfully:	В мастерской, усадив меня на груду приготовленной в краску шерсти и заботливо окутав ею до плеч, он, понюхивая восходивший над котлами пар, задумчиво говорил:
"I have known your grandfather for thirty-seven years, my dear. I saw his business at its commencement, and I shall see the end of it.	- Я, милый, тридцать семь лет дедушку знаю, в начале дела видел и в конце гляжу.
We were friends then in fact, we started and planned out the business together.	Мы с ним раньше дружки-приятели были, вместе это дело начали, придумали.
He is a clever man, is your grandfather!	Он умный, дедушка!
He meant to be master, but I did not know it.	Вот он хозяином поставил себя, а я не сумел.

However, God is more clever than any of us. He has only to smile and the wisest man will blink like a fool.	Господь, однако, всех нас умнее: он только улыбнётся, а самый премудрый человек уж и в дураках мигает.
You don't understand yet all that is said and done, but you must learn to understand everything.	Ты ещё не понимаешь, что к чему говорится, к чему делается, а надобно тебе всё понимать.
An orphan's life is a hard one.	Сиротское житьё трудное.
Your father, Maxim Savatyevitch, was a trump. He was well-educated too. That is why your grandfather did not like him, and would have nothing to do with him."	Отец твой, Максим Савватеевич, козырь был, он всё понимал, - за то дедушка и не любил его, не признавал.
It was pleasant to listen to these kind words and to watch the red and gold flames playing in the stove, and the milky cloud of steam which rose from the vats and settled like a dark blue rime on the slanting boards of the roof, through the uneven chinks of which the sky could be seen, like strands of blue ribbon.	Было приятно слушать добрые слова, глядя, как играет в печи красный и золотой огонь, как над котлами вздымаются молочные облака пара, оседая сизым инеем на досках косой крыши, -сквозь мохнатые щели её видны голубые ленты неба.
The wind had fallen; the yard looked as if it were strewn with glassy dust; the sledges gave forth a sharp sound as they passed up the street; a blue smoke rose from the chimneys of the house; faint shadows glided over the snow . . . also telling a story.	Ветер стал тише, где- то светит солнце, весь двор словно стеклянной пылью посыпан, на улице взвизгивают полозья саней, голубой дым вьётся из труб дома, лёгкие тени скользят по снегу, тоже что-то рассказывая.
Lean, long-limbed Gregory, bearded and hatless, large-eared, just like a good-natured wizard, stirred the boiling dye, instructing me the while.	Длинный, костлявый Григорий, бородатый, без шапки, с большими ушами, точно добрый колдун, мешает кипящую краску и всё учит меня:
"Look every one straight in the eyes. And if a dog should fly at you, do the same; he will let you alone then."	- Гляди всем прямо в глаза; собака на тебя бросится, и ей тоже, отстанет...
His heavy spectacles pressed on the bridge of his nose, the tip of which was blue like grandmother's and for the same reason.	Тяжёлые очки надавили ему переносье, конец носа налился синей кровью и похож на бабушкин.
"What is that?" he exclaimed suddenly, listening; then closing the door of the stove with his foot, he ran, or rather hopped, across the yard, and I dashed after him.	- Стой-ко? - вдруг сказал он, прислушиваясь, потом прикрыл ногою дверцу печи и прыжками побежал по двору. Я тоже бросился за ним.
In the middle of the kitchen floor lay Tsiganok, face upwards; broad streaks of light from the window fell on his head, his chest, and on his feet.	В кухне, среди пола, лежал Цыганок, вверх лицом; широкие полосы света из окон падали ему одна на голову, на грудь, другая - на ноги.
His forehead shone strangely; his eyebrows were raised; his squinting eyes gazed intently at the blackened ceiling; a red-flecked foam bubbled from his discolored lips, from the corners of which also flowed blood over his cheeks, his neck, and on to the floor; and a thick stream of blood crept from under his back.	Лоб его странно светился; брови высоко поднялись; косые глаза пристально смотрели в чёрный потолок; тёмные губы, вздрагивая, выпускали розовые пузыри; из углов губ, по щекам, на шею и на пол стекала кровь; она текла густыми ручьями из-под спины.
His legs were spread out awkwardly, and it was plain that his trousers were wet; they clung damply to the boards, which had been polished with sand, and shone like the sun.	Ноги Ивана неукюже развалились, и видно было, что шаровары мокрые; они тяжело приклеились к половицам. Пол был чисто вымыт с дресвою. Он солнечно блестел.

The rivulets of blood intersected the streams of light, and, showing up very vividly, flowed towards the threshold.	Ручьи крови пересекали полосы света и тянулись к порогу, очень яркие.
Tsiganok was motionless, except for the fact that as he lay with his hands alongside his body, his fingers scratched at the floor, and his stained fingernails shone in the sunlight.	Цыганок не двигался, только пальцы рук, вытянутых вдоль тела, шевелились, царапаясь за пол, и блестели на солнце окрашенные ногти.
Nyanya Eugenia, crouching beside him, put a slender candle into his hand, but he could not hold it and it fell to the floor, the wick being drenched in blood. Nyanya Eugenia picked it up and wiped it dry, and made another attempt to fix it in those restless fingers.	Нянька Евгенья, присев на корточки, вставляла в руку Ивана тонкую свечу; Иван не держал её, свеча падала, кисточка огня тонула в крови; нянька, подняв её, отирала концом запона и снова пыталась укрепить в беспокойных пальцах.
A gentle whispering made itself heard in the kitchen; it seemed to blow me away from the door like the wind, but I held firmly to the door-post.	В кухне плавал качающий шёпот; он, как ветер, толкал меня с порога, но я крепко держался за скобу двери.
"He stumbled!" Uncle Jaakov was explaining, in a colorless voice, shuddering and turning his head about.	- Споткнулся он, - каким-то серым голосом рассказывал дядя Яков, вздрагивая и крутя головою.
His face was gray and haggard; his eyes had lost their color, and blinked incessantly.	Он весь был серый, измятый, глаза у него выцвели и часто мигали.
"He fell, and it fell on top of him . . . and hit him on the back.	- Упал, а его и придавило, - в спину ударило.
We should have been disabled if we had not dropped the cross in time."	И нас бы покалечило, да мы вовремя сбросили крест.
"This is your doing," said Gregory dully.	- Вы его и задавили, - глухо сказал Григорий.
"But how . . .?"'	- Да, - как же...
"JWdidit!"	- Вы!
All this time the blood was flowing, and by the door had already formed a pool which seemed to grow darker and deeper.	Кровь всё текла, под порогом она уже собралась в лужу, потемнела и как будто поднималась вверх.
With another effusion of blood-flecked foam, Tsiganok roared out as if he were dreaming, and then collapsed, seeming to grow flatter and flatter, as if he were glued to the floor, or sinking through it.	Выпуская розовую пену, Цыганок мычал, как во сне, и таял, становился всё более плоским, приклеиваясь к полу, уходя в него.
"Michael went on horseback to the church to find father," whispered Uncle Jaakov, "and I brought him here in a cab as quickly as I could.	- Михайло в церковь погнал на лошади за отцом, -шептал дядя Яков, - а я на извозчика навалил его да скорее сюда уж...
It is a good job that I was not standing under the arms myself, or I should have been like this."	Хорошо, что не сам я под комель-то встал, а то бы вот...
Nyanya Eugenia again fixed the candle in Tsiganok's hand, dropping wax and tears in his palm.	Нянька снова прикрепляла свечу к руке Цыганка, капала на ладонь ему воском и слезами.
"That 's right! Glue his head to the floor, you careless creature," said Gregory gruffly and rudely.	Григорий громко и грубо сказал: - Да ты в головах к полу прилепи, чуваша!
"What do you mean?"	- И то.
"Why don't you take off his cap"?"	- Шапку-то сними с него!

Nyanya dragged Ivan's cap from his head, which struck dully on the floor.	Нянька стянула с головы Ивана шапку; он тупо стукнулся затылком.
Then it fell to one side and the blood flowed profusely from one side of his mouth only.	Теперь голова его сбочилась, и кровь потекла обильней, но уже с одноц стороны рта.
This went on for a terribly long time.	Это продолжалось ужасно долго.
At first I expected Tsiganok to sit up on the floor with a sigh, and say sleepily,	Сначала я ждал, что Цыганок отдохнёт, поднимется, сядет на полу и сплюнув, скажет:
"Phew!	- Ф-фу, жарынь...
It is baking hot!" as he used to do after dinner on Sundays.	Так делал он, когда просыпался по воскресеньям, после обеда.
But he did not rise; on the contrary he seemed to be sinking into the ground.	Но он не вставал, всё таял.
The sun had withdrawn from him now; its bright beams had grown shorter, and fell only on the window-sill.	Солнце уже отошло от него, светлые волосы укоротились и лежали только на подоконниках.
His whole form grew darker; his fingers no longer moved; the froth had disappeared from his lips.	Весь он потемнел, уже не шевелил пальцами, и пена на губах исчезла.
Round his head three candles stood out from the darkness, waving their golden flames, lighting up his dishevelled blue-black hair, and throwing quivering yellow ripples on his swarthy cheek, illuminating the tip of his pointed nose and his blood-stained teeth.	За теменем и около ушей его торчали три свечи, помахивая золотыми кисточками, освещая лохматые, досиня чёрные волосы, жёлтые зайчики дрожали на смуглых щеках, светился кончик острого носа и розовые губы.
Nyanya, kneeling at his side, shed tears as she lisped:	Нянька, стоя на коленях, плакала, пришёптывая:
"My little dove! My bird of consolation!"	- Голубчик ты мой, ястребёнок утешный...
It was painfully cold.	Было жутко, холодно.
I crept under the table and hid myself there.	Я залез под стол и спрятался там.
Then grandfather came tumbling into the kitchen, in his coat of racoon fur; with him came grandmother in a cloak with a fur collar, Uncle Michael, the children, and many people not belonging to the house.	Потом в кухню тяжко ввалился дед, в енотовой шубе, бабушка в салопе с хвостами на воротнике, дядя Михаил, дети и много чужих людей.
Throwing his coat on the floor, grandfather cried:	Сбросив шубу на пол, дед закричал:
"Riff-raff!	- Сволочи!
See what you have done for me, between you, in your carelessness!	Какого вы парня зря извели!
He would have been worth his weight in gold in five years that 's certain!"	Ведь ему бы цены не было лет через пяток...
The coats which had been thrown on the floor hindered me from seeing Ivan, so I crept out and knocked myself against grandfather's legs.	На пол валилась одежда, мешая мне видеть Ивана; я вылез, попал под ноги деда.
He hurled me to one side, as he shook his little red fist threateningly at my uncles.	Он отшвырнул меня прочь, грозя дядьям маленьким красным кулаком:
"You wolves!"	- Волки!

He sat down on a bench, and resting his arms upon itj burst into dry sobs, and said in a shrill voice:	И сел на скамью, упёршись в неё руками, сухо всклипывая, говоря скрипучим голосом:
"I know all about it! . . . He stuck in your gizzards! That was it!	- Знаю я - он вам поперёк глоток стоял...
Oh, Vaniushka, poor fool!	Эх, Ванюшечка... дурачок!
What have they done to you, eh?	Что поделаешь, а? Что - говорю - поделаешь?
' Rotten reins are good enough for a stranger's horse!'	Кони - чужие, вожжи - гнилые.
Mother! God has not loved us for the last year, has He?	Мать, невзлюбил, нас господь за последние года, а?
Mother!"	Мать?
Grandmother, doubled up on the floor, was feeling Ivan's hands and chest, breathing upon his eyes, holding his hands and chafing them.	Распластавшись на полу, бабушка щупала руками лицо, голову, грудь Ивана, дышала в глаза ему, хватала за руки, мяла их и повалила все свечи.
Then, throwing down all the candles, she rose with difficulty to her feet, looking very somber in her shiny black frock, and with her eyes dreadfully wide open, she said in a low voice:	Потом она тяжело поднялась на ноги, чёрная вся, в чёрном блестящем платье, страшно вытаращила глаза и сказала негромко:
"Go, accursed ones!"	- Вон, окаянные!
All, with the exception of grandfather, straggled out of the kitchen.	Все, кроме деда, высыпались из кухни.
Tsiganok was buried without fuss, and was soon forgotten.	...Цыганка похоронили незаметно, непамятно.
Chapter IV	IV
I WAS lying in a wide bed, with a thick blanket folded four times around me, listening to grandmother, who was saying her prayers. She was on her knees; and pressing one hand against her breast, she reverently crossed herself from time to time with the other. Out in the yard a hard frost reigned; a greenish moonlight peeped through the ice patterns on the window-panes, falling flatteringly on her kindly face and large nose, and kindling a phosphorescent light in her dark eyes.	Я лежу на широкой кровати, вчетверо окутан тяжёлым одеялом, и слушаю, как бабушка молится богу, стоя на коленях, прижав одну руку к груди, другою неторопливо и нечасто крестясь. На дворе стреляет мороз; зеленоватый лунный свет смотрит сквозь узорные - во льду - стёкла окна, хорошо осветив доброе носатое лицо и зажигая тёмные глаза фосфорическим огнём.
Her silky, luxuriant tresses were lit up as if by a furnace; her dark dress rustled, falling in ripples from her shoulders and spreading about her on the floor.	Шёлковая головка, прикрыв волосы бабушки, блестит, точно кованая, тёмное платье шевелится, струится с плеч, расстилаясь по полу.
When she had finished her prayers grandmother undressed in silence, carefully folding up her clothes and placing them on the trunk in the corner. Then she came to bed. I pretended to be fast asleep.	Кончив молитву, бабушка молча разденется, аккуратно сложит одежду на сундук в углу и подойдёт к постели, а я притворяюсь, что крепко уснул.
"You are not asleep, you rogue, you are only making believe," she said softly.	- Ведь врёшь, поди, разбойник, не спишь? -тихонько говорит она.
"Come, my duck, let 's have some bedclothes!"	- Не спишь, мол, голуба душа? Ну-ко, давай одеяло!

Foreseeing what would happen, I could not repress a smile, upon seeing which she cried:	Предвкушая дальнейшее, я не могу сдержать улыбки; тогда она рычит:
"So this is how you trick your old grandmother?"	- А-а, так ты над бабушкой-старухой шутки шутить затеял!
And taking hold of the blanket she drew it towards her with so much force and skill that I bounced up in the air, and turning over and over fell back with a squash into the soft feather bed, while she said with a chuckle:	Взяв одеяло за край, она так ловко и сильно дёргает его к себе, что я подскакиваю в воздухе и, несколько раз перевернувшись, шлёпаюсь в мягкую перину, а она хохочет:
"What is it, little Hop o' my Thumb?	- Что, редькин сын?
Have you been bitten by a mosquito?"	Съел комара?
But sometimes she prayed for such a long time that I really did fall asleep, and did not hear her come to bed.	Но иногда она молится очень долго, я действительно засыпаю и уже не слышу, как она ложится.
The longer prayers were generally the conclusion of a day of trouble, or a day of quarreling and fighting; and it was very interesting to listen to them. Grandmother gave to God a circumstantial account of all that had happened in the house. Bowed down, looking like a great mound, she knelt, at first whispering rapidly and indistinctly, then hoarsely muttering:	Долгие молитвы всегда завершают дни огорчений, ссор и драк; слушать их очень интересно; бабушка подробно рассказывает богу обо всём, что случилось в доме; грузно, большим холмом стоит на коленях и сначала шепчет невнятно, быстро, а потом густо ворчит:
"O Lord, Thou knowest that all of us wish to do better.	- Ты, господи, сам знаешь, - всякому хочется, что получше.
Michael, the elder, ought to have been set up in the town it will do him harm to be on the river; and the other is a new neighborhood and not overdone. I don't know what will come of it all!	Михайло-то старшой, ему бы в городе-то надо остаться, за реку ехать обидно ему, и место там новое, неиспытанное, что будет - неведомо.
There 's father now. Jaakov is his favorite.	А отец - он Якова больше любит.
Can't it be right to love one child more than the others'?	Али хорошо - неровно-то детей любить?
He is an obstinate old man; do Thou, O Lord, teach him!"	Упрям старик - ты бы, господи, вразумил его.
Gazing at the dark-featured icon, with her large, brilliant eyes, she thus counseled God:	Глядя на тёмные иконы большими светящимися глазами, она советует богу своему:
"Send him a good dream, O Lord, to make him understand how he ought to treat his children!"	- Наведи-ко ты, господи, добрый сон на него, чтобы понять ему, как надобно детей-то делить!
After prostrating herself and striking her broad forehead on the floor, she again straightened herself, and said coaxingly:	Крестится, кланяется в землю, стукаясь большим лбом о половицу, и, снова выпрямившись, говорит внушительно:
"And send Varvara some happiness!	- Варваре-то улыбнулся бы радостью какой!
How has she displeased Thee"? Is she more sinful than the others'?	Чем она тебя прогневала, чем грешней других?
Why should a healthy young woman be so afflicted?	Что это: женщина молодая, здоровая, а в печали живёт.

And remember Gregory, O Lord! His eyes are getting worse and worse.	И вспомяни, господи, Григорья, - глаза-то у него всё хуже.
If he goes blind he will be sent adrift. That will be terrible!	Ослепнет - по миру пойдет, нехорошо!
He has used up all his strength for grandfather, but do you think it likely that grandfather will help him?	Всю свою силу он на дедушку истратил, а дедушка разве поможет...
O Lord! Lord!"	О, господи, господи...
She remained silent for a long time, with her head bowed meekly, and her hands hanging by her sides, as still as if she had fallen asleep, or had been suddenly frozen.	Она долго молчит, покорно опустив голову и руки, точно уснула крепко, замёрзла.
"What else is there?" she asked herself aloud, wrinkling her brows.	- Что еще? - вслух вспоминает она, приморщив брови.
"O Lord, save all the faithful! Pardon me accursed fool as I am! Thou knowest that I do not sin out of malice but out of stupidity."	- Спаси, помилуй всех православных; меня, дуру окаянную, прости,- ты знаешь: не со зла грешу, а по глупому разуму.
And drawing a deep breath she would say lovingly and contentedly:	И, глубоко вздохнув, она говорит ласково, удовлетворенно:
"Son of God, Thou knowest all! Father, Thou seest all things."	- Все ты, родимый, знаешь, все тебе, батюшка, ведомо.
I was very fond of grandmother's God Who seemed so near to her, and I often said:	Мне очень нравился бабушкин бог, такой близкий ей, и я часто просил ее:
"Tell me something about God."	- Расскажи про бога!
She used to speak about Him in a peculiar manner very quietly, strangely drawing out her words, closing her eyes; and she made a point of always sitting down and arranging her head-handker chief very deliberately before she began.	Она говорила о нём особенно: очень тихо, странно растягивая слова, прикрыв глаза и непременно сидя; приподнимется, сядет, накинет на простоволосую голову платок и заведет надолго, пока не заснешь:
"God's seat is on the hills, amidst the meadows of Paradise; it is an altar of sapphires under silver linden trees which flower all the year round, for in Paradise there is no winter, nor even autumn, and the flowers never wither, for joy is the divine favor.	- Сидит господь на холме, среди луга райского, на престоле синя камня яхонта, под серебряными липами, а те липы цветут весь год кругом; нет в раю ни зимы, ни осени, и цветы николи не вянут, так и цветут неустанно, в радость угодникам божьим.
And round about God many angels fly like flakes of snow; and it may be even that bees hum there, and white doves fly between Heaven and earth, telling God all about us and everybody.	А около господа ангелы летают во множестве,-как снег идёт али пчелы роятся,- али бы белые голуби летают с неба на землю да опять на небо и обо всем богу сказывают про нас, про людей.
And here on earth you and I and grandfather each has been given an angel. God treats us all equally.	Тут и твой, и мой, и дедушкин - каждому ангел дан, господь ко всем равен.
For instance, your angel will go and tell God:	Вот твой ангел господу приносит:
' Lexei put his tongue out at grandfather.'	"Лексей дедушке язык высунул!"
And God says:	А господь и распорядится:
' All right, let the old man whip him.'	"Ну, пускай старик посечёт его!"

And so it is with all of us; God gives to all what they deserve to some grief, to others joy.	И так всё, про всех, и всем он воздаёт по делам -кому горем, кому радостью.
And so all is right that He does, and the angels rejoice, and spread their wings and sing to Him without ceasing:	И так все это хорошо у него, что ангелы веселятся, плещут крыльями и поют ему бесперечь:
' Glory be unto Thee, O God; Glory be unto Thee.'	"Слава тебе, господи, слава тебе!"
And He just smiles on them, and it is enough for them and more."	А он, милый, только улыбается им - дескать, ладно уж!
And she would smile herself, shaking her head from side to side.	И сама она улыбается, покачивая головою.
"Have you seen that?"	- Ты это видела?
"No, I have not seen it, but I know."	- Не видала, а знаю! - отвечает она задумчиво.
When she spoke about God, or Heaven, or the angels, she seemed to shrink in size; her face grew younger, and her liquid eyes emitted a curious warm radiance.	Говоря о боге, рае, ангелах, она становилась маленькой и кроткой, лицо её молодело, влажные глаза струили особенно теплый свет.
I used to take her heavy, satiny plait in my hands, and wind it round my neck as I sat quite still and listened to the endless but never tedious story.	Я брал в руки тяжёлые атласные косы, обертывал ими шею себе и, не двигаясь, чутко слушал бесконечные, никогда не надоедавшие рассказы.
"It is not given to men to see God their sight is dim! Only the saints may look upon Him face to face.	- Бога видеть человеку не дано - ослепнешь; только святые глядят на него во весь глаз.
But I have seen angels myself; they reveal themselves sometimes to souls in a state of grace.	А вот ангелов видела я; они показываются, когда душа чиста.
I was standing in church at an early Mass, and I saw two moving about the altar like clouds. One could see everything, through them, growing brighter and brighter, and their gossamer-like wings touched the floor.	Стояла я в церкви у ранней обедни, а в алтаре и ходят двое, как туманы, видно сквозь них всё, светлые, светлые, и крылья до полу, кружевные, кисейные.
They moved about the altar, helping old Father Elia, and supporting his elbows as he raised his feeble hands in prayer.	Ходят они кругом престола и отцу Илье помогают, старичку: он поднимет ветхие руки, богу молясь, а они локотки его поддерживают.
He was very old, and being almost blind, stumbled frequently; but that day he got through the Mass quickly, and was finished early.	Он очень старенький был, слепой уж, тыкался обо всё и поскорости после того успел, скончался.
When I saw them I nearly died of joy. My heart seemed as if it would burst; my tears ran down. Ah, how beautiful it was!	Я тогда, как увидала их,- обмерла от радости, сердце заныло, слезы катятся,- ох, хорошо было!
Oh, Lenka, dear heart, where God is whether in Heaven or earth all goes well." "But you don't mean to say that everything goes well here in our house?"	Ой, Ленька, голуба душа, хорошо все у бога на небе и на земле, так хорошо... - А у нас хорошо разве?
Making the sign of the cross grandmother answered:	Осенив себя крестом, бабушка ответила:
"Our Lady be praised everything goes well."	- Слава пресвятой богородице,- все хорошо!
This irritated me. I could not agree that things were going well in our household. From my point of view they were becoming more and more intolerable.	Это меня смущало: трудно было признать, что в доме всё хорошо; мне казалось, в нем живётся хуже и хуже.

One day, as I passed the door of Uncle Michael's room I saw Aunt Natalia, not fully dressed, with her hands folded on her breast, pacing up and down like a creature distraught, and moaning, not loudly, but in a tone of agony:	Однажды, проходя мимо двери в комнату дяди Михаила, я видел, как тетка Наталья, вся в белом, прижав руки ко груди, металась по комнате, вскрикивая негромко, но страшно:
"My God, take me under Thy protection! Remove me from here!"	- Господи, прибери меня, уведи меня...
I could sympathize with her prayer as well as I could understand Gregory when he growled:	Молитва ее была мне понятна, и я понимал Григория, когда он ворчал:
"As soon as I am quite blind they will turn me out to beg; it will be better than this, anyhow."	- Ослепну, по миру пойду, и то лучше будет...
And I wished that he would make haste and go blind, for I meant to seize the opportunity to go away with him so that we could start begging together.	Мне хотелось, чтобы он ослеп скорее, - я попросился бы в поводыри к нему, и ходили бы мы по миру вместе.
I had already mentioned the matter to Gregory, and he had replied, smiling in his beard:	Я уже говорил ему об этом; мастер, усмехаясь в бороду, ответил:
"That 's right! We will go together.	- Вот и ладно, и пойдём!
But I shall show myself in the town. There 's a grandson of Vassili Kashmirin's there his daughter's son; he may give me something to do."	А я буду оглашать в городе: это вот Василья Каширина, цехового старшины, внук, от дочери! Занятно будет...
More than once I noticed a blue swelling under the sunken eyes of Aunt Natalia; and sometimes a swollen lip was thrown into relief by her yellow face.	Не однажды я видел под пустыми глазами тетки Натальи синие опухоли, на жёлтом лице её -вспухшие губы.
"Does Uncle Michael beat her, then?" I asked grandmother.	Я спрашивал бабушку: - Дядя бьет ее?
And she answered with a sigh:	Вздыхая, она отвечала:
"Yes, he beats her, but not very hard the devil!	- Бьет тихонько, анафема проклятый?
Grandfather does not object so long as he does it at night.	Дедушка не велит бить её, так он по ночам.
He is ill-natured, and she she is like a jelly!	Злой он, а она - кисель...
"But he does not beat her as much as he used to," she continued in a more cheerful tone.	И рассказывает, воодушевляясь: - Все-таки теперь уж не бьют так, как бивали!
"He just gives her a blow on the mouth, or boxes her ears, or drags her about by the hair for a minute or so; but at one time he used to torture her for hours together.	Ну, в зубы ударит, в ухо, за косы минуту потреплет, а ведь раньше-то часами истязали!
Grandfather beat me one Easter Day from dinner-time till bed-time.	Меня дедушка однова бил на первый день Пасхи от обедни до вечера.
He kept on; he just stopped to get his breath sometimes, and then started again.	Побьёт устанет, а отдохнув - опять.
And he used a strap too!"	И вожжами н всяко.
"But why did he do it?"	- За что?
"I forget now.	- Не помню уж.

Another time he knocked me about till I was nearly dead, and then kept me without food for five hours. I was hardly alive when he had finished with me."	А вдругорядь он меня избил до полусмерти да пятеро суток есть не давал,- еле выжила тогда.
I was thunderstruck.	А то еще...
Grandmother was twice as big as grandfather, and it was incredible that he should be able to get the better of her like this.	Это удивляло меня до онемения: бабушка была вдвое крупнее деда, и не верилось, что он может одолеть её.
"Is he stronger than you, then?" I asked.	- Разве он сильнее тебя?
"Not stronger, but older.	- Не сильнее, а старше!
Besides, he is my husband, he has to answer for me to God; but my duty is to suffer patiently."	Кроме того - муж! 3 а меня с него бог спросит, а мне заказано терпеть...
It was an interesting and pleasing sight to see her dusting the icon and cleaning its ornamentation; it was richly adorned with pearls, silver and colored gems in the crown, and as she took it gently in her hands she gazed at it with a smile, and said in a tone of feeling:	Интересно и приятно было видеть, как она оттирала пыль с икон, чистила ризы; иконы были богатые, в жемчугах, серебре и цветных каменьях по венчикам; она брала ловкими руками икону, улыбаясь смотрела на неё и говорила умиленно:
"See what a sweet face it is!"	- Эко милое личико!..
And crossing herself and kissing it, she went on:	Перекрестясь, целовала.
"Dusty art thou, and be-grimed, Mother, Help of Christians, Joy of the Elect!	- Запылилася, окоптела,- ах ты, мать всепомощная, радость неизбывная!
Look, Lenia, darling, how small the writing is, and what tiny characters they are; and yet it is all quite distinct.	Гляди, Леня, голуба душа, письмо какое тонкое, фигурки-то махонькие, а всякая отдельно стоит.
It is called The Twelve Holy-Days,' and in the middle you see the great Mother of God by predestination immaculate; and here is written:	Зовется это Двенадцать праздников, в середине же божия матерь Феодоровская, предобрая.
'Mourn not for me, Mother, because I am about to be laid in the grave.' "	А это вот - Не рыдай мене, мати, зряще во гробе...
Sometimes it seemed to me as if she played with the icon as earnestly and seriously as my Cousin Ekaterina with her doll.	Иногда мне казалось, что она так же задушевно и серьезно играет в иконы, как пришибленная сестра Катерина - в куклы.
She often saw devils, sometimes several together, sometimes one alone.	Она нередко видала чертей, во множестве и в одиночку.
"One clear moonlight night, during the great Fast, I was passing the Rudolphovs' house, and looking up I saw, on the roof, a devil sitting close to the chimney! He was all black, and he was holding his horned head over the top of the chimney and sniffing vigorously.	- Иду как-то великим постом, ночью, мимо Рудольфова дома; ночь лунная, молосная, вдруг вижу: верхом на крыше, около трубы, сидит чёрный, нагнул рогатую-то голову над трубой и нюхает, фыркает, большой, лохматый.
There he sat sniffing and grunting, the great, unwieldy creature, with his tail on the roof, scraping with his feet all the time.	Нюхает да хвостом по крыше и возит, шаркает.
I made the sign of the Cross at him and said:	Я перекрестила его:
'Christ is risen from the dead, and His enemies are scattered.'	"Да воскреснет бог и расточатся врази его", -говорю.

At that he gave a low howl and slipped head over heels from the roof to the yard so he was scattered!	Тут он взвизгнул тихонько и соскользнул кувырком с крыши-то во двор,- расточился!
They must have been cooking meat at the Rudolphovs' that day, and he was enjoying the smell of it."	Должно, скоромное варили Рудольфы в этот день, он и нюхал, радуясь...
I laughed at her picture of the devil flying head over heels off the roof, and she laughed too as she said:	Я смеюсь, представляя, как черт летит кувырком с крыши, и она тоже смеётся, говоря:
"They are as fond of playing tricks as children.	- Очень они любят озорство, совсем как малые дети!
One day I was doing the washing in the washhouse and it was getting late, when suddenly the door of the little room burst open and in rushed lots of little red, green and black creatures like cockroaches, and all sizes, and spread themselves all over the place.	Вот однажды стирала я в бане, и дошло время до полуночи; вдруг дверца каменки как отскочит! И посыпались оттуда они, мал мала меньше, красненькие, зелёные, черные, как тараканы.
I flew towards the door, but I could not get past; there I was unable to move hand or foot amongst a crowd of devils! They filled the whole place so that I could not turn round. They crept about my feet, plucked at my dress, and crowded round me so that I had not even room to cross myself.	Я - к двери,- нет ходу; увязла средь бесов, всю баню забили они, повернуться нельзя, под ноги лезут, дёргают, сжали так, что и окститься не могу!
Shaggy, and soft, and warm, somewhat resembling cats, though they walked on their hind legs, they went round and round me, peering into everything, showing their teeth like mice, blinking their small green eyes, almost piercing me with their horns, and sticking out their little tails they were like pigs' tails. Oh, my dear!	Мохнатенькие, мягкие, горячие, вроде котят, только на задних лапах все; кружатся, озоруют, зубёнки мышиные скалят, глазишки-то зелёные, рога чуть пробились, шишечками торчат, хвостики поросячьи - ох ты, батюшки!
I seemed to be going out of my mind.	Лишилась памяти ведь!
And didn't they push me about too! The candle nearly went out, the water in the copper became luke-warm, the washing was all thrown about the floor.	А как воротилась в себя - свеча еле горит, корыто простыло, стиранное на пол брошено.
Ah! your very breath was trouble and sorrow."	Ах вы, думаю, раздуй вас горой!
Closing my eyes, I could visualize the threshold of the little chamber with its gray cobble-stones, and the unclean stream of shaggy creatures of diverse colors which gradually filled the washhouse. I could see them blowing out the candle and thrusting out their impudent pink tongues.	Закрыв глаза, я вижу, как из жерла каменки, с её серых булыжников густым потоком лъются мохнатые, пёстрые твари, наполняют маленькую баню, дуют на свечу, высовывают озорниковато розовые языки.
It was a picture both comical and terrifying.	Это тоже смешно, но и жутко.
Grandmother was silent a minute, shaking her head, before she burst out again:	Бабушка, качая головою, молчит минуту и вдруг снова точно вспыхнет вся.
"And I saw some fiends too, one wintry night, when it was snowing.	- А то, проклятых, видела я; это тоже ночью, зимой, вьюга была.

I was coming across the Dinkov Causeway the place where, if you remember, your Uncle Michael and your Uncle Jaakov tried to drown your father in an ice-hole and I was just going to take the lower path, when there came the sounds of hissing and hooting, and I looked up and saw a team of three raven-black horses tearing towards me. On the coachman's place stood a great fat devil, in a red nightcap, with protruding teeth. He was holding the reins, made of forged iron chains, with outstretched arms, and as there was no way round, the horses flew right over the pond, and were hidden by a cloud of snow.	Иду я через Дюков овраг, где, помнишь, сказывала, отца-то твоего Яков да Михайло в проруби в пруде хотели утопить? Ну, вот, иду; только скувырнулась по тропе вниз, на дно, ка-ак засвистит, загикает по оврагу! Гляжу, а на меня тройка вороных мчится, и дородный такой чёрт в красном колпаке колом торчит, правит ими, на облучок встал, руки вытянул, держит вожжи из кованых цепей. А по оврагу езды не было, и летит тройка прямо в пруд, снежным облаком прикрыта.
All those sitting in the sledge behind were devils too; there they sat, hissing and screaming and waving their nightcaps. In all, seven troikas like this tore by, as if they had been fire-engines, all with black horses, and all carrying a load of thoroughbred devils. They pay visits to each other, you know, and drive about in the night to their different festivities.	И сидят в санях тоже всё черти; свистят, кричат, колпаками машут, - да эдак-то семь троек проскакало, как пожарные, и все кони вороной масти, и все они - люди, проклятые отцами-матерьми; такие люди чертям на потеху идут, а те на них ездят, гоняют их по ночам в свои праздники разные.
I expect that was a devil's wedding that I saw."	Это я, должно, свадьбу бесовскую видела...
One had to believe grandmother, because she spoke so simply and convincingly.	Не верить бабушке нельзя - она говорит так просто, убедительно.
But the best of all her stories was the one which told how Our Lady went about the suffering earth, and how she commanded the woman-brigand, or the "Amazon-chief" Engalichev, not to kill or rob Russian people. And after that came the stories about Blessed Alexei; about Ivan the Warrior, and Vassili the Wise; of the Priest Kozlya, and the beloved child of God; and the terrible stories of Martha Posadnitz, of Baba Ustye the robber chief, of Mary the sinner of Egypt, and of sorrowing mothers of robber sons. The fairy-tales, and stories of old times, and the poems which she knew were without number.	Но особенно хорошо сказывала она стихи о том, как богородица ходила по мука земным, как она увещевала разбойницу "князь-барыню" Енгалычеву не бить, не грабить русских людей; стихи про Алексея божия человека, про Ивана-воина; сказки о премудрой Василисе, о Попе-козле и божьем крестнике; страшные были о Марфе Посаднице, о Бабе Усте, атамане разбойников, о Марии, грешнице египетской, о печалях матери разбойника; сказок, былей и стихов она знала бесчисленно много.
She feared no one neither grandfather, nor devils, nor any of the powers of evil; but she was terribly afraid of black cockroaches, and could feel their presence when they were a long way from her.	Не боясь ни людей, ни деда, ни чертей, ни всякой иной нечистой силы, она до ужаса боялась чёрных тараканов, чувствуя их даже на большом расстоянии от себя.
Sometimes she would wake me in the night whispering:	Бывало, разбудит меня ночью и шепчет:
"Oleysha, dear, there is a cockroach crawling about. Do get rid of it, for goodness' sake."	- Олёша, милый, таракан лезет, задави. Христа ради!
Half-asleep, I would light the candle and creep about on the floor seeking the enemy a quest in which I did not always succeed at once.	Сонный, я зажигал свечу и ползал по полу, отыскивая врага; это не сразу и не всегда удавалось мне.
"No, there's not a sign of one," I would say; but lying quite still with her head muffled up in the bed-clothes, she would entreat me in a faint voice:	- Нет нигде,- говорил я, а она, лёжа неподвижно, с головой закутавшись одеялом, чуть слышно просила:
"Oh, yes, there is one there!	- Ой, есть!
Do look again, please.	Ну, поищи, прошу тебя!

I am sure there is one about somewhere."	Тут он, я уж знаю...
And she was never mistaken. Sooner or later I found the cockroach, at some distance from the bed; and throwing the blanket off her she would breathe a sigh of relief and smile as she said:	Она никогда не ошибалась - я находил таракана где-нибудь далеко от кровати.
"Have you killed it?	- Убил?
Thank God!	Ну, слава богу!
Thank you."	А тебе спасибо...
If I did not succeed in discovering the insect, she could not go to sleep again, and I could feel how she trembled in the silence of the night; and I heard her whisper breathlessly:	И, сбросив одеяло с головы, облегчённо вздыхала, улыбаясь. Если я не находил насекомое, она не могла уснуть; я чувствовал, как вздрагивает её тело при малейшем шорохе в ночной, мёртвой тишине, и слышал, что она, задерживая дыхание, шепчет:
"It is by the door. Now it has crawled under the trunk."	- Около порога он... под сундук пополз...
"Why are you so frightened of cockroaches'?"	- Отчего ты боишься тараканов?
"I don't know myself," she would answer, reasonably enough.	Она резонно отвечала: - А непонятно мне - на что они?
"It is the way the horrid black things crawl about.	Ползают и ползают, чёрные.
God has given a meaning to all other vermin: woodlice show that the house is damp; bugs mean that the walls are dirty; lice foretell an illness, as every one knows; but these creatures! who knows what powers they possess, or what they live on?"	Господь всякой тле свою задачу задал: мокрица показывает, что в доме сырость; клоп - значит, стены грязные; вошь нападает - нездоров будет человек, - всё понятно! А эти - кто знает, какая в них сила живёт, на что они насылаются?
One day when she was on her knees, conversing earnestly with God, grandfather, throwing open the door, shouted hoarsely:	Однажды, когда она стояла на коленях, сердечно беседуя с богом, дед, распахнув дверь в комнату, сиплым голосом сказал:
"Well, Mother, God has afflicted us again. We are on fire."	- Ну, мать, посетил нас господь,- горим!
"What are you talking about?" cried grandmother, jumping up from the floor; and they both rushed into the large parlor, making a great noise with their feet.	- Да что ты! - крикнула бабушка, вскинувшись с пола, и оба, тяжко топая, бросились в темноту большой парадной комнаты.
"Eugenia, take down the icons.	- Евгенья, снимай иконы!
Natalia, dress the baby." Grandmother gave her orders in a stern voice of authority, but all grandfather did was to mutter: Ug h!"	Наталья, одевай ребят! - строго, крепким голосом командовала бабушка, а дед тихонько выл: -И-и-ы...
I ran into the kitchen. The window looking on to the yard shone like gold, and yellow patches of light appeared on the floor, and Uncle Jaakov, who was dressing, trod on them with his bare feet, and jumped about as if they had burned him, shrieking:	Я выбежал в кухню; окно на двор сверкало, точно золотое; по полу текли-скользили жёлтые пятна; босой дядя Яков, обувая сапоги, прыгал на них, точно ему жгло подошвы, и кричал:
"This is Mischka's doing. He started the fire, and then went out."	- Это Мишка поджег, поджег да ушел, ага!

"Peace, cur!" said grandmother, pushing him towards the door so roughly that he nearly fell.	- Цыц, пёс,- сказала бабушка, толкнув его к двери так, что он едва не упал.
Through the frost on the window-panes the burning roof of the workshop was visible, with the curling flames pouring out from its open door.	Сквозь иней на стёклах было видно, как горит крыша мастерской, а за открытой дверью её вихрится кудрявый огонь.
It was a still night, and the color of the flames was not spoiled by any admixture of smoke; while just above them hovered a dark cloud which, however, did not hide from our sight the silver stream of the Mlethchna Road.	В тихой ночи красные цветы его цвели бездымно; лишь очень высоко над ними колебалось темноватое облако, не мешая видеть серебряный поток Млечного Пути.
The snow glittered with a livid brilliance, and the walls of the house tottered and shook from side to side, as if about to hurl themselves into that burning corner of the yard where the flames disported themselves so gaily as they poured through the broad red cracks in the walls of the workshop, dragging crooked, red-hot nails out with them.	Багрово светился снег, и стены построек дрожали, качались, как будто стремясь в жаркий угол двора, где весело играл огонь, заливая красным широкие щели в стене мастерской, высовываясь из них раскалёнными кривыми гвоздями.
Gold and red ribbons wound themselves about the dark beams of the roof, and soon enveloped it entirely; but the slender chimney-pot stood up straight in the midst of it all, belching forth clouds of smoke. A gentle crackling sound like the rustle of silk beat against our windows, and all the time the flames were spreading till the workshop, adorned by them, as it were, looked like the iconostasis in church, and became more and more attractive to me.	По тёмным доскам сухой крыши, быстро опутывая её, извивались золотые, красные ленты; среди них крикливо торчала и курилась дымом гончарная тонкая труба; тихий треск, шёлковый шелест бился в стёкла окна; огонь всё разрастался; мастерская, изукрашенная им, становилась похожа на иконостас в церкви и непобедимо выманивала ближе к себе.
Throwing a heavy fur coat over my head and thrusting my feet into the first boots that came handy, I ran out to the porch and stood on the steps, stupefied and blinded by the brilliant play of light, dazed by the yells of my grandfather, and uncles, and Gregory, and alarmed by grandmother's behavior, for she had wrapped an empty sack round her head, enveloped her body in a horse-cloth, and was running straight into the flames. She disappeared, crying,	Накинув на голову тяжёлый полушубок, сунув ноги в чьи-то сапоги, я выволокся в сени, на крыльцо и обомлел, ослеплённый яркой игрою огня, оглушённый криками деда, Григория, дяди, треском пожара, испуганный поведением бабушки: накинув на голову пустой мешок, обернувшись попоной, она бежала прямо в огонь и сунулась в него, вскрикивая:
"The vitriol, you fools!	- Купорос, дураки!
It will explode!"	Взорвет купорос...
"Keep her back, Gregory!" roared grandfather.	- Григорий, держи ее! - выл дедушка.
"Aie! she's done for!"	- Ой, пропала...
But grandmother reappeared at this moment, blackened with smoke, half - fainting, bent almost double over the bottle of vitriolic oil which she was carrying in her stretched-out hands.	Но бабушка уже вынырнула, вся дымясь, мотая головой, согнувшись, неся на вытянутых руках ведёрную бутыль купоросного масла.
"Father, get the horse out!" she cried hoarsely, coughing and spluttering, "and take this thing off my shoulders. Can't you see it is on fire?"	- Отец, лошадь выведи! - хрипя, кашляя, кричала она. - Снимите с плеч-то,- горю, али не видно!..

Gregory dragged the smoldering horse-cloth from her shoulders, and then, working hard enough for two men, went on shoveling large lumps of snow into the door of the workshop. My uncle jumped about him with an ax in his hands, while grandfather ran round grandmother, throwing snow over her; then she put the bottle into a snowdrift, and ran to the gate, where there were a great many people gathered together. After greeting them, she said:	Григорий сорвал с плеч её тлевшую попону и, переламываясь пополам, стал метать лопатою в дверь мастерской большие комья снега; дядя прыгал около него с топором в руках, дед бежал около бабушки, бросая в неё снегом; она сунула бутыль в сугроб, бросилась к воротам, отворила их и, кланяясь вбежавшим людям, говорила:
"Save the warehouse, neighbors!	- Амбар, соседи, отстаивайте!
If the fire fastens upon the warehouse and the hay-loft, we shall be burnt out; and it will spread to your premises.	Перекинется огонь на амбар, на сеновал, - наше всё дотла сгорит и ваше займётся!
Go and pull off the roof and drag the hay into the garden!	Рубите крышу, сено - в сад!
Gregory, why don't you throw some of the snow on top, instead of throwing it all on the ground?	Григорий, сверху бросай, что ты на землю-то мечешь!
Now, Jaakov, don't dawdle about! Give some axes and spades to these good folk.	Яков, не суетись, давай топоры людям, лопаты!
Dear neighbors, behave like true friends, and may God reward you!"	Батюшки-соседи, беритесь дружней, - бог вам на помочь.
She was quite as interesting to me as the fire. Illuminated by those flames which had so nearly devoured her, she rushed about the yard a black figure, giving assistance at all points, managing the whole thing, and letting nothing escape her attention.	Она была так же интересна, как и пожар: освещаемая огнем, который словно ловил её, чёрную, она металась по двору, всюду поспевая, всем распоряжаясь, всё видя.
Sharapa ran into the yard, rearing and nearly throwing grandfather down. The light fell on his large eyes which shone expressively; he breathed heavily as his forefeet pawed the air, and grandfather let the reins fall, and jumping aside called out:	На двор выбежал Шарап, вскидываясь на дыбы, подбрасывая деда; огонь ударил в его большие глаза, они красно сверкнули; лошадь захрапела, упёрлась передними ногами; дедушка выпустил повод из рук и отпрыгнул, крикнув:
"Catch hold of him, Mother!"	- Мать, держи!
She threw herself almost under the feet of the rearing horse, and stood in front of him, with outstretched arms in the form of a cross; the animal neighed pitifully and let himself be drawn towards her, swerving aside at the flames.	Она бросилась под ноги взвившегося коня, встала пред ним крестом; конь жалобно заржал, потянулся к ней, косясь на пламя.
"Now, you are not frightened," said grandmother in a low voice, as he patted his neck and grasped the reins,	- А ты не бойся! - басом сказала бабушка, похлопывая его по шее и взяв повод.
"Do you think I would leave you when you are in such a state?	- Али я тебя оставлю в страхе этом?
Oh, you silly little mouse!"	Ох ты, мышонок...
And the little "mouse," who was twice as large as herself, submissively went to the gate with her, snuffling, and gazing at her red face.	Мышонок, втрое больший её, покорно шёл за нею к воротам и фыркал, оглядывая красное её лицо.

Nyanya Eugenia had brought some muffled-up youngsters, who were bellowing in smothered tones, from the house. "Vassili Vassilitch," she cried, "we can't find Alexei anywhere!"	Нянька Евгенья вывела из дома закутанных, глухо мычавших детей и закричала: - Василий Васильич, Лексея нет...
"Go away! Go away!" answered grandfather, waving his hands, and I hid myself under the stairs so that Nyanya should not take me away.	- Пошла, пошла! - ответил дедушка, махая рукой, а я спрятался под ступени крыльца, чтобы нянька не увела и меня.
The roof of the workshop had fallen in by this time, and the stanchions, smoking, and glittering like golden coal, stood out against the sky. With a howl and a crash a green, blue and red tornado burst inside the building, and the flames threw themselves with a new energy on the yard and on the people who were gathered round and throwing spadefuls of snow on the huge bonfire.	Крыша мастерской уже провалилась; торчали в небо тонкие жерди стропил, курясь дымом, сверкая золотом углей; внутри постройки с воем и треском взрывались зелёные, синие, красные вихри, пламя снопами выкидывалось на двор, на людей, толпившихся пред огромным костром, кидая в него снег лопатами.
The heat caused the vats to boil furiously; a thick cloud of steam and smoke arose, and a strange odor, which caused one's eyes to water, floated into the yard. I crept out from beneath the stairs and got under grandmother's feet.	В огне яростно кипели котлы, густым облаком поднимался пар и дым, странные запахи носились по двору, выжимая слезы из глаз; я выбрался из-под крыльца и попал под ноги бабушке.
"Get away!" she shrieked. "You will get trampled on. Get away!"	- Уйди! - крикнула она.- Задавят, уйди...
At this moment a man on horseback, with a copper helmet, burst into the yard.	На двор ворвался верховой в медной шапке с гребнем.
His roan-colored horse was covered with froth, and he raised a whip high above his head and shouted threateningly:	Рыжая лошадь брызгала пеной, а он, высоко подняв руку с плеткой, орал; грозя:
"Make way there!"	- Раздайсь!
Bells rang out hurriedly and gaily; it was just as beautiful as a festival day.	Весело и торопливо звенели колокольчики, всё было празднично красиво.
Grandmother pushed me back towards the steps.	Бабушка толкнула меня на крыльцо:
"What did I tell you?	- Я кому говорю?
Go away!"	Уйди!
I could not disobey her at such a time, so I went back to the kitchen and glued myself once more to the window; but I could not see the fire through that dense mass of people I could see nothing but the gleam of copper helmets amongst the winter caps of fur.	Нельзя было не послушать её в этот час. Я ушел в кухню, снова прильнул к стеклу окна, но за тёмной кучей людей уже не видно огня,- только медные шлемы сверкают среди зимних чёрных шапок и картузов.
In a short time the fire was got under, totally extinguished, and the building submerged. The police drove the onlookers away, and grandmother came into the kitchen.	Огонь быстро придавили к земле, залили, затоптали, полиция разогнала народ, и в кухню вошла бабушка.
"Who is this"?	- Это кто?
Oh, it is you!	Ты-и?
Why aren't you in bed? Frightened, eh?	Не спишь, боишься?

There 's nothing to be frightened about; it is all over now."	Не бойся, всё уже кончилось...
She sat beside me in silence, shaking a little.	Села рядом со мною и замолчала, покачиваясь.
The return of the quiet night with its darkness was a relief.	Было хорошо, что снова воротилась тихая ночь, темнота; но и огня было жалко.
Presently grandfather came in, and standing in the doorway said:	Дед вошёл, остановился у порога и спросил:
"Mother?"	- Мать?
"Yes?"	- Ой?
"Were you burned?"	- Обожглась?
"A little nothing to speak of."	- Ничего.
He lit a brimstone match, which lit up his soot-be-grimed face, looked for and found the candle on the table, and then came over swiftly and sat beside grandmother.	Он зажёг серную спичку, осветив синим огнём своё лицо хорька, измазанное сажей, высмотрел свечу на столе и, не торопясь, сел рядом с бабушкой.
"The best thing we can do is to wash ourselves," she said, for she was covered with soot too, and smelt of acrid smoke. "Sometimes," said grandfather, drawing a deep breath, "God is pleased to endue you with great good-sense."	- Умылся бы,- сказала она, тоже вся в саже, пропахшая едким дымом. Дед вздохнул: -Милостив господь бывает до тебя, большой тебе разум дает...
And stroking her shoulder he added with a grin:	И, погладив её по плечу, добавил, оскалив зубы:
"Only sometimes, you know, just for an hour or so; but there it is all the same."	- На краткое время, на час, а дает!..
Grandmother smiled too, and began to say something, but grandfather stopped her, frowning:	Бабушка тоже усмехнулась, хотела что-то сказать, но дед нахмурился.
"We shall have to get rid of Gregory. All this trouble has been caused by his neglect.	- Григория рассчитать надо - это его недосмотр!
His working days are over. He is worn out.	Отработал мужик, отжил!
That fool Jaaschka is sitting on the stairs crying; you had better go to him."	На крыльце Яшка сидит, плачет, дурак... Пошла бы ты к нему...
She stood up and went out, holding her hand up to her face and blowing on her fingers; and grandfather, without looking at me, asked softly:	Она встала и ушла, держа руку перед лицом, дуя на пальцы, а дед, не глядя на меня, тихо спросил:
"You saw it all from the beginning of the fire, didn't you"?	- Весь пожар видел, с начала?
Then you saw how grandmother behaved, didn't you?	Бабушка-то как, а?
And that is an old woman, mind you! crushed and breaking-up and yet you see!	Старуха ведь... Бита, ломана..
U ugh, youT	То-то же! Эх вы-и...
After a long silence, during which he sat huddled up, he rose and snuffed the candle, as he asked me:	Согнулся и долго молчал, потом встал и, снимая нагар со свечи пальцами, снова спросил:
"Were you frightened?"	- Боялся ты?

"No."	- Нет.
"Quite right! There was nothing to be frightened about."	- И нечего бояться...
Irritably dragging his shirt from his shoulder, he went to the washstand in the corner, and I could hear him in the darkness stamping his feet as he exclaimed:	Сердито сдернув с плеч рубаху, он пошёл в угол, к рукомойнику, и там, в темноте, топнув ногою, громко сказал:
"A fire is a silly business.	- Пожар - глупость!
The person who causes a fire ought to be beaten in the market-place. He must be either a fool or a thief.	За пожар кнутом на площади надо бить погорельца; он - дурак, а то - вор!
If that was done there would be no more fires.	Вот как надо делать, и не будет пожаров!..
Go away now, and go to bed!	Ступай спи.
What are you sitting there for?"	Чего сидишь?
I did as he told me, but sleep was denied to me that night. I had no sooner laid myself down when an unearthly howl greeted me, which seemed to come from the bed. I rushed back to the kitchen, in the middle of which stood grandfather, shirtless, holding a candle which flickered violently as he stamped his feet on the floor, crying:	Я ушел, но спать в эту ночь не удалось: голько что лёг в постель меня вышвырнул из нее нечеловеческий вой; я снова бросился в кухню; среди нее стоял дед без рубахи, со свечой в руках; свеча дрожала, он шаркал ногами по полу и, не сходя с места, хрипел:
"Mother! Jaakov! What is that?"	- Мать, Яков, что это?
I jumped on the stove and hid myself in a corner, and the household was once more in a state of wild commotion; a heartrending howl beat against the ceiling and walls, increasing in sound every moment. It was all just the same as it had been during the fire.	Я вскочил на печь, забился в угол, а в доме снова началась суетня, как на пожаре; волною бился в потолок и стены размеренный, всё более громкий, надсадный вой.
Grandfather and uncle ran about aimlessly; grandmother shouted as she drove them away from one place to another; Gregory made a great noise as he thrust logs into the stove and filled the iron kettle with water. He went about the kitchen bobbing his head just like an Astrakhan camel.	Ошалело бегали дед и дядя, кричала бабушка, выгоняя их куда-то; Григорий грохотал дровами, набивая их в печь, наливал воду в чугуны и ходил по кухне, качая головою, точно астраханский верблюд.
"Heat the stove first," said grandmother in a tone of authority.	- Да ты затопи сначала печь-то! - командовала бабушка.
He rushed to do her bidding, and fell over my legs. "Who is there?" he cried, greatly flustered.	Он бросился за лучиной, нащупал мою ногу и беспокойно крикнул: - Кто тут?
"Phew! How you frightened me!	Фу, испугал..
You are always where you ought not to be."	Везде ты, где не надо...
"What has happened?"	- Что это делается?
"Aunt Natalia has had a little baby born to her," he replied calmly, jumping down to the floor.	- Тетка Наталья родит,- равнодушно сказал он, спрыгнув на пол.
I remembered that my mother had not screamed like that when her little baby was born.	Мне вспомнилось, что мать моя не кричала так, когда родила.

Having placed the kettle over the fire, Gregory climbed up to me on the stove, and drawing a long pipe from his pocket, showed it to me.	Поставив чугуны в огонь, Григорий влез ко мне на печь и, вынув из кармана глиняную трубку, показал мне её.
"I am taking to a pipe for the good of my eyes," he explained.	- Курить начинаю, для глаз!
"Grandmother advised me to take snuff, but I think smoking will do me more good."	Бабушка советует: нюхай, а я считаю лучше курить...
He sat on the edge of the stove with his legs crossed, looking down at the feeble light of the candle; his ears and cheeks were smothered in soot, one side of his shirt was torn, and I could see his ribs as broad as the ribs of a cask.	Он сидел на краю печи, свесив ноги, глядя вниз, на бедный огонь свечи; ухо и щека его были измазаны сажей, рубаха на боку изорвана, я видел его рёбра, широкие, как обручи.
One of his eyeglasses was broken; almost half of the glass had come out of the frame, and from the empty space peered a red, moist eye, which had the appearance of a wound.	Одно стекло очков было разбито, почти половинка стекла вывалилась из ободка, и в дыру смотрел красный глаз, мокрый, точно рана.
Filling his pipe with coarse-cut tobacco, he listened to the groans of the travailing woman, and murmured disjointedly, like a drunken man:	Набнвая трубку листовым табаком, он прислушивался к стонам роженицы и бормотал бессвязно, напоминая пьяного:
"That grandmother of yours has burned herself so badly that I am sure I don't know how she can attend to the poor creature.	- Бабушка-то обожглась-таки. Как она принимать будет?
Just hear how your aunt is groaning.	Ишь как стенает тётка!
You know, they forgot all about her. She was taken bad when the fire first broke out. It was fright that did it.	Забыли про неё; она, слышь, ещё в самом начале пожара корчиться стала - с испугу...
You see what pain it costs to bring children into the world, and yet women are thought nothing of!	Вот оно как трудно человека родить, а баб не уважают!
But, mark my words women ought to be thought a lot of, for they are the mothers "	Ты запомни: баб надо уважать, матерей то есть..
Here I dozed, and was awakened by a tumult: a banging of doors, and the drunken cries of Uncle Michael; these strange words floated to my ears:	Я дремал и просыпался от возни, хлопанья дверей, пьяных криков дяди Михаила; в уши лезли странные слова:
"The royal doors must be opened!"	- Царские двери отворить надо...
"Give her holy oil with rum, half a glass of oil, half a glass of rum, and a tablespoonful of soot "	- Дайте ей масла лампадного с ромом да сажи: полстакана масла, полстакана рому да ложку столовую сажи...
Then Uncle Michael kept asking like a tiresome child: ioo	Дядя Михаило назойливо просил:
"Let me have a look at her!"	- Пустите меня поглядеть...
He sat on the floor with his legs sprawling, and kept spitting straight in front of him, and banging his hands on the floor.	Он сидел на полу, растопырив ноги, и плевал перед собою, шлёпая ладонями по полу.

I began to find the stove unbearably hot, so I slid down, but when I got on a level with uncle he seized and held me by the legs, and I fell on the back of my head.	На печи стало нестерпимо жарко, я слез, но когда поравнялся с дядей, он поймал меня за ногу, дёрнул, и я упал, ударившись затылком.
"Fool!" I exclaimed.	- Дурак,- сказал я ему.
He jumped to his feet, grabbed me again, and roared:	Он вскочил на ноги, снова схватил меня и взревел, размахнувшись мною:
"I'll smash you against the stove "	- Расшибу об печку...
I escaped to a corner of the best parlor, under the image, and ran against grandfather's knees; he put me aside, and gazing upwards, went on in a low voice:	Очнулся я в парадной комнате, в углу, под образами, на коленях у деда; глядя в потолок, он покачивал меня и говорил негромко:
"There is no excuse for any of us "	- Оправдания же нам нет, некому...
The image-lamp burned brightly over his head, a candle stood on the table in the middle of the room, and the light of a foggy winter's morning was already peeping in at the window.	Над головой его ярко горела лампада, на столе, среди комнаты,- свеча, а в окно уже смотрело мутное зимнее утро.
Presently he bent towards me, and asked:	Дед спросил, наклонясь ко мне:
"What's the matter with you?"	- Что болит?
Everything was the matter with me my head was clammy, my body sorely weary; but I did not like to say so because everything about me was so strange. Almost all the chairs in the room were occupied by strangers; there were a priest in a lilac-colored robe, a gray-headed old man with glasses, in a military uniform, and many other people who all sat quite still like wooden figures, or figures frozen, as it were, in expectation of something, and listened to the sound of water splashing somewhere near.	Всё болело: голова у меня была мокрая, тело тяжёлое, но не хотелось говорить об этом, - всё кругом было так странно: почти на всех стульях комнаты сидели чужие люди: священник в лиловом, седой старичок в очках и военном платье и ещё много; все они сидели неподвижно, как деревянные, застыв в ожидании, и слушали плеск воды, где-то близко.
By the door stood Uncle Jaakov, very upright, with his hands behind his back.	У косяка двери стоял дядя Яков, вытянувшись, спрятав руки за спину.
"Here!" said grandfather to him, "take this child to bed."	Дед сказал ему: - На-ко, отведи этого спать...
My uncle beckoned me to follow him, and led the way on tiptoe to the door of grandmother's room, and when I had got into bed he whispered:	Дядя поманил меня пальцем и пошёл на цыпочках к двери бабушкиной комнаты, а когда я влез на кровать, он шепнул:
"Your Aunt Natalia is dead."	- Умерла тетка-то Наталья...
I was not surprised to hear it. She had not been visible for a long time, either in the kitchen or at meals.	Это не удивило меня - она уже давно жила невидимо, не выходя в кухню, к столу.
"Where is grandmother?" I asked.	- А где бабушка?
"Down there," he replied, waving his hand, and went out of the room, still going softly on his bare feet.	- Там,- ответил дядя, махнув рукою, и ушел всё так же на пальцах босых ног.
I lay in bed and looked about me.	Я лежал на кровати, оглядываясь.

I seemed to see hairy, gray, sightless faces pressed against the window-pane, and though I knew quite well that those were grandmother's clothes hanging over the box in the corner, I imagined that some living creature was hiding there and waiting.	К стеклам окна прижались чьи-то волосатые, седые, слепые лица; в углу, над сундуком, висит платье бабушки, - я это знал,- но теперь казалось, что там притаился кто-то живой и ждет.
I put my head under the pillow, leaving one eye uncovered so that I could look at the door, and wished that I dared jump out of bed and run out of the room.	Спрятав голову под подушку, я смотрел одним глазом на дверь; хотелось выскочить из перины и бежать.
It was very hot, and there was a heavy, stifling odor which reminded me of the night when Tsiganok died, and that rivulet of blood ran along the floor. Something in my head or my heart seemed to be swelling; everything that I had seen in that house seemed to stretch before my mind's eye, like a train of winter sledges in the street, and to rise up and crush me.	Было жарко, душил густой тяжёлый запах, напоминая, как умирал Цыганок и по полу растекались ручьи крови; в голове или сердце росла какая-то опухоль; всё, что я видел в этом доме, тянулось сквозь меня, как зимний обоз по улице, и давило, уничтожало...
The door opened very slowly, and grandmother crept into the room, and closing the door with her shoulder, came slowly forward; and holding out her hand to the blue light of the image-lamp, wailed softly, pitifully as a child:	Дверь очень медленно открылась, в комнату вползла бабушка, притворила дверь плечом, прислонилась к ней спиною и, протянув руки к синему огоньку неугасимой лампады, тихо, по-детски жалобно, сказала:
"Oh, my poor little hand! My poor hand hurts me so!"	- Рученьки мои, рученьки больно...
Chapter V	V
WHEN the spring came my uncles separated Jaakov remained in the town and Michael established himself by the river, while grandfather bought a large, interesting house in Polevoi Street, with a tavern on the ground-floor, comfortable little rooms under the roof, and a garden running down to the causeway which simply bristled with leafless willow branches.	К весне дядья разделились; Яков остался в городе, Михаил уехал за реку, а дед купил себе большой интересный дом на Полевой улице, с кабаком в нижнем каменном этаже, с маленькой уютной комнаткой на чердаке и садом, который опускался в овраг, густо ощетинившийся голыми прутьями ивняка.
"Canes for you!" grandfather said, merrily winking at me, as after looking at the garden, I accompanied him on the soft, slushy road.	- Розог-то! - сказал дед, весело подмигнув мне когда, осматривая сад, я шел с ним по мягким, протаявшим дорожкам.
"I shall begin teaching you to read and write soon, so they will come in handy."	- Вот я тебя скоро грамоте начну учить, так они годятся...
The house was packed full of lodgers, with the exception of the top floor, where grandfather had a room for himself and for the reception of visitors, and the attic, in which grandmother and I had established ourselves.	Весь дом был тесно набит квартирантами; только в верхнем этаже дед оставил большую комнату для себя и приёма гостей, а бабушка поселилась со мною на чердаке.
Its window gave on to the street, and one could see, by leaning over the sill, in the evenings and on holidays, drunken men crawling out of the tavern and staggering up the road, shouting and tumbling about.	Окно его выходило на улицу, и, перегнувшись через подоконник, можно было видеть, как вечерами и по праздникам из кабака вылезают пьяные, шатаясь, идут по улице, орут и падают.

Sometimes they were thrown out into the road, just as if they had been sacks, and then they would try to make their way into the tavern again; the door would bang, and creak, and the hinges would squeak, and then a fight would begin. It was very interesting to look down on all this.	Иногда их выкидывали на дорогу, словно мешки, а они снова ломились в дверь кабака; она хлопала, дребезжала, взвизгивал блок, начиналась драка,-смотреть на всё это сверху было очень занятно.
Every morning grandfather went to the workshops of his sons to help them to get settled, and every evening he would return tired, depressed, and cross.	Дед с утра уезжал в мастерские сыновей, помогая им устраиваться; он возвращался вечером усталый, угнетенный, сердитый.
Grandmother cooked, and sewed, and pottered about in the kitchen and flower gardens, revolving about something or other all day long, like a gigantic top set spinning by an invisible whip; taking snuff continually, and sneezing, and wiping her perspiring face as she said:	Бабушка стряпала, шила, копалась в огороде и в саду, вертелась целый день, точно огромный кубарь, подгоняемый невидимой плёткой, нюхала табачок, чихала смачно и говорила, отирая потное лицо:
"Good luck to you, good old world!	- Здравствуй, мир честнОй, вО веки веков!
Well now, Oleysha, my darling, isn't this a nice quiet life now?	Ну, вот, Олёша, голуба душа, и зажили мы тихо-о!
This is thy doing, Queen of Heaven that everything has turned out so well!"	Слава те, царица небесная, уж так-то ли хорошо стало всё!
But her idea of a quiet life was not mine. From morning till night the other occupants of the house ran in and out and up and down tumultuously, thus demonstrating their neighborliness always in a hurry, yet always late; always complaining, and always ready to call out:	А мне не казалось, что мы живем тихо; с утра до позднего вечера на дворе и в доме суматошно бегали квартирантки, то и дело являлись соседки, все куда-то торопились и, всегда опаздывая, охали, всё готовились к чему-то и звали:
"Akulina Ivanovna!"	- Акулина Ивановна!
And Akulina Ivanovna, invariably amiable, and impartially attentive to them all, would help herself to snuff and carefully wipe her nose and fingers on a red check handkerchief before replying:	Всем улыбаясь одинаково ласково, ко всем мягко внимательная, Акулина Ивановна заправляла большим пальцем табак в ноздри, аккуратно вытирала нос и палец красным клетчатым платком и говорила:
"To get rid of lice, my friend, you must wash yourself oftener and take baths of mint-vapor; but if the lice are under the skin, you should take a tablespoonful of the purest goose-grease, a teaspoonful of sulphur, three drops of quicksilver stir all these ingredients together seven times with a potsherd in an earthenware vessel, and use the mixture as an ointment.	- Против вошей, сударыня моя, надо чаще в бане мыться, мятным паром надобно париться; а коли вошь подкожная - берите гусиного сала, чистейшего, столовую ложку, чайную сулемы, три капли веских ртути, разотрите всё это семь раз на блюдце черепочком фаянсовым и мажьте!
But remember that if you stir it with a wooden or a bone spoon the mercury will be wasted, and that if you put a brass or silver spoon into it, it will do you harm to use it."	Ежели деревянной ложкой али костью будете тереть - ртуть пропадет; меди, серебра не допускайте,вредно!
Sometimes, after consideration, she would say:	Иногда она задумчиво советовала:
"You had better go to Asaph, the chemist at Petchyor, my good woman, for I am sure I don't know how to advise you."	- Вы, матушка, в Печёры, к Асафу-схимнику сходите,- не умею я ответить вам.

She acted as midwife, and as peacemaker in family quarrels and disputes; she would cure infantile maladies, and recite the	Она служила повитухой, разбирала семейные ссоры и споры, лечила детей, сказывала наизусть
"Dream of Our Lady," so that the women might learn it by heart "for luck," and was always ready to give advice in matters of housekeeping.	"Сон богородицы", чтобы женщины заучивали его "на счастье", давала хозяйственные советы:
"The cucumber itself will tell you when pickling time comes; when it falls to the ground and gives forth a curious odor, then is the time to pluck it.	- Огурец сам скажет, когда его солить пора; ежели он перестал землей и всякими чужими запахами пахнуть, тут вы его и берите.
Kvass must be roughly dealt with, and it does not like much sweetness, so prepare it with raisins, to which you may add one zolotnik to every two and a half gallons. . . .	Квас нужно обидеть, чтобы ядрён был, разъярился; квас сладкого не любит, так вы его изюмцем заправьте, а то сахару бросьте, золотник на ведро.
You can make curds in different ways. There 's the Donski flavor, and the Gimpanski, and the Caucasian."	Варенцы делают разно: есть дунайский вкус и гишпанский, а то еще - кавказский...
All day long I hung about her in the garden and in the yard, and accompanied her to neighbors' houses, where she would sit for hours drinking tea and telling all sorts of stories. I had grown to be a part of her, as it were, and at this period of my life I do not remember anything so distinctly as that energetic old woman, who was never weary of doing good.	Я весь день вертелся около неё в саду, на дворе, ходил к соседкам, где она часами пила чай, непрерывно рассказывая всякие истории; я как бы прирос к ней и не помню, чтоб в эту пору жизни видел что-либо иное, кроме неугомонной, неустанно доброй старухи.
Sometimes my mother appeared on the scene from somewhere or other, for a short time. Lofty and severe, she looked upon us all with her cold gray eyes, which were like the winter sun, and soon vanished again, leaving us nothing to remember her by.	Иногда, на краткое время, являлась откуда-то мать; гордая, строгая, она смотрела на всё холодными серыми глазами, как зимнее солнце, и быстро исчезала, не оставляя воспоминаний о себе.
Once I asked grandmother:	Однажды я спросил бабушку:
"Are you a witch?"	- Ты - колдунья?
"Well! What idea will you get into your head next?" she laughed. But she added in a thoughtful tone: "How could I be a witch? Witchcraft is a difficult science.	- Ну, вот еще выдумал! - усмехнулась она и тотчас же задумчиво прибавила: - Где уж мне: колдовство - наука трудная.
Why, I can't read and write even; I don't even know my alphabet. Grandfather he 's a regular cormorant for learning, but Our Lady never made me a scholar."	А я вот и грамоты не знаю - ни аза; дедушка-то вон какой грамотей едучий, а меня не умудрила богородица.
Then she presented still another phase of her life to me as she went on:	И открывала предо мною ещё кусок своей жизни:
"I was a little orphan like you, you know. My mother was just a poor peasant woman and a cripple. She was little more than a child when a gentleman took advantage of her.	- Я ведь тоже сиротой росла, матушка моя бобылка была, увечный человек; ещё в девушках её барин напугал.

In fear of what was to come, she threw herself out of the window one night, and broke her ribs and hurt her shoulder so much that her right hand, which she needed most, was withered . . . and a noted lace-worker, too!	Она ночью со страха выкинулась из окна да бок себе и перебила, плечо ушибла тоже, с того у неё рука правая, самонужная, отсохла, а была она, матушка, знатная кружевница.
Well, of course her employers did not want her after that, and they dismissed her to get her living as well as she could. How can one earn bread without hands?	Ну, стала она барам не надобна, и дали они ей вольную,- живи-де, как сама знаешь,- а как без руки-то жить?
So she had to beg, to live on the charity of others; but in those times people were richer and kinder . . . the carpenters of Balakhana, as well as the lace-workers, were famous, and all the people were for show.	Вот она и пошла по миру, за милостью к людям, а в тА пора люди-то богаче жили, добрее были,-славные балахонские плотники да кружевницы,-всё напоказ народ!
"Sometimes my mother and I stayed in the town for the autumn and winter, but as soon as the Archangel Gabriel waved his sword and drove away the winter, and clothed the earth with spring, we started on our travels again, going whither our eyes led us.	Ходим, бывало, мы с ней, с матушкой, зимой-осенью по городу, а как Гаврило-архангел мечом взмахнёт, зиму отгонит, весна землю обымет,- так мы подальше, куда глаза поведут.
To Mourome we went, and to Urievitz, and by the upper Volga, and by the quiet Oka.	В Муроме бывали, и в Юрьевце, и по Волге вверх, и по тихой Оке.
It was good to wander about the world in the spring and summer, when all the earth was smiling and the grass was like velvet; and the Holy Mother of God scattered flowers over the fields, and everything seemed to bring joy to one, and speak straight to one's heart.	Весной-то да летом хорошо по земле ходить, земля ласковая, трава бархатная; пресвятая богородица цветами осыпала поля, тут тебе радость, тут ли сердцу простор!
And sometimes, when we were on the hills, my mother, closing her blue eyes, would begin to sing in a voice which, though not powerful, was as clear as a bell; and listening to her, everything about us seemed to fall into a breathless sleep.	А матушка-то, бывало, прикроет синие глаза да как заведёт песню на великую высоту,- голосок у ней не силен был, а звонок,- и всё кругом будто задремлет, не шелохнется, слушает её.
Ah! God knows it was good to be alive in those days!	Хорошо было Христа ради жить!
"But by the time that I was nine years old, my mother began to feel that she would be blamed if she took me about begging with her any longer; in fact, she began to be ashamed of the life we were leading, and so she settled at Balakhana, and went about the streets begging from house to house taking up a position in the church porch on Sundays and holidays, while I stayed at home and learned to make lace.	А как минуло мне девять лет, зазорно стало матушке по миру водить меня, застыдилась она и осела на Балахне; кувыркается по улицам из дома в дом, а на праздниках - по церковным папертям собирает.
I was an apt pupil, because I was so anxious to help my mother; but sometimes I did not seem to get on at all, and then I used to cry.	А я дома сижу, учусь кружева плести, тороплюсь-учусь, хочется скорее помочь матушке-то; бывало, не удаётся чего - слезы лью.
But in two years I had learned the business, mind you, small as I was, and the fame of of it went through the town. When people wanted really good lace, they came to us at once: "'Now, Akulina, make your bobbins fly!' '	В два года с маленьким, гляди-ка ты, научилась делу, да и в славу по городу вошла: чуть кому хорошая работа нужна, сейчас к нам; ну-ка, Акуля, встряхни коклюшки!
"And I was very happy . . . those were great days for me.	А я и рада, мне праздник!

But of course it was mother's work, not mine; for though she had only one hand and that one useless, it was she who taught me how to work.	Конечно, не мое мастерство, а матушкин указ. Она хоть и об одной руке, сама-то не работница, так ведь показать умела.
And a good teacher is worth more than ten workers.	А хороший указчик дороже десяти работников.
"Well, I began to be proud. 'Now, my little mother,' I said, 'you must give up begging, for I can earn enough to keep us both.'	Ну, тут загордилась я: ты, мол, матушка, бросай по миру собирать, теперь я тебя одна-сама прокормлю!
"'Nothing of the sort!' she replied. 'What you earn shall be set aside for your dowry.'	А она мне: "Молчи-ка знай, это тебе на приданое копится".
"And not long after this, grandfather came on the scene. A wonderful lad he was only twenty-two, and already a freewater-man.	Тут вскоре и дедушка насунулся, заметный парень был: двадцать два года, а уж водолив!
His mother had had her eye on me for some time. She saw that I was a clever worker, and being only a beggar's daughter, I suppose she thought I should be easy to manage; but!	Высмотрела меня мать его, видит: работница я, нищего человека дочь, значит смирной буду, н-ну...
Well, she was a crafty, malignant woman, but we won't rake up all that. . . .	А была она калашница и злой души баба, не тем будь помянута...
Besides, why should we remember bad people?	Эхма, что нам про злых вспоминать?
God sees them; He sees all they do; and the devils love them."	Господь и сам их видит; он их видит, а беси любят.
And she laughed heartily, wrinkling her nose comically, while her eyes, shining pensively, seemed to caress me, more eloquent even than her words.	И она смеётся сердечным смешком, нос ее дрожит уморительно, а глаза, задумчиво светясь, ласкают меня, говоря обо всем еще понятнее, чем слова.
I remember one quiet evening having tea with grandmother in grandfather's room. He was not well, and was sitting on his bed undressed, with a large towel wrapped round his shoulders, sweating profusely and breathing quickly and heavily.	Помню, был тихий вечер; мы с бабушкой пили чай в комнате деда; он был нездоров, сидел на постели без рубахи, накрыв плечи длинным полотенцем, и, ежеминутно отирая обильный пот, дышал часто, хрипло.
His green eyes were dim, his face puffed and livid; his small, pointed ears also were quite purple, and his hand shook pitifully as he stretched it out to take his cup of tea.	Зелёные глаза его помутнели, лицо опухло, побагровело, особенно багровы были маленькие острые уши. Когда он протягивал руку за чашкой чая, рука жалобно тряслась.
His manner was gentle too; he was quite unlike himself.	Был он кроток и не похож на себя.
"Why haven't you given me any sugar?" he asked pettishly, like a spoiled child.	- Что мне сахару не даешь? - капризным тоном балованного ребенка спрашивал он бабушку.
"I have put honey in it; it is better for you," replied grandmother kindly but firmly.	Она отвечала ласково, но твердо: - С мёдом пей, это тебе лучше!
Drawing in his breath and making a sound in his throat like the quacking of a duck, he swallowed the hot tea at a gulp.	Задыхаясь, крякая, он быстро глотал горячий чай и говорил:
"I shall die this time," he said; "see if I don't!"	- Ты гляди, не помереть бы мне!
"Don't you worry! I will take care of you."	- Не бойся, догляжу.

"That 's all very well; but if I die now I might as well have never lived. Everything will fall to pieces."	- То-то! Теперь помереть - это будет как бы вовсе и не жил,- всё прахом пойдет!
"Now, don't you talk. Lie quiet."	- А ты не говори, лежи немо!
He lay silent for a minute with closed eyes, twisting his thin beard round his fingers, and smacking his discolored lips together; but suddenly he shook himself as if some one had run a pin into him, and began to utter his thoughts aloud:	С минуту он молчал, закрыв глаза, почмокивая тёмными губами, и вдруг, точно уколотый, встряхивался, соображал вслух:
"Jaaschka and Mischka ought to get married again as soon as possible. New ties would very likely give them a fresh hold on life. What do you think?"	- Яшку с Мишкой женить надобно как можно скорей; может, жёны да новые дети попридержат их - а?
Then he began to search his memory for the names of eligible brides in the town.	И вспоминал, у кого в городе есть подходящие невесты.
But grandmother kept silence as she drank cup after cup of tea, and I sat at the window looking at the evening sky over the town as it grew redder and redder and cast a crimson reflection upon the windows of the opposite houses. As a punishment for some misdemeanor, grandfather had forbidden me to go out in the garden or the yard.	Бабушка помалкивала, выпивая чашку за чашкой; я сидел у окна, глядя, как рдеет над городом вечерняя заря и красно сверкают стёкла в окнах домов,- дедушка запретил мне гулять по двору и саду за какую-то провинность.
Round the birch trees in the garden circled beetles, making a tinkling sound with their wings; a cooper was working in a neighboring yard, and not far away some one was sharpening knives. The voices of children who were hidden by the thick bushes rose up from the garden and the causeway.	В саду, вокруг берез, гудя, летали жуки, бондарь работал на соседнем дворе, где-то близко точили ножи; за садом, в овраге, шумно возились ребятишки, путаясь среди густых кустов.
It all seemed to draw me and hold me, while the melancholy of eventide flowed into my heart.	Очень манило на волю, вечерняя грусть вливалась в сердце.
Suddenly grandfather produced a brand-new book from somewhere, banged it loudly on the palm of his hand, and called me in brisk tones.	Вдруг дедушка, достав откуда-то новенькую книжку, громко шлёпнул ею по ладони и бодро позвал меня:
"Now, yon young rascal, come here!	- Ну-ка, ты, пермяк, солёны уши, поди сюда!
Sit down!	Садись, скула калмыцкая.
Now do you see these letters'?	Видишь фигуру?
This is 'Az.'	Это - аз.
Say after me 'Az,'	Говори: аз!
'Buki,'	Буки!
'Viedi.'	Веди!
What is this one?"	Это - что?
"Buki."	- Буки.
"Right!	- Попал!
And what is this?"	Это?
"Viedi."	- Веди.

"Wrong! It is 'Az.'	- Врешь, аз!
"Look at these 'Glagol,' 'Dobro,' 'Yest.' WTiat is this one?"	Гляди: глаголь, добро, есть,- это что?
"Dobro."	- Добро.
"Right!	- Попал!
And this one?"	Это?
"Glagol."	- Глаголь.
"Good!	- Верно!
And this one?"	А это?
"Az."	- Аз.
"You ought to be lying still, you know, Father," put in grandmother.	Вступилась бабушка: - Лежал бы ты, отец, смирно...
"Oh, don't bother!	- Стой, молчи!
This is just die dung for me; it takes my thoughts off myself.	Это мне в пору, а то меня мысли одолевают.
Go on, Lexei!"	Валяй, Лексей!
He put his hot, moist aim round my neck, and ticked off the letters on my shoulder with his finger He smelled strongly of vinegar, to which an odor of baked onion was added, and I felt nearly suffocated; but he flew into a rage and growled and roared in my ear:	Он обнял меня за шею горячей, влажной рукою и через плечо моё тыкал пальцем в буквы, держа книжку под носом моим. От него жарко пахло уксусом, потом и печеным луком, я почти задыхался, а он, приходя в ярость, хрипел и кричал в ухо мне:
"Zemlya, Loodi!"	- Земля! Люди!
The words were familiar to me, but the Slav characters did not correspond with them. "Zemlya" (Z) looked like a worm; 4i Glagol M (G) like round-shouldered Gregory; "Ya" resembled grandmother and me standing together; and grandfather seemed to have something in common with all the letters of the alphabet.	Слова были знакомы, но славянские знаки не отвечали им: "земля" походила на червяка, "глаголь" - на сутулого Григория, "я" - на бабушку со мною, а в дедушке было что-то общее со всеми буквами азбуки.
He took me through it over and over again, sometimes asking me the names of the letters in order, sometimes "dodging"; and his hot temper must have been catching, for I also began to perspire, and to shout at the top of my voice at which he was greatly amused. He clutched his chest as he coughed violently and tossed the book aside, wheezing:	Он долго гонял меня по алфавиту, спрашивая и в ряд и вразбивку; он заразил меня своей горячей яростью, я вспотел и кричал во всё горло. Это смешило его; хватаясь за грудь, кашляя, он мял книгу и хрипел:
"Do you hear how he bawls, Mother?	- Мать, ты гляди, как взвился, а?
What are you making that noise for, you little Astrakhan maniac?	Ах, лихорадка астраханская, чего ты орешь, чего?
It was you that made the noise.	- Это вы кричите...

It was a pleasure to me then to look at him and at grandmother, who, with her elbows on the table, and cheek resting on her hand, was watching us and laughing gently as she said:	Мне весело было смотреть на него и на бабушку: она, облокотясь о стол, упираясь кулаком в щёки, смотрела на нас и негромко смеялась, говоря:
"You will burst yourselves with laughing if you are not careful."	-Да будет вам надрываться-то!..
"I am irritable because I am unwell," grandfather explained in a friendly tone. "But what 's the matter with you, eh?"	Дед объяснял мне дружески: - Я кричу, потому что я нездоровый, а ты чего?
"Our poor Natalia was mistaken," he said to grandmother, shaking his damp head, "when she said he had no memory. He has a memory, thank God! It is like a horse's memory.	И говорил бабушке, встряхивая мокрой головою: - А неверно поняла покойница Наталья, что памяти у него нету; память, слава богу, лошадиная!
Get on with it, snub-nose!"	Вали дальше, курнос!
At last he playfully pushed me off the bed.	Наконец он шутливо столкнул меня с кровати.
"That will do.	- Будет!
You can take the book, and tomorrow you will say the whole alphabet to me without a mistake, and I will give you five kopecks."	Держи книжку. Завтра ты мне всю азбуку без ошибки скажешь, и за это я тебе дам пятак...
When I held out my hand for the book, he drew me to him and said gruffly:	Когда я протянул руку за книжкой, он снова привлёк меня к себе и сказал угрюмо:
"That mother of yours does not care what becomes of you, my lad."	- Бросила тебя мать-то поверх земли, брат...
Grandmother started.	Бабушка встрепенулась:
"Oh, Father, why do you say such things'?"	- Ай, отец, почто ты говоришь эдак?..
"I ought not to have said it my feelings got the better of me.	- Не сказал бы - горе нудит...
Oh, what a girl that is for going astray!"	Эх. какая девка заплуталась...
He pushed me from him roughly.	Он резко оттолкнул меня.
"Run along now!	- Иди гуляй!
You can go out, but not into the street; don't you dare to do that. Go to the yard or the garden."	На улицу не смей, а по двору да в саду...
The garden had special attractions for me. As soon as I showed myself on the hillock there, the boys in the causeway started to throw stones at me, and I returned the charge with a will.	Мне именно и нужно было в сад: как только я появлялся в нём, на горке, - мальчишки из оврага начинали метать в меня камнями, а я с удовольствием отвечал им тем же.
"Here comes the ninny," they would yell as soon as they saw me, arming themselves hastily.	- Бырь пришёл! - кричали они, завидя меня и поспешно вооружаясь.
"Let 's skin him!"	Лупи его!
As I did not know what they meant by "ninny," the nickname did not offend me; but I liked to feel that I was one alone fighting against the lot of them, especially when a well-aimed stone sent the enemy flying to shelter amongst the bushes.	Я не знал, что такое "бырь", и прозвище не обижало меня, но было приятно отбиваться одному против многих, приятно видеть, когда метко брошенный тобою камень заставляет врага бежать, прятаться в кусты.

We engaged in these battles without malice, and they generally ended without any one being hurt.	Велись эти сражения беззлобно, кончались почти безобидно.
I learned to read and write easily. Grandmother bestowed more and more attention on me, and whippings became rarer and rarer although in my opinion I deserved them more than ever before, for the older and more vigorous I grew the more often I broke grandfather's rules, and disobeyed his commands; yet he did no more than scold me, or shake his fist at me.	Грамота давалась мне легко, дедушка смотрел на меня все внимательнее и всё реже сёк, хотя, по моим соображениям, сечь меня следовало чаще прежнего: становясь взрослее и бойчей, я гораздо чаще стал нарушать дедовы правила и наказы, а он только ругался да замахивался на меня.
I began to think, if you please, that he must have beaten me without cause in the past, and I told him so.	Мне подумалось, что, пожалуй, раньше-то он меня напрасно бил, и я однажды сказал ему это.
He lightly tilted my chin and raised my face towards him, blinking as he drawled:	Легким толчком в подбородок он приподнял голову мою и, мигая, протянул:
"Wha a a t?"	- Чего-о?
And half-laughing, he added:	И дробно засмеялся, говоря:
"You heretic!	- Ах ты, еретик!
How can you possibly know how many whippings you need?	Да как ты можешь сосчитать, сколько тебя сечь надобно!
Who should know if not I?	Кто может знать это, кроме меня?
There! get along with you."	Сгинь, пошел!
But he had no sooner said this than he caught me by the shoulder and asked:	Но тотчас же схватил меня за плечо и снова, заглянув в глаза, спросил:
"Which are you now, I wonder crafty or simple?"	- Хитер ты али простодушен, а?
"I don't know."	- Не знаю...
"You don't know!	- Не знаешь?
Well, I will tell you this much be crafty; it pays! Simple-mindedness is nothing but foolishness.	Ну, так я тебе скажу: будь хитер, это лучше, а простодушность - та же глупость, понял?
Sheep are simple-minded, remember that!	Баран простодушен. Запомни!
That will do. Run away!"	Айда, гуляй...
Before long I was able to spell out the Psalms. Our usual time for this was after the evening tea, when I had to read one Psalm.	Вскоре я уже читал по складам Псалтырь; обыкновенно этим занимались после вечернего чая, и каждый раз я должен был прочитать псалом.
"B-1-e-s-s, Bless; e-d, ed; Blessed," I read, guiding the pointer across the page. "Blessed is the man Does that mean Uncle Jaakov?" I asked, to relieve the tedium.	- Буки-люди-аз-ла-бла; живе-те-иже-же блаже; наш-ер-блажен,выговаривал я, водя указкой по странице, и от скуки спрашивал: - Блажен муж,- это дядя Яков?
"I'll box your ears; that will teach you who it is that is blessed," replied grandfather, snorting angrily; but I felt that his anger was only assumed, because he thought it was the right thing to be angry.	- Вот я тресну тебя по затылку, ты и поймешь, кто блажен муж! сердито фыркая, говорил дед, но я чувствовал, что он сердится только по привычке, для порядка.

And I was not mistaken; in less than a minute it was plain that he had forgotten all about me as he muttered:	И почти никогда не ошибался: через минуту дед, видимо, забыв обо мне, ворчал:
"Yes, yes! King David showed himself to be very spiteful in sport, and in his songs, and in the Absalom affair.	- Н-да, по игре да песням он - царь Давид, а по делам - Авессалом ядовит!
Ah! Maker of Songs, Master of Language, and Jester. That is what you were!"	Песнотворец, словотёр, балагур... Эх вы-и!
I left off reading to look at his frowning, wondering face.	"Скакаше, играя веселыми ногами", а далеко доскачете? Вот - далеко ли?
His eyes, blinking slightly, seemed to look through me, and a warm, melancholy brightness shone from them; but I knew that before long his usual harsh expression would return to them.	Я переставал читать, прислушиваясь, поглядывая в его хмурое, озабоченное лицо; глаза его, прищурясь, смотрели куда-то через меня, в них светилось грустное, тёплое чувство, и я уже знал, что сейчас обычная суровость деда тает в нём.
He drummed on the table spasmodically with his thin fingers; his stained nails shone, and his golden eyebrows moved up and down.	Он дробно стучал тонкими пальцами по столу, блестели окрашенные ногти, шевелились золотые брови.
"Grandfather!"	- Дедушка!
"Eh?	- Ась?
5 "Tell me a story."	- Расскажите что-нибудь.
"Get on with your reading, you lazy clown!" he said querulously, rubbing his eyes just as if he had been awakened from sleep.	- А ты читай, ленивый мужик! - ворчливо говорил он, точно проснувшись, протирая пальцами глаза.
"You like stories, but you don't care for the Psalms!"	- Побасенки любишь, а Псалтырь не любишь...
I rather suspected that he, too, liked stories better than the Psalter, which he knew almost by heart, for he had made a vow to read it through every night before going to bed, which he did in a sort of chant, just as the deacons recite the breviary in church.	Но я подозревал, что он и сам любит побасенки больше Псалтыря; он знал его почти весь на память, прочитывая, по обету, каждый вечер, перед сном, кафизму вслух и так, как дьячки в церкви читают часослов.
At my earnest entreaty, the old man, who was growing softer every day, gave in to me.	Я усердно просил его, и старик, становясь все мягче, уступал мне.
"Very well, then!	- Ну, ин ладно!
You will always have the Psalter with you, but God will be calling me to judgment before long."	Псалтырь навсегда с тобой останется, а мне скоро к богу на суд идти...
So, reclining against the upholstered back of the old armchair, throwing back his head and gazing at the ceiling, he quietly and thoughtfully began telling me about old times, and about his father. Once robbers had come to Balakhana, to rob Zaev, the merchant, and grandfather's father rushed to the belfry to sound the alarm; but the robbers came up after him, felled him with their swords, and threw him down from the tower.	Отвалившись на вышитую шерстями спинку старинного кресла и всё плотнее прижимаясь к ней, вскинув голову, глядя в потолок, он тихо и задумчиво рассказывал про старину, про своего отца: однажды приехали в Балахну разбойники грабить купца Заева, дедов отец бросился на колокольню бить набат, а разбойники настигли его, порубили саблями и сбросили вниз из-под колоколов.

"But I was an infant at the time, so of course I do not remember anything about the affair. The first person I remember is a Frenchman; that was when I was twelve years old exactly twelve.	- Я о ту пору мал ребенок был, дела этого не видел, не помню; помнить себя я начал от француза, в двенадцатом году, мне как раз двенадцать лет минуло.
Three batches of prisoners were driven into Balakhana all small, wizened people; some of them dressed worse than beggars, and others so cold that they could hardly stand by themselves.	Пригнали тогда в Балахну нашу десятка три пленников; все народ сухонькой, мелкой; одеты кто в чем, хуже нищей братии, дрожат, а которые и поморожены, стоять не в силе.
The peasants would have beaten them to death, but the escort prevented that and drove them away; and there was no more trouble after that.	Мужики хотели было насмерть перебить их, да конвой не дал. гарнизонные вступились,-разогнали мужиков по дворам.
We got used to the Frenchmen, who showed themselves to be skilful and sagacious; merry enough too . . . sometimes they sang songs.	А после ничего, привыкли все; французы эти -народ ловкой, догадливый; довольно даже весёлые - песни, бывало, поют.
Gentlemen used to come out from Nijni in troikas to examine the prisoners; some of them abused the Frenchmen and shook their fists at them, and even went so far as to strike them, while others spoke kindly to them in their own tongue, gave them money, and showed them great cordiality.	Из Нижнего баре приезжали на тройках глядеть пленных; приедут и одни ругают, кулаками французам грозят, бивали даже; другие -разговаривают мило на ихнем языке, денег дают и всякой хурды-мурды теплой.
One old gentleman covered his face with his hands and wept, and said that that villain Bonaparte had ruined the French.	А один барин-старичок закрыл лицо руками и заплакал: вконец - говорит - погубил француза злодей Бонапарт!
There, you see! He was a Russian, and a gentleman, and he had a good heart he pitied those foreigners."	Вот, видишь, как: русский был, и даже барин, а добрый: чужой народ пожалел...
He was silent for a moment, keeping his eyes closed, and smoothing his hair with his hands; then he went on, recalling the past with great precision.	С минуту он молчит, закрыв глаза, приглаживая ладонями волоса, потом продолжает, будя прошлое с осторожностью.
"Winter had cast its spell over the streets, the peasants' huts were frostbound, and the Frenchmen used sometimes to run to our mother's house and stand under the windows she used to make little loaves to sell and tap on the glass, shouting and jumping about as they asked for hot bread.	- Зима, метель метет по улице, мороз избы жмет, а они, французы, бегут, бывало, под окошко наше, к матери,- она калачи пекла да продавала,стучат в стекло, кричат, прыгают, горячих калачей просят.
Mother would not have them in our cottage, but she threw them the loaves from the window; and all hot as they were, they snatched them up and thrust them into their breasts, against their bare skin. How they bore the heat I cannot imagine!	Мать в избу-то не пускала их, а в окно сунет калач, так француз схватит да за пазуху его, с пылу, горячий - прямо к телу, к сердцу; уж как они терпели это - нельзя понять!
Many of them died of cold, for they came from a warm country, and were not accustomed to frost.	Многие поумирали от холода, они - люди тёплой стороны, мороз им непривычен.
Two of them lived in our wash-house, in the kitchen garden an officer, with his orderly, Miron. "The officer was a tall, thin man, with his bones coming through his skin, and he used to go about wrapped in a woman's cloak which reached to his knees.	У нас в бане, на огороде, двое жили, офицер с денщиком Мироном; офицер был длинный, худущий, кости да кожа, в салопе бабьем ходил, так салоп по колени ему.
He was very amiable, but a drunkard, and my mother used to brew beer on the quiet and sell it to him. When he had been drinking he used to sing.	Очень ласков был и пьяница; мать моя тихонько пиво варила-продавала, так он купит, напьется и песни поет.

When he had learned to speak our language he used to air his views 'Your country is not white at all, it is black and bad!'	Научился по-нашему, лопочет, бывало: ваш сторона нет белый, он - чёрный, злой!
He spoke very imperfectly, but we could understand him, and what he said was quite true. The upper banks of the Volga are not pleasing, but farther south the earth is warmer, and on the Caspian Sea snow is never even seen.	Плохо говорил, а понять можно, верно это: верховые края наши неласковы, ниже-то во Волге теплей земля, а по-за Каспием будто и вовсе снегу не бывает.
One can believe that, for there is no mention of either snow or winter in the Gospels, or in the Acts, or in the Psalms, as far as I remember . . . and the place where Christ lived . . .	В это можно поверить: ни в Евангелии, ни в деяниях, ни того паче во Псалтыри про снег, про зиму не упоминается, а места жития Христова в той стороне...
Well, as soon as we have finished the Psalms we will read the Gospels together."	Вот Псалтырь кончим, начну я с тобой Евангелие читать.
He fell into another silence, just as if he had dropped off to sleep. His thoughts were far away, and his eyes, as they glanced sideways out of the window, looked small and sharp.	Он снова молчит, точно задремал; думает о чем-то, смотрит в окно, скосив глаза, маленький и острый весь.
"Tell me some more," I said, as a gentle reminder of my presence.	- Рассказывайте,- напоминаю я тихонько.
He started, and then began again. "Well we were talking about French people.	- Ну, вот,- вздрогнув, начинает он,- французы значит!
They are human beings like ourselves, after all, not worse, or more sinful.	Тоже люди, не хуже нас, грешных.
Sometimes they used to call out to my mother, 'Madame! Madame!' that means 'my lady,' 'my mistress' and she would put flour five poods of it into their sacks.	Бывало, матери-то кричат: мадама, мадама,- это стало быть, моя дама, барыня моя,- а барыня-то из лабаза на себе мешок муки носила по пяти пудов весу.
Her strength was extraordinary for a woman; she could lift me up by the hair quite easily until I was twenty, and even at that age I was no light weight.	Силища была у неё не женская, до двадцати годов меня за волосья трясла очень легко, а в двадцать-то годов я сам неплох был.
Well, this orderly, Miron, loved horses; he used to go into the yard and make signs for them to give him a horse to groom.	А денщик этот, Мирон, лошадей любил: ходит по дворам и знаками просит, дали бы ему лошадь почистить!
At first there was trouble about it there were disputes and enmity but in the end the peasants used to call him 'Hi, Miron!' and he used to laugh and nod his head, and run to them.	Сначала боялись: испортит, враг; а после сами мужики стали звать его: айда, Мирон! Он усмехнётся, наклонит голову и быком идет.
He was sandy, almost red-haired, with a large nose and thick lips.	Рыжий был даже докрасна, носатый, толстогубый.
He knew all about horses, and treated their maladies with wonderful success; later on he became a veterinary surgeon at Nijni, but he went out of his mind and was killed in a fire.	Очень хорошо ходил за лошадьми и умел чудесно лечить их; после здесь, в Нижнем, коновалом был, да сошел с ума, и забили его пожарные до смерти.

Towards the spring the officer began to show signs of breaking up, and passed quietly away, one day in early spring, while he was sitting at the window of the out-house just sitting and thinking, with drooping head. "That is how his end came.	А офицер к весне чахнуть начал и в день Николы Вешнего помер тихо: сидел, задумавшись, в бане под окном да так и скончался, высунув голову на волю.
I was very grieved about it. I cried a little, even, on the quiet. He was so gentle. He used to pull my ears, and talk to me so kindly in his own tongue. I could not understand him, but I liked to hear him human kindness is not to be bought in any market.	Мне его жалко было, я даже поплакал тихонько о нём; нежным он был, возьмёт меня за уши и говорит ласково про что-то свое, и непонятно, а хорошо! Человечью ласку на базаре не купишь.
He began to teach me his language, but my mother forbade it, and even went so far as to send me to the priest, who prescribed a beating for me, and went himself to make a complaint to the officer.	Стал было он своим словам учить меня, да мать запретила, даже к попу водила меня, а поп высечь велел и на офицера жаловался.
In those days, my lad, we were treated very harshly. You have not experienced anything like it yet. . . . What you have had to put up with is nothing to it, and don't you forget it! . . .	Тогда, брат, жили строго, тебе уж этого не испытать, за тебя другими обиды испытаны, и ты это запомни!
Take my own case, for example. . . . I had to go through so much "	Вот я, примерно, я такое испытал...
Darkness began to fall.	Стемнело.
Grandfather seemed to grow curiously large in the twilight, and his eyes gleamed like those of a cat.	В сумраке дед странно увеличился; глаза его светятся, точно у кота.
On most subjects he spoke quietly, carefully, and thoughtfully, but when he talked about himself his words came quickly and his tone was passionate and boastful, and I did not like to hear him; nor did I relish his frequent and peremptory command:	Обо всем он говорит негромко, осторожно, задумчиво, а про себя горячо, быстро и хвалебно. Мне не нравится, когда он говорит о себе, не нравятся его постоянные приказы:
"Remember what I am telling you now!	- Запомни!
Take care you don't forget this!"	Ты это запомни!
He told me of many things which I had no desire to remember, but which, without any command from him, I involuntarily retained in my memory, to cause me a morbid sickness of heart.	Многое из того, что он рассказывал, не хотелось помнить, но оно и без приказаний деда насильно вторгалось в память болезненной занозой.
He never told fictitious stories, but always related events which had really happened; and I also noticed that he hated to be questioned, which prompted me to ask persistently:	Он никогда не рассказывал сказок, а всё только бывалое, и я заметил, что он не любит вопросов; поэтому я настойчиво расспрашивал его:
"Who are the best the French or the Russians?"	- А кто лучше: французы или русские?
"How can I tell?	- Ну, как это знать?
I never saw a Frenchman at home," he growled angrily.	Я ведь не видал, каково французы у себя дома живут,- сердито ворчит он и добавляет:
"A Pole cat is all right in its own hole," he added.	- В своей норе и хорёк хорош...
"But are the Russians good?"	- А русские хорошие?
"In many respects they are, but they were better when the landlords ruled.	- Со всячинкой. При помещиках лучше были; кованый был народ.

We are all at sixes and sevens now; people can't even get a living.	А теперь вот все на воле - ни хлеба, ни соли!
The gentlefolk, of course, are to blame, because they have more intelligence to back them up; but that can't be said of all of them, but only of a few good ones who have already been proved.	Баре, конечно, немилостивы, зато у них разума больше накоплено; не про всех это скажешь, но коли барин хорош, так уж залюбуешься!
As for the others most of them are as foolish as mice; they will take anything you like to give them.	А иной и барин, да дурак, как мешок,- что в него сунут, то и несёт.
We have plenty of nut shells amongst us, but the kernels are missing; only nut shells, the kernels have been devoured. There 's a lesson for you, man!	Скорлупы у нас много; взглянешь - человек, а узнаешь - скорлупа одна, ядра-то нет, съедено.
We ought to have learned it, our wits ought to have been sharpened by now; but we are not keen enough yet."	Надо бы нас учить, ум точить, а точила тоже нет настоящего...
"Are Russians stronger than other people?"	- Русские сильные?
"We have some very strong people amongst us; but it is not strength which is so important, but dexterity. As far as sheer strength goes, the horse is our superior."	- Есть силачи, да не в силе дело - в ловкости; силы сколько ни имей, а лошадь всё сильней.
"But why did the French make war on us?"	- А зачем французы нас воевали?
"Well, war is the Emperor's affair. We can't expect to understand about it."	- Ну, война - дело царское, нам это недоступно понять!
But to my question: "What sort of a man was Bonaparte?" grandfather replied in a tone of retrospection:	Но на мой вопрос, кто таков был Бонапарт, дед памятно ответил:
"He was a wicked man. He wanted to make war on the whole world, and after that he wanted to make us all equal without rulers, or masters; every one to be equal, without distinction of class, under the same rules, professing the same religion, so that the only difference between one person and another would be their names.	- Был он лихой человек, хотел весь мир повоевать, и чтобы после того все одинаково жили, ни господ, ни чиновников не надо, а просто: живи без сословия! Имена только разные, а права одни для всех. И вера одна.
It was all nonsense, of course. Lobsters are the only creatures which cannot be distinguished one from the other . . . but fish are divided into classes. The sturgeon will not associate with the sheat-fish, and the sterlet refuses to make a friend of the herring.	Конечно, это глупость: только раков нельзя различить, а рыба - вся разная: осётр сому не товарищ, стерлядь селедке не подруга.
There have been Bonapartes amongst us; there was Razin (Stepan Timotheev), and Pygatch (Emilian Ivanov) but I will tell you about them another time."	Бонапарты эти и у нас бывали - Разин Степан Тимофеев, Пугач Емельян Иванов; я те про них после скажу...
Sometimes he would remain silent for a long time, gazing at me with rolling eyes, as if he had never seen me before, which was not at all pleasant.	Иногда он долго и молча разглядывал меня, округлив глаза, как будто впервые заметив. Это было неприятно.
But he never spoke to me of my father or my mother.	И никогда не говорил со мною об отце моем, о матери.

Now and again grandmother would enter noiselessly during these conversations, and taking a seat in the corner, would remain there for a long time silent and invisible. Then she would ask suddenly in her caressing voice:	Нередко на эти беседы приходила бабушка, тихо садилась в уголок, долго сидела там молча, невидная, и вдруг спрашивала мягко обнимавшим голосом:
"Do you remember, Father, how lovely it was when we went on a pilgrimage to Mouron?	- А помнишь, отец, как хорошо было. когда мы с тобой в Муром на богомолье ходили?
What year would that be now?"	В каком бишь это году?..
After pondering, grandfather would answer carefully:	Подумав, дед обстоятельно отвечал:
"I can't say exactly, but it was before the cholera. It was the year we caught those escaped convicts in the woods."	- Точно не скажу, а было это до холеры, в год, когда олончан ловили по лесам.
"True, true!	- А верно!
We were still frightened of them"	Ещё боялись мы их...
"That's right!"	- То-то.
I asked what escaped convicts were, and why they were running about the woods; and grandfather rather reluctantly explained.	Я спрашивал: кто такие олончане и отчего они бегали по лесам,- дед не очень охотно объяснял:
"They are simply men who have run away from prison from the work they have been set to do."	- Олончане - просто мужики, а бегали из казны, с заводов, от работы.
"How did you catch them?"	- А как их ловили?
"How did we catch them?	- Ну, как?
Why, like little boys play hide-and-seek some run away and the others look for them and catch them.	Как мальчишки играют: одни - бегут, другие -ловят, ищут.
When they were caught they were thrashed, their nostrils were slit, and they were branded on the forehead as a sign that they were convicts."	Поймают, плетями бьют, кнутом; ноздри рвали тоже, клейма на лоб ставили для отметки, что наказан.
"But why?"	- За что?
"Ah! that is the question and one I can't answer.	- За спрос.
As to which is in the wrong the one who runs away or the one who pursues him that also is a mystery!"	Это - дела неясные, и кто виноват: тот ли, кто бежит, али тот, кто ловит,- нам не понять...
"And do you remember, Father," said grandmother, "after the great fire, how we?"	- А помнишь, отец,- снова говорит бабушка,- как после большого пожара...
Grandfather, who put accuracy before everything else, asked grimly:	Любя во всём точность, дед строго спрашивает:
"What great fire?"	- Которого большого?
When they went over the past like this, they forgot all about me.	Уходя в прошлое, они забывали обо мне.

Their voices and their words mingled so softly and so harmoniously, that it sounded sometimes as if they were singing melancholy songs about illnesses and fires, about massacred people and sudden deaths, about clever rogues, and religious maniacs, and harsh landlords.	Г олоса и речи их звучат негромко и так ладно, что иногда кажется, точно они песню поют, невеселую песню о болезнях, пожарах, избиении людей, о нечаянных смертях и ловких мошенничествах, о юродивых Христа ради, о сердитых господах.
"What a lot we have lived through! What a lot we have seen!" murmured grandfather softly.	- Сколько прожито, сколько видано! - тихонько бормотал дед.
"We haven't had such a bad life, have we?" said grandmother.	- Али плохо жили? - говорила бабушка.
"Do you remember how well the spring began, after Varia was born?"	- Ты вспомни-ка, сколь хороша началась весна после того, как я Варю родила!
"That was in the year '48, during the Hungarian Campaign; and the day after the christening they drove out her godfather, Tikhon "	- Это - в сорок восьмом году, в самый венгерский поход: кума-то Тихона на другой день после крестин и погнали...
"And he disappeared," sighed grandmother.	- И пропал,- вздыхает бабушка.
"Yes; and from that time God's blessings have seemed to flow off our house like water off a duck's back.	- И пропал, да! С того года божья благостыня, как вода на плот, в дом нам потекла.
Take Varvara, for instance "	Эх, Варвара...
"Now, Father, that will do!"	- А ты полно, отец...
"What do you mean That will do'?' he asked, scowling at her angrily.	Он сердился, хмурился. - Чего полно?
"Our children have turned out badly, whichever way you look at them.	Не удались дети-то, с коей стороны ни взгляни на них.
What has become of the vigor of our youth?	Куда сок-сила наша пошла?
We thought we were storing it up for ourselves in our children, as one might pack something away carefully in a basket; when, lo and behold, God changes it in our hands into a riddle without an answer!"	Мы с тобой думали - в лукошко кладём, а господь-от вложил в руки нам худое решето...
He ran about the room, uttering cries as if he had burned himself, and groaning as if he were ill; then turning on grandmother he began to abuse his children, shaking his small, withered fist at her threateningly as he cried:	Он вскрикивал и, точно обожженный, бегал по комнате, болезненно покрякивая, ругая детей, грозя бабушке маленьким сухим кулаком.
"And it is all your fault for giving in to them, and for taking their part, you old hag!"	- А все ты потакала им, татям, потатчица! Ты, ведьма!
His grief and excitement culminated in a tearful howl as he threw himself on the floor before the icon, and beating his withered, hollow breast with all his force, cried:	В горестном возбуждении доходя до слезливого воя, совался в угол, к образам, бил с размаху в сухую, гулкую грудь:
"Lord, have I sinned more than others'?	- Господи, али я грешней других?
Why then?"	За что-о?
And he trembled from head to foot, and his eyes, wet with tears, glittered with resentment and animosity.	И весь дрожал, обиженно и злобно сверкая мокрыми, в слезах, глазами.

Grandmother, without speaking, crossed herself as she sat in her dark corner, and then, approaching him cautiously, said:	Бабушка, сидя в темноте, молча крестилась, потом, осторожно подойдя к нему, уговаривала:
"Now, why are you fretting like this?	- Ну, что уж ты растосковался так?
God knows what He is doing.	Господь знает, что делает.
You say that other people's children are better than ours, but I assure you, Father, that you will find the same thing everywhere quarrels, and bickerings, and disturbances.	У многих ли дети лучше наших-то? Везде, отец, одно и то же - споры, да распри, да томаша.
All parents wash away their sins with their tears; you are not the only one."	Все отцы-матери грехи свои слезами омывают, не ты один...
Sometimes these words would pacify him, and he would begin to get ready for bed; then grandmother and I would steal away to our attic.	Иногда эти речи успокаивали его, он молча, устало валился в постель, а мы с бабушкой тихонько уходили к себе на чердак.
But once when she approached him with soothing speech, he turned on her swiftly, and with all his force dealt her a blow in the face with his fist.	Но однажды, когда она подошла к нему с ласковой речью, он быстро повернулся и с размаху хряско ударил её кулаком в лицо.
Grandmother reeled, and almost lost her balance, but she managed to steady herself, and putting her hand to her lips, said quietly:	Бабушка отшатнулась, покачалась на ногах, приложив руку к губам, окрепла и сказала негромко, спокойно:
"Fool!"	- Эх, дурак...
And she spit blood at his feet; but he only gave two prolonged howls and raised both hands to her. "Go away, or I will kill you!"	И плюнула кровью под ноги ему, а он дважды протяжно взвыл, подняв обе руки: - Уйди, убью!
"Fool!" she repeated as she was leaving the room. Grandfather rushed at her, but, with haste, she stepped over the threshold and banged the door in his face.	- Дурак,- повторила бабушка, отходя от двери; дед бросился за нею, но она, не торопясь, перешагнула порог и захлопнула дверь пред лицом его.
"Old hag!" hissed grandfather, whose face had become livid, as he clung to the door-post, clawing it viciously.	- Старая шкура,- шипел дед, багровый, как уголь, держась за косяк, царапая его пальцами.
I was sitting on the couch, more dead than alive, hardly able to believe my eyes. This was the first time he had struck grandmother in my presence, and I was overwhelmed with disgust at this new aspect of his character at this revelation of a trait which I found unforgivable, and I felt as if I were being suffocated.	Я сидел на лежанке ни жив ни мёртв, не веря тому, что видел: впервые при мне он ударил бабушку, и это было угнетающе гадко, открывало что-то новое в нём - такое, с чем нельзя было примириться и что как будто раздавило меня.
He stayed where he was, hanging on to the door-post, his face becoming gray and shriveled up as if it were covered with ashes.	А он всё стоял, вцепившись в косяк, и, точно пеплом покрываясь, серел, съеживался.
Suddenly he moved to the middle of the room, knelt down, and bent forward, resting his hands on the floor; but he straightened himself almost directly, and beat his breast.	Вдруг вышел на середину комнаты, встал на колени и, не устояв, ткнулся вперед, коснувшись рукою пола, но тотчас выпрямился, ударил себя руками в грудь:
"And now, O Lord!"	- Ну, господи...

I slipped off the warm tiles of the stove-couch, and crept out of the room, as carefully as if I were treading on ice. I found grandmother upstairs, walking up and down the room, and rinsing her mouth at intervals.	Я съехал с тёплых изразцов лежанки, как по льду, бросился вон; наверху бабушка, расхаживая по комнате, полоскала рот.
"Are you hurt?"	- Тебе больно?
She went into the corner, spit out some water into the hand-basin, and replied coolly:	Она отошла в угол, выплюнула воду в помойное ведро и спокойно ответила:
"Nothing to make a fuss about. My teeth are all right; it is only my lips that are bruised."	- Ничего, зубы целы, губу разбил только.
"Why did he do it?'	- За что он?
Glancing out of the window she said:	Выглянув в окно на улицу, она сказала:
"He gets into a temper. It is hard for him in his old age. Everything seems to turn out badly.	- Сердится, трудно ему, старому, неудачи всё...
Now you go to bed, say your prayers, and don't think any more about this."	Ты ложись с богом, не думай про это...
I began to ask some more questions; but with a severity quite unusual in her, she cried:	Я спросил её еще о чем-то, но она необычно строго крикнула:
"What did I say to you? Go to bed at once!	- Кому я говорю - ложись?
I never heard of such disobedience!"	Неслух какой...
She sat at the window, sucking her lip and spitting frequently into her handkerchief, and I undressed, looking at her. I could see the stars shining above her black head through the blue, square window.	Села у окна и, посасывая губу, стала часто сплёвывать в платок. Раздеваясь, я смотрел на неё: в синем квадрате окна над черной её головою сверкали звёзды.
In the street all was quiet, and the room was in darkness.	На улице было тихо, в комнате - темно.
When I was in bed she came over to me and softly stroking my head, she said:	Когда я лёг, она подошла и, тихонько погладив голову мою, сказала:
"Sleep well! I shall go down to him.	- Спи спокойно, а я к нему спущусь...
Don't be anxious about me, sweetheart. It was my own fault, you know.	Ты меня не больно жалей, голуба душа, я ведь тоже поди-ка и сама виновата...
Now go to sleep!"	Спи!
She kissed me and went away; but an overwhelming sadness swept over me. I jumped out of the wide, soft, warm bed, and going to the window, gazed down upon the empty street, petrified by grief.	Поцеловав меня, она ушла, а мне стало нестерпимо грустно, я выскочил из широкой, мягкой и жаркой кровати, подошёл к окну и, глядя вниз на пустую улицу, окаменел в невыносимой тоске.
Chapter VI	VI
BEFORE long another nightmare began.	Снова началось что-то кошмарное.

One evening when we had finished tea and grandfather and I sat over the Psalter, while grandmother was washing up the cups and saucers, Uncle Jaakov burst into the room, as dishevelled as ever, and bearing a strange resemblance to one of the household brooms.	Однажды вечером, когда, напившись чаю, мы с дедом сели за Псалтырь, а бабушка начала мыть посуду, в комнату ворвался дядя Яков, растрёпанный, как всегда, похожий на изработанную метлу.
Without greeting us, he tossed his cap into a corner and began speaking rapidly, with excited gestures.	Не здоровавшись, бросив картуз куда-то в угол, он скороговоркой начал, встряхиваясь, размахивая руками:
"Mischka is kicking up an utterly uncalled-for row.	- Тятенька, Мишка буянит неестественно совсем!
He had dinner with me, drank too much, and began to show unmistakable signs of being out of his mind; he broke up the crockery, tore up an order which had just been completed it was a woolen dress broke the windows, insulted me and Gregory, and now he is coming here, threatening you. He keeps shouting, 'I'll pull father's beard for him! I'll kill him!' so you had better look out."	Обедал у меня, напился и начал безобразное безумие показывать: посуду перебил, изорвал в клочья готовый заказ - шерстяное платье, окна выбил, меня обидел, Григория. Сюда идет, грозится: отцу, кричит, бороду выдеру, убью! Вы смотрите...
Grandfather rose slowly to his feet, resting his hands on the table. He was frowning heavily, and his face seemed to dry up, growing narrow and cruel, like a hatchet.	Дед, упираясь руками в стол, медленно поднялся на ноги, лицо его сморщилось, сошлось к носу; стало жутко похоже на топор.
"Do you hear that, Mother?" he yelled.	- Слышишь, мать? - взвизгнул он.
"What do you think of it, eh?	- Каково, а?
Our own son coming to kill his father!	Убить отца идет, чу, сын родной!
But it is quite time; it is quite time, my children."	А пора! Пора, ребята...
He went up the room, straightening his shoulders, to the door, sharply snapped the heavy iron hook, which fastened it, into its ring, and turned again to Uncle Jaakov saying:	Прошёлся по комнате, расправляя плечи, подошёл к двери, резко закинул тяжёлый крюк в пробой и обратился к Якову:
"This is all because you want to get hold of Varvara's dowry.	- Это вы всё хотите Варварино приданое сцапать?
That 's what it is!"	Нате-ка!
And he laughed derisively in the face of my uncle, who asked in an offended tone:	Он сунул кукиш под нос дяде; тот обиженно отскочил.
"What should I want with it?"	- Тятенька, я-то при чем?
"You?	- Ты?
I know you!"	Знаю я тебя!
Grandmother was silent as she hastily put the cups and saucers away in the cupboard.	Бабушка молчала, торопливо убирая чашки в шкап.
"Well?" cried grandfather, laughing bitterly.	- Я же защитить вас приехал... - Ну? -насмешливо воскликнул дед.
"Very good!	- Это хорошо!
Thank you, my son.	Спасибо, сынок!

Mother, give this fox a poker, or an iron if you like.	Мать, дай-кось лисе этой чего-нибудь в руку -кочергу, хоть, что ли, утюг!
Now, Jaakov Vassilev, when your brother breaks in, kill him before my eyes!"	А ты, Яков Васильев, как вломится брат - бей его в мою голову!
My uncle thrust his hands into his pockets and retired into a corner.	Дядя сунул руки в карманы и отошёл в угол.
"Of course, if you won't believe me "	- Коли вы мне не верите...
"Believe you?" cried grandfather, stamping his feet. "No! I'll believe an animal a dog, a hedge-hog even but I have no faith in you.	- Верю? - крикнул дед, топнув ногой - Нет, всякому зверю поверю собаке, ежу,- а тебе погожу!
I know you too well. You made him drunk, and then gave him his instructions.	Знаю: ты его напоил, ты научил!
Very well! What are you waiting for?	Ну-ко, вот бей теперь!
Kill me now him or me, you can take your choice!"	На выбор бей: его, меня...
Grandmother whispered to me softly:	Бабушка тихонько шепнула мне:
"Run upstairs and look out of the window, and when you see Uncle Michael coming along the street, hurry back and tell us.	- Беги наверх, гляди в окошко, а когда дядя Михайло покажется на улице, соскочи сюда, скажи!
Run along now! Make haste!"	Ступай, скорее...
A little frightened by the threatened invasion of my turbulent uncles, but proud of the confidence placed in me, I leaned out of the window which looked out upon the broad road, now thickly coated with dust through which the lumpy, rough cobblestones were just visible.	И вот я, немножко напуганный грозящим нашествием буйного дяди, но гордый поручением, возложенным на меня, торчу в окне, осматривая улицу; широкая, она покрыта густым слоем пыли, сквозь пыль высовывается опухолями крупный булыжник.
The street stretched a long way to the left, and crossing the causeway continued to Ostrojni Square, where, firmly planted on the clay soil, stood a gray building with a tower at each of its four corners the old prison, about which there was a suggestion of melancholy beauty.	Налево она тянется далеко и, пересекая овраг, выходит на Острожную площадь, где крепко стоит на глинистой земле серое здание с четырьмя башнями по углам - старый острог; в нем есть что-то грустно красивое, внушительное.
On the right, about three houses away, there was an opening in Syenia Square, which was built round the yellow domicile of the prison officials, and on the leaden-colored fire-tower, on the look-out gallery of the tower, revolved the figures of the watchmen, looking like dogs on chains.	Направо, через три дома от нашего, широко развёртывается Сенная площадь, замкнутая жёлтым корпусом арестантских рот и пожарной каланчой свинцового цвета. Вокруг глазастой вышки каланчи вертится пожарный сторож, как собака на цепи.
The whole square was cut off from the causeway at one end stood a green thicket, and, more to the right, lay the stagnant Dinka Pond, into which, so grandmother used to tell the story, my uncles had thrown my father one winter, with the intention of drowning him.	Вся площадь изрезана оврагами, в одном на дне его стоит зеленоватая жижа, правее - тухлый Дюков пруд, куда, по рассказу бабушки, дядья зимою бросили в прорубь моего отца.
Almost opposite our windows was a lane of small houses of various colors which led to the dumpy, squat church of the "Three Apostles."	Почти против окна - переулок, застроенный маленькими пёстрыми домиками; онупирается в толстую, приземистую церковь Трёх Святителей.

If you looked straight at it the roof appeared exactly like a boat turned upside down on the green waves of the garden.	Если смотреть прямо - видишь крыши, точно лодки, опрокинутые вверх дном в зеленых волнах садов.
Defaced by the snow-storms of a long winter, washed by the continuous rains of autumn, the discolored houses in our street were powdered with dust. They seemed to look at each other with half-closed eyes, like beggars in the church porch, and, like me, they seemed to be waiting for some one, and their open windows had an air of suspicion.	Стёртые вьюгами долгих зим, омытые бесконечными дождями осени, слинявшие дома нашей улицы напудрены пылью; они жмутся друг к другу, как нищие на паперти, и тоже, вместе со мною, ждут кого-то, подозрительно вытаращив окна.
There were a few people moving about the street in a leisurely manner, like thoughtful cockroaches on a warm hearth; a suffocating heat rose up to me, and the detestable odor of pie and carrots and onions cooking forced itself upon me a smell which always made me feel melancholy.	Людей немного, двигаются они не спеша, подобно задумчивым тараканам на шестке печи. Душная теплота поднимается ко мне; густо слышны не любимые мною запахи пирогов с зелёным луком, с морковью; эти запахи всегда вызывают у меня уныние.
I was very miserable ridiculously, intolerably miserable! My breast felt as if it were full of warm lead which pressed from within and exuded through my ribs. I seemed to feel myself inflating like a bladder, and yet there I was, compressed into that tiny room, under a coffin-shaped ceiling.	Скучно; скучно как-то особенно, почти невыносимо; грудь наполняется жидким, тёплым свинцом, он давит изнутри, распирает грудь, рёбра; мне кажется, что я вздуваюсь, как пузырь, и мне тесно в маленькой комнатке, под гробообразным потолком.
There was Uncle Michael peeping from the lane round the corner of the gray houses. He tried to pull his cap down over his ears, but they stuck out all the same.	Вот он, дядя Михаил: он выглядывает из переулка, из-за угла серого дома; нахлобучил картуз на уши, и они оттопырились, торчат.
He was wearing a brown pea-jacket and high boots which were very dusty; one hand was in the pocket of his check trousers, and with the other he tugged at his beard.	На нём рыжий пиджак и пыльные сапоги до колен, одна рука в кармане клетчатых брюк, другою он держится за бороду.
I could not see his face, but he stood almost as if he were prepared to dart across the road and seize grandfather's house in his rough, black hands.	Мне не видно его лица, но он стоит так, словно собрался перепрыгнуть через улицу и вцепиться в дедов дом чёрными мохнатыми руками.
I ought to have run downstairs to say that he had come, but I could not tear myself away from the window, and I waited till I saw my uncle kick the dust about over his gray boots just as if he were afraid, and then cross the road. I heard the door of the wineshop creak, and its glass panels rattle as he opened it, before I ran downstairs and knocked at grandfather's door.	Нужно бежать вниз, сказать, что он пришёл, но я не могу оторваться от окна и вижу, как дядя осторожно, точно боясь запачкать пылью серые сапоги, переходит улицу, слышу, как он отворяет дверь кабака,- дверь визжит, дребезжат стёкла. Я бегу вниз, стучусь в комнату деда.
"Who is it?" he asked gruffly, making no attempt to let me in.	- Кто это? - грубо спрашивает он, не открывая.
"Oh, it 's you!	- Ты?
Well, what is it?"	Ну?
"He has gone into the wineshop!"	В кабак зашёл?
"All right! Run along!"	Ладно, ступай!
"But I am frightened up there."	- Я боюсь там...

"I can't help that."	- Потерпишь!
Again I stationed myself at the window.	Снова я торчу в окне.
It was getting dark. The dust lay more thickly on the road, and looked almost black; yellow patches of light oozed out from the adjacent windows, and from the house opposite came strains of music played on several stringed instruments melancholy but pleasing.	Темнеет; пыль на улице вспухла, стала глубже, чернее; в окнах домов масляно растекаются жёлтые пятна огней; в доме напротив - музыка, множество струн поют грустно и хорошо.
There was singing in the tavern, too; when the door opened the sound of a feeble, broken voice floated out into the street. I recognized it as belonging to the io8 beggar cripple, Nikitoushka a bearded ancient, with one glass eye and the other always tightly closed.	И в кабаке тоже поют; когда отворится дверь, на улицу вытекает усталый, надломленный голос; я знаю, что это голос кривого нищего Никитушки, бородатого старика с красным углём на месте правого глаза, а левый плотно закрыт.
When the door banged it sounded as if his song had been cut off with an ax.	Хлопнет дверь и отрубит его песню, как топором.
Grandmother used to quite envy this beggar-man. After listening to his songs she used to say, with a sigh:	Бабушка завидует нищему: слушая его песни, она говорит, вздыхая:
"There 's talent for you! What a lot of poetry he knows by heart.	- Экой ведь благодатной,- какие стихи знает.
It 's a gift that 's what it is!"	Удача!
Sometimes she invited him into the yard, where he sat on the steps and sang, or told stories, while grandmother sat beside him and listened, with such exclamations as:	Иногда она зазывает его во двор; он сидит на крыльце, опираясь на палку, и поёт, сказывает, а бабушка - рядом с ним, слушает, расспрашивает.
"Go on. Do you mean to tell me that Our Lady was ever at Ryazin?"	- Погоди-ка, да разве божия матерь и в Рязани была?
To which he would reply in a low voice which carried conviction with it:	И нищий говорит басом, уверенно:
"She went everywhere through every province."	- Она везде была, по всем губерниям...
An elusive, dreamy lassitude seemed to float up to me from the street, and place its oppressive weight upon my heart and my eyes.	Невидимо течёт по улице сонная усталость и жмёт, давит сердце, глаза.
I wished that grandmother would come to me or even grandfather.	Как хорошо, если б бабушка пришла! Или хотя бы дед.
I wondered what kind of a man my father had been that grandfather and my uncles disliked him so, while grandmother and Gregory and Nyanya Eugenia spoke so well of him.	Что за человек был отец мой, почему дед и дядья не любили его, а бабушка, Григорий и нянька Евгенья говорят о нем так хорошо?
And where was my mother?	А где мать моя?
I thought of her more and more every day, making her the center of all the fairy-tales and old legends related to me by grandmother.	Я всё чаще думаю о матери, ставя её в центр всех сказок и былей, рассказанных бабушкой.

The fact that she did not choose to live with her own family increased my respect for her. I imagined her living at an inn on a highroad, with robbers who waylaid rich travelers, and shared the spoils with beggars.	То, что мать не хочет жить в своей семье, всё выше поднимает её в моих мечтах; мне кажется, что она живёт на постоялом дворе при большой дороге, у разбойников, которые грабят проезжих богачей и делят награбленное с нищими.
Or it might be that she was living in a forest in a cave, of course with good robbers, keeping house for them, and taking care of their stolen gold.	Может быть, она живёт в лесу, в пещере, тоже, конечно, с добрыми разбойниками, стряпает на них и сторожит награбленное золото.
Or, again, she might be wandering about the earth reckoning up its treasures, as the robber-chieftainess Engalitchev went with Our Lady, who would say to her, as she said to the robber-chieftainess:	А может, ходит по земле, считая её сокровища, как ходила "князь-барыня" Енгалычева вместе с божией матерью, и богородица уговаривает мать мою, как уговаривала "князь-барыню":
"Do not steal, O grasping slave, The gold and silver from every cave; Nor rob the earth of all its treasure For thy greedy body's pleasure."	Не собрать тебе, раба жадная, Со всея земли злата, серебра; Не прикрыть тебе, душа алчная, Всем добром земли наготу твою...
To which my mother would answer in the words of the robber-chieftainess:	И мать отвечает ей словами "князь-барыни", разбойницы:
"Pardon, Lady, Virgin Blest!	Ты прости, пресвятая богородица,
To my sinful soul give rest; Not for myself the gold I take, I do it for my young son's sake."	Пожалей мою душеньку грешную. Не себя ради мир я грабила, А ведь ради сына единого!...
And Our Lady, good-natured, like grandmother, would pardon her, and say:	И богородица, добрая, как бабушка, простит её, скажет:
"Maroushka, Maroushka, of Tartar blood, For you, luckless one, 'neath the Cross I stood; Continue your journey and bear your load, And scatter your tears o'er the toilsome road. no	Эх ты, Марьюшка, кровь татарская, Ой ты, зла-беда христианская! А иди, ино, по своему пути И стезя твоя, и слеза твоя!
But with Russian people please do not meddle; Waylay the Mongol in the woods Or rob the Kalmuck of his goods."	Да не тронь хоть народа-то русского, По лесам ходи да мордву зори, По степям ходи, калмыка гони!...
Thinking of this story, I lived in it, as if it had been a dream. I was awakened by a trampling, a tumult, and howls from below in the sheds and in the yard. I looked out of the window and saw grandfather, Uncle Jaakov, and a man employed by the tavern-keeper the funny-looking bartender, Melyan pushing Uncle Michael through the wicker-gate into the street. He hit out, but they struck him on the arms, the back, and the neck with their hands, and then kicked him. In the end he went flying headlong through the gate, and landed in the dusty road.	Вспоминая эти сказки, я живу, как во сне, меня будит топот, возня, рёв внизу, в сенях, на дворе; высунувшись в окно, я вижу, как дед, дядя Яков и работник кабатчика, смешной черемисин Мельян, выталкивают из калитки на улицу дядю Михаила; он упирается, его бьют по рукам, в спину, шею, пинают ногами, и наконец он стремглав летит в пыль улицы.
The gate banged, the latch and the bolt rattled; all that remained of the fray was a much ill-used cap lying in the gateway, and all was quiet.	Калитка захлопнулась, гремит щеколда и запор; через ворота перекинули измятый картуз; стало тихо.
After lying still for a time, my uncle dragged himself to his feet, all torn and dishevelled, and picking up one of the cobblestones, hurled it at the gate with such a resounding clangor as might have been caused by a blow on the bottom of a cask.	Полежав немного, дядя приподнимается, весь оборванный, лохматый, берёт булыжник и мечет его в ворота; раздаётся гулкий удар, точно по дну бочки.

Shadowy people crept out of the tavern, shouting, cursing, gesticulating violently; heads were thrust out of the windows of the houses round; the street was alive with people, laughing and talking loudly.	Из кабака лезут тёмные люди, орут, храпят, размахивают руками; из окон домов высовываются человечьи головы - улица оживает, смеётся, кричит.
It was all like a story which aroused one's curiosity, but was at the same time unpleasant and full of horrors.	Все это тоже как сказка, любопытная, но неприятная, пугающая.
Suddenly the whole thing was obliterated; the voices died away, and every one disappeared from my sight.	И вдруг всё сотрётся, все замолчат, исчезнут.
On a box by the door sat grandmother, doubled up, motionless, hardly breathing. I went and stood close to her and stroked her warm, soft, wet cheeks, but she did not seem to feel my touch, as she murmured over and over again hoarsely:	...У порога, на сундуке, сидит бабушка, согнувшись, не двигаясь, не дыша; я стою пред ней и глажу её теплые, мягкие, мокрые щеки, но она, видимо, не чувствует этого и бормочет угрюмо:
"O God! have You no compassion left for me and my children"?	- Господи, али не хватило у тебя разума доброго на меня, на детей моих?
Lord! have mercy!"	Господи, помилуй...
It seems that grandfather had only lived in that house in Polevoi Street for a year from one spring to another yet during that time it had acquired an unpleasant notoriety. Almost every Sunday boys ran about our door, chanting gleefully:	Мне кажется, что в доме на Полевой улице дед жил не более года - от весны до весны, но и за это время дом приобрел шумную славу; почти каждое воскресенье к нашим воротам сбегались мальчишки, радостно оповещая улицу:
"There 's another row going on at the Kashmirins!"	- У Кашириных опять дерутся!
Uncle Michael generally put in an appearance in the evening and held the house in a state of siege all night, putting its occupants into a frenzy of fear: sometimes he was accompanied by two or three assistants repulsive-looking loafers of the lowest class. They used to make their way unseen from the causeway to the garden, and, once there, they indulged their drunken whims to the top of their bent, stripping the raspberry and currant bushes, and sometimes making a raid on the washhouse and breaking everything in it which could be broken washing-stools, benches, kettles smashing the stove, tearing up the flooring, and pulling down the framework of the door.	Обыкновенно дядя Михайло являлся вечером и всю ночь держал дом в осаде, жителей его в трепете; иногда с ним приходило двое-трое помощников, отбойных кунавинских мещан, они забирались из оврага в сад и хлопотали там во всю ширь пьяной фантазии, выдёргивая кусты малины и смородины; однажды они разнесли баню, переломав в ней всё, что можно было сломать: полок, скамьи, котлы для воды, а печь разметали, выломали несколько половиц, сорвали дверь, раму.
Grandfather, grim and mute, stood at the window listening to the noise made by these destroyers of his property; while grandmother, whose form could not be descried in the darkness, ran about the yard, crying in a voice of entreaty:	Дед, тёмный и немой, стоял у окна, вслушиваясь в работу людей, разорявших его добро; бабушка бегала где-то по двору, невидимая в темноте, и умоляюще взывала:
"Mischka! what are you thinking of? Mischka!"	- Миша, что ты делаешь, Миша!
For answer, a torrent of abuse in Russian, hideous as the ravings of a madman, was hurled at her from the garden by the brute, who was obviously ignorant of the meaning, and insensible to the effect of the words which he vomited forth.	Из сада в ответ ей летела идиотски гнусная русская ругань, смысл которой, должно быть, недоступен разуму и чувству скотов, изрыгающих ее.

I knew that I must not run after grandmother at such a time, and I was afraid to be alone, so I went down to grandfather's room; but directly he saw me, he cried:	За бабушкой не угнаться в эти часы, а без неё страшно; я спускаюсь в комнату деда, но он хрипит встречу мне:
"Get out! Curse you!"	- Вон, ан-нафема!
I ran up to the garret and looked out on the yard and garden from the dormer-window, trying to keep grandmother in sight. I was afraid that they would kill her, and I screamed, and called out to her, but she did not come to me; only my drunken uncle, hearing my voice, abused my mother in furious and obscene language.	Я бегу на чердак и оттуда через слуховое окно смотрю во тьму сада и двора, стараясь не упускать из глаз бабушку, боюсь, что её убьют, и кричу, зову. Она не идёт, а пьяный дядя, услыхав мой голос, дико и грязно ругает мать мою.
On one of these evenings grandfather was unwell, and as he uneasily moved his head, which was swathed in a towel, upon his pillow, he lamented shrilly:	Однажды в такой вечер дед был нездоров, лежал в постели и, перекатывая по подушке обвязанную полотенцем голову, крикливо жалобился:
"For this I have lived, and sinned, and heaped up riches!	- Вот оно, чего ради жили, грешили, добро копили!
If it were not for the shame and disgrace of it, I would call in the police, and let them be taken before the Governor tomorrow.	Кабы не стыд, не срам, позвать бы полицию, а завтра к губернатору...
But look at the dis grace!	Срамно!
What sort of parents are they who bring the law to bear on their children?	Какие же это родители полицией детей своих травят?
Well, there 's nothing for you to do but to lie still under it, old man!"	Ну, значит, лежи, старик.
He suddenly jumped out of bed, and went, staggeringly, to the window. Grandmother caught his arm:	Он вдруг спустил ноги с кровати, шатаясь пошёл к окну, бабушка подхватила его под руки:
"Where are you going?" she asked.	- Куда ты, куда?
"Light up!" he said, breathing hard.	- Зажги огонь! - задыхаясь, шумно всасывая воздух, приказал он.
When grandmother had lit the candle, he took the candlestick from her, and holding it close to him, as a soldier would hold a gun, he shouted from the window in loud, mocking tones:	А когда бабушка зажгла свечу, он в взял подсвечник в руки и, держа его пред собою, как солдат ружьё, закричал в окно насмешливо и громко:
"Hi, Mischka! You burglar! You mangy, mad cur!"	- Эй, Мишка, вор ночной, бешеный пёс шелудивый!
Instantly the top pane of glass was shattered to atoms, and half a brick fell on the table beside grandmother.	Тотчас же вдребезги разлетелось верхнее стекло окна и на стол около бабушки упала половинка кирпича.
"Why don't you aim straight?" shrieked grandfather hysterically.	- Не попал! - завыл дед и засмеялся или заплакал.
Grandmother just took him in her arms, as she would have taken me, and carried him back to bed, saying over and over again in a tone of terror:	Бабушка схватила его на руки, точно меня, и понесла на постель, приговаривая испуганно:
"What are you thinking of? What are you thinking of? May God forgive you!	- Что ты, что ты, Христос с тобою!

I can see that Siberia will be the end of this for him. But in his madness he can't realize what Siberia would mean."	Ведь эдак-то - Сибирь ему; ведь разве он поймёт, в ярости, чтО Сибирь!..
Grandfather moved his legs angrily, and sobbing dryly, said in a choked voice:	Дед дрыгал ногами и рыдал сухо, хрипуче:
"Let him kill me!"	- Пускай убьёт...
From outside came howls, and the sound of trampling feet, and a scraping at walls.	За окном рычало, топало, царапало стену.
I snatched the brick from the table and ran to the window with it, but grandmother seized me in time, and hurling it into a corner, hissed:	Я взял кирпич со стола, побежал к окну; бабушка успела схватить меня и, швырнув в угол, зашипела:
"You little devil!"	- Ах ты, окаянный...
Another time my uncle came armed with a thick stake, and broke into the vestibule of the house from the yard by breaking in the door as he stood on the top of the dark flight of steps. However, grandfather was waiting for him on the other side, stick in hand, with two of his tenants armed with clubs, and the tall wife of the innkeeper holding a rolling-pin in readiness. Grandmother came softly behind them, murmuring in tones of earnest entreaty:	В другой раз дядя, вооружённый толстым колом, ломился со двора в сени дома, стоя на ступенях чёрного крыльца и разбивая дверь, а за дверью его ждали дедушка, с палкой в руках, двое постояльцев, с каким-то дрекольем, и жена кабатчика, высокая женщина, со скалкой; сзади их топталась бабушка, умоляя:
"Let me go to him!	- Пустите вы меня к нему!
Let me have one word with him!"	Дайте слово сказать...
Grandfather was standing with one foot thrust forward like the man with the spear in the picture called	Дед стоял, выставив ногу вперёд, как мужик с рогатиной на картине
"The Bear Hunt." When grandmother ran to him, he said nothing, but pushed her away by a movement of his elbow and his foot.	"Медвежья охота"; когда бабушка подбегала к нему, он молча толкал её локтем и ногою.
All four were standing in formidable readiness. Hanging on the wall above them was a lantern which cast an unflattering, spasmodic light on their countenances. I saw all this from the top staircase, and I was wishing all the time that I could fetch grandmother to be with me up there.	Все четверо стояли, страшно приготовившись; над ними на стене горел фонарь, нехорошо, судорожно освещая их головы; я смотрел на всё это с лестницы чердака, и мне хотелось увести бабушку вверх.
My uncle had carried out the operation of breaking in the door with vigor and success. It had slipped out of its place and was ready to spring out of the upper hinge the lower one was already broken away and jangled discordantly.	Дядя ломал дверь усердно и успешно, она ходуном ходила, готовая соскочить с верхней петли,- нижняя была уже отбита и противно звякала.
Grandfather spoke to his companions-in-arms in a voice which repeated the same jarring sound:	Дед говорил соратникам своим тоже каким-то звякающим голосом:
"Go for his arms and legs, but let his silly head alone, please."	- По рукам бейте, по ногам, пожалуйста, а по башке не надо...

In the wall, at the side of the door, there was a little window, through which you could just put your head. Uncle had smashed the panes, and it looked, with the splinters sticking out all round it, like some one's black eye.	Рядом с дверью в стене было маленькое окошко -только голову просунуть, дядя уже вышиб стекло из него, и оно, утыканное осколками, чернело, точно выбитый глаз.
To this window grandmother rushed, and putting her hand through into the yard, waved it warningly as she cried:	Бабушка бросилась к нему, высунула руку на двор и, махая ею, закричала:
"Mischka! For Christ's sake go away; they will tear you limb from limb. Do go away!" u6	- Миша, Христа ради уйди! Изувечат тебя, уйди!
He struck at her with the stake he was holding. A broad object could be seen distinctly to pass the window and fall upon her hand, and following on this grandmother herself fell; but even as she lay on her back she managed to call out:	Он ударил её колом по руке; было видно, как, скользнув мимо окна, на руку ей упало что-то широкое, а вслед за этим и сама бабушка осела, опрокинулась на спину, успев еще крикнуть:
"Mischka! Mi i schka! Run!"	- Миш-ша, беги...
"Mother, where are you?" bawled grandfather in a terrific voice.	- А, мать? - страшно взвыл дед.
The door gave way, and framed in the black lintel stood my uncle; but a moment later he had been hurled, like a lump of mud off a spade, down the steps.	Дверь распахнулась, в чёрную дыру её вскочил дядя и тотчас, как грязь лопатой, был сброшен с крыльца.
The wife of the innkeeper carried grandmother to grandfather's room, to which he soon followed her, asking morosely:	Кабатчица отвела бабушку в комнату деда; скоро и он явился туда, угрюмо подошёл к бабушке.
"Any bones broken?"	- Кость цела?
"Och! I should think every one of them was broken," replied grandmother, keeping her eyes closed.	- Ох, переломилась, видно,- сказала бабушка, не открывая глаз.
"What have you done with him'? What have you done with him?"	- А с ним что сделали, с ним?
"Have some sense!" exclaimed grandfather sternly.	- Уймись! - строго крикнул дед.
"Do you think I am a wild beast"?	- Зверь, что ли, я?
He is lying in the cellar bound hand and foot, and I 've given him a good drenching with water.	Связали, в сарае лежит. Водой окатил я его...
I admit it was a bad thing to do; but who caused the whole trouble?"	Ну, зол! В кого бы это?
Grandmother groaned.	Бабушка застонала.
"I have sent for the bone-setter. Try and bear it till he comes," said grandfather, sitting beside her on the bed.	- За костоправкой я послал,- ты потерпи! - сказал дед, присаживаясь к ней на постель.
"They are ruining us, Mother and in the shortest time possible."	- Изведут нас с тобою, мать; раньше сроку изведут!
"Give them what they ask for then."	- Отдай ты им все...
"What about Varvara?"	- А Варвара ?

They discussed the matter for a long time grandmother quietly and pitifully, and grandfather in loud and angry tones.	Они говорили долго; бабушка - тихо и жалобно, он - крикливо, сердито.
Then a little, humpbacked old woman came, with an enormous mouth, extending from ear to ear; her lower jaw trembled, her mouth hung open like the mouth of a fish, and a pointed nose peeped over her upper lip.	Потом пришла маленькая старушка, горбатая, с огромным ртом до ушей; нижняя челюсть у неё тряслась, рот был открыт, как у рыбы, и в него через верхнюю губу заглядывал острый нос.
Her eyes were not visible. She hardly moved her feet as her crutches scraped along the floor, and she carried in her hand a bundle which rattled.	Глаз её было не видно; она едва двигала ногами, шаркая по полу клюкою, неся в руке какой-то гремящий узелок.
It seemed to me that she had brought death to grandmother, and darting at her I yelled with all my force:	Мне показалось, что это пришла бабушкина смерть; я подскочил к ней и заорал во всю силу:
"Go away!"	- Пошла вон!
Grandfather seized me, not too gently, and, looking very cross, carried me to the attic	Дед неосторожно схватил меня и весьма нелюбезно отнёс на чердак...
Chapter VII	VII
I WAS not long in grasping the fact that there was one God for grandfather and another for grandmother.	Я очень рано понял, что у деда - один бог, а у бабушки - другой.
The frequency with which this difference was brought to my notice made it impossible to ignore it. Sometimes grandmother woke up in the morning and sat a long while on the bed combing her wonderful hair. Holding her head firmly, she would draw the comb with its jagged teeth through every thread of that black, silky mane, whispering the while, not to wake me:	Бывало - проснётся бабушка, долго, сидя на кровати, чешет гребнем свои удивительные волосы, дёргает головою, вырывает, сцепив зубы, целые пряди длинных чёрных шелковинок и ругается шёпотом, чтоб не разбудить меня:
"Bother you!	- А, пострели вас!
The devil take you for sticking together like this!"	Колтун вам, окаянные...
When she had thus taken all the tangles out, she quickly wove it into a thick plait, washed in a hurry, with many angry tossings of her head, and without washing away the signs of irritation from her large face, which was creased by sleep, she placed herself before the icon and began her real morning ablutions, by which her whole being was instantly refreshed.	Кое-как распутав их, она быстро заплетает толстые косы, умывается наскоро, сердито фыркая, и, не смыв раздражения с большого, измятого сном лица, встаёт перед иконами,- вот тогда и начиналось настоящее утреннее омовение, сразу освежавшее всю её.
She straightened her crooked back, and raising her head, gazed upon the round face of Our Lady of Kazan, and after crossing herself reverently, said in a loud, fierce whisper:	Выпрямив сутулую спину, вскинув голову, ласково глядя на круглое лицо Казанской божией матери, она широко, истово крестилась и шумно, горячо шептала:
"Most Glorious Virgin! Take me under thy protection this day, dear Mother."	- Богородица преславная, подай милости твоея на грядущий день, матушка!
Having made a deep obeisance, she straightened her back with difficulty, and then went on whispering ardently, and with deep feeling:	Кланялась до земли, разгибала спину медленно и снова шептала всё горячей и умилённее:
"Source of our Joy! Stainless Beauty! Apple tree in bloom!"	- Радости источник, красавица пречистая, яблоня во цвету!..

Every morning she seemed to find fresh words of praise; and for that reason I used to listen to her prayers with strained attention.	Она почти каждое утро находила новые слова хвалы, и это всегда заставляло меня вслушиваться в молитву её с напряженным вниманием.
"Dear Heart, so pure, so heavenly!	- Сердечушко моё чистое, небесное!
My Defense and my Refuge! Golden Sun! Mother of God! Guard me from temptation; grant that I may do no one harm, and may not be offended by what others do to me thoughtlessly."	Защита моя и покров, солнышко золотое, мати господня, охрани от наваждения злого, не дай обидеть никого, и меня бы не обижали зря!
With her dark eyes smiling, and a general air of rejuvenation about her, she crossed herself again, with that slow and ponderous movement of her hand.	С улыбкой в тёмных глазах и как будто помолодевшая, она снова крестилась медленными движениями тяжёлой руки.
"Jesus Christ, Son of God, have mercy on me, a sinner, for Thy Mother's sake!"	- Исусе Христе, сыне божий, буди милостив ко мне, грешнице, матери твоея ради...
Her prayers were always non-liturgical, full of sincere praise, and very simple.	Всегда её молитва была акафистом, хвалою искренней и простодушной.
She did not pray long in the mornings because she had to get the samovar ready, for grandfather kept no servants, and if the tea was not made to the moment, he used to give her a long and furious scolding.	Утром она молилась недолго; нужно было ставить самовар,- прислугу дед уже не держал; если бабушка опаздывала приготовить чай к сроку, установленному им, он долго и сердито ругался.
Sometimes he was up before her, and would come up to the attic. Finding her at prayer, he would stand for some minutes listening to her, contemptuously curling his thin, dark lips, and when he was drinking his tea, he would growname = "note"	Иногда он, проснувшись раньше бабушки, всходил на чердак и, заставая её за молитвой, слушал некоторое время её шёпот, презрительно кривя тонкие, тёмные губы, а за чаем ворчал:
"How often have I taught you how to say your prayers, blockhead. But you are always mumbling some nonsense, you heretic!	- Сколько я тебя, дубовая голова, учил, как надобно молиться, а ты всё своё бормочешь, еретица!
I can't think why God puts up with you."	Как только терпит тебя господь!
"He understands," grandmother would reply confidently, "what we don't say to Him. He looks into everything."	- Он поймёт,- уверенно отвечала бабушка. - Ему что ни говори - он разберёт...
"You cursed dullard!	- Чуваша проклятая!
U u ugh, you!" was all he said to this.	Эх вы-и...
Her God was with her all day; she even spoke to the animals about Him.	Её бог был весь день с нею, она даже животным говорила о нём.
Evidently this God, with willing submission, made Himself subject to all creatures to men, dogs, bees, and even the grass of the field; and He was impartially kind and accessible to every one on earth.	Мне было ясно, чти этому богу легко и покорно подчиняется всё: люди, собаки, птицы, пчёлы и травы; он ко всему на земле был одинаково добр, одинаково близок.
Once the petted cat belonging to the innkeeper's wife an artful, pretty, coaxing creature, smoke-colored with golden eyes caught a starling in the garden. Grandmother took away the nearly exhausted bird and punished the cat, crying:	Однажды балованный кот кабатчицы, хитрый сластёна и подхалим, дымчатый, золотоглазый, любимец всего двора, притащил из сада скворца; бабушка отняла измученную птицу и стала упрекать кота:
"Have you no fear of God, you spiteful wretch?"	- Бога ты не боишься, злодей подлый!

The wife of the innkeeper and the porter laughed at these words, but she said to them angrily:	Кабатчица и дворник посмеялись над этими словами, но бабушка гневно закричала на них:
"Do you think that animals don't understand about God?	Думаете - скоты бога не понимают?
All creatures understand about Him better than you do, you heartless things!"	Всякая тварь понимает это не хуже вас, безжалостные...
When she harnessed Sharapa, who was growing fat and melancholy, she used to hold a conversation with him.	Запрягая ожиревшего, унылого Шарапа, она беседовала с ним:
"Why do you look so miserable, toiler of God? Why?	- Что ты скучен, богов работник, а?
You are getting old, my dear, that's what it is."	Старенький ты...
And the horse would sigh and toss his head.	Конь вздыхал, мотая головою.
And yet she did not utter the name of God as frequently as grandfather did.	И всё-таки имя божие она произносила не так часто, как дед.
Her God was quite com prehensible to me, and I knew that I must not tell lies in His presence; I should be ashamed to do so.	Бабушкин бог был понятен мне и не страшен, но пред ним нельзя было лгать, стыдно.
The thought of Him produced such an invincible feeling of shame, that I never lied to grandmother.	Он вызывал у меня только непобедимый стыд, и я никогда не лгал бабушке.
It would be simply impossible to hide anything from this good God; in fact, I had not even a wish to do so.	Было просто невозможно скрыть что-либо от этого доброго бога. и, кажется, даже не возникало желания скрывать.
One day the innkeeper's wife quarreled with grandfather and abused him, and also grandmother, who had taken no part in the quarrel; nevertheless she abused her bitterly, and even threw a carrot at her.	Однажды кабатчица, поссорившись с дедом, изругала заодно с ним и бабушку, не принимавшую участия в ссоре, изругала злобно и даже бросила в неё морковью.
"You are a fool, my good woman," said grandmother very quietly; but I felt the insult keenly, and resolved to be revenged on the spiteful creature.	- Ну, и дура вы, сударыня моя,- спокойно сказала ей бабушка, а я жестоко обиделся и решил отомстить злодейке.
For a long time I could not make up my mind as to the best way to punish this sandy-haired, fat woman, with two chins and no eyes to speak of.	Я долго измышлял, чем бы уязвить больнее эту рыжую толстую женщину с двойным подбородком и без глаз.
From my own experience of feuds between people living together, I knew that they avenged themselves on one another by cutting off the tails of their enemy's cat, by chasing his dogs, by killing his cocks and hens, by creeping into his cellar in the night and pouring kerosene over the cabbages and cucumbers in the tubs, and letting the kvass run out of the barrels; but nothing of this kind appealed to me. I wanted something less crude, and more terrifying.	По наблюдениям моим над междоусобицами жителей я знал, что они, мстя друг другу за обиды, рубят хвосты кошкам, травят собак, убивают петухов и кур или, забравшись ночью в погреб врага, наливают керосин в кадки с капустой и огурцами, выпускают квас из бочек, но - всё это мне не нравилось, нужно было придумать что-нибудь более внушительное и страшное.
At last I had an idea. I lay in wait for the inn-keeper's wife, and as soon as she went down to the cellar, I shut the trap door on her, fastened it, danced a jig on it, threw the key on to the roof, and rushed into the kitchen where grandmother was busy cooking.	Я придумал: подстерег, когда кабатчица спустилась в погреб, закрыл над ней творило, запер его, сплясал на нём танец мести и, забросив ключ на крышу, стремглав прибежал в кухню, где стряпала бабушка.

At first she could not understand why I was in such an ecstasy of joy, but when she had grasped the cause, she slapped me on that part of my anatomy provided for the purpose, dragged me out to the yard, and sent me up to the roof to find the key.	Она не сразу поняла мой восторг, а поняв, нашлёпала меня, где подобает, вытащила на двор и послала на крышу за ключом.
I gave it to her with reluctance, astonished at her asking for it, and ran away to a corner of the yard, whence I could see how she set the captive free, and how they laughed together in a friendly way as they crossed the yard.	Удивлённый её отношением, я молча достал ключ и, убежав в угол двора, смотрел оттуда, как она освобождала пленную кабатчицу и как обе они, дружелюбно посмеиваясь, идут по двору.
"I'll pay you for this!" threatened the innkeeper's wife, shaking her plump fist at me; but there was a good-natured smile on her eyeless face.	- Я-а тебя,- погрозила мне кабатчица пухлым кулаком, но её безглазое лицо добродушно улыбалось.
Grandmother dragged me back to the kitchen by the collar.	А бабушка взяла меня за шиворот, привела в кухню и спросила:
"Why did you do that?" she asked.	- Это ты зачем сделал?
"Because she threw a carrot at you."	- Она в тебя морковью кинула...
"That means that you did it for me?	- Значит, это ты из-за меня?
Very well!	Так!
This is what I will do for you I will horsewhip you and put you amongst the mice under the oven.	Вот я тебя, брандахлыст, мышам в подпечек суну, ты и очнёшься!
A nice sort of protector you are! 'Look at a bubble and it will burst directly.'	Какой защитник - взгляньте на пузырь, а то сейчас лопнет!
If I were to tell grandfather he would skin you.	Вот скажу дедушке - он те кожу-то спустит!
Go up to the attic and learn your lesson."	Ступай на чердак, учи книгу...
She would not speak to me for the rest of the day, but before she said her prayers that night she sat on the bed and uttered these memorable words in a very impressive tone:	Целый день она не разговаривала со мною, а вечером, прежде чем встать на молитву, присела на постель и внушительно сказала памятные слова:
"Now, Lenka, my darling, you must keep yourself from meddling with the doings of grown-up persons.	- Вот что, Лёнька, голуба душа, ты закажи себе это: в дела взрослых не путайся!
Grown-up people are given responsibilities and they have to answer for them to God; but it is not so with you yet; you live by a child's conscience.	Взрослые - люди порченые; они богом испытаны, а ты ещё нет, и живи детским разумом.
Wait till God takes possession of your heart, and shows you the work you are to do, and the way you are to take. Do you understand?	Жди, когда господь твоего сердца коснётся, дело твоё тебе укажет, на тропу твою приведёт,- понял?
It is no business of yours to decide who is to blame in any matter.	А кто в чём виноват - это дело не твоё.
God judges, and punishes; that is for Him, not for us."	Господу судить и наказывать. Ему, а - не нам!
She was silent for a moment while she took a pinch of snuff; then, half-closing her right eye, she added:	Она помолчала, понюхала табаку и, прищурив правый глаз, добавила:
"Why, God Himself does not always know where the fault lies."	- Да поди-ка и сам-от господь не всегда в силе понять, где чья вина...

"Doesn't God know everything?" I asked in astonishment.	- Разве бог не всё знает? - спросил я, удивлённый, я она тихонько и печально ответила:
"If He knew everything, a lot of things that are done would not be done.	- Кабы всё-то знал, так бы многого поди люди-то не делали бы.
It is as if He, the Father, . looks and looks from Heaven at the earth, and sees how often we weep, how often we sob, and says:	Он, чай, батюшка, глядит-глядит с небеси-то на землю, на всех нас, да в иную минуту как восплачет, да как возрыдает:
'My people, my dear people, how sorry I am for you!'	"Люди вы мои, люди, милые мои люди! Ох, как мне вас жалко!"
She was crying herself as she spoke; and drying her wet cheeks, she went into the corner to pray.	Она сама заплакала и, не отирая мокрых щёк, отошла в угол молиться.
From that time her God became still closer and still more comprehensible to me.	С той поры её бог стал ещё ближе и понятней мне.
Grandfather, in teaching me, also said that God was a Being Omnipresent, Omniscient, All-seeing, the kind Helper of people in all their affairs; but he did not pray like grandmother.	Дед, поучая меня, тоже говорил, что бог -существо вездесущее, всеведущее, всевидящее, добрая помощь людям во всех делах, но молился он не так, как бабушка.
In the morning, before going to stand before the icon, he took a long time washing himself; then, when he was fully dressed, he carefully combed his sandy hair, brushed his beard, and looking at himself in the mirror, saw that his shirt sat well, and tucked his black cravat into his waistcoat after which he advanced cautiously, almost stealthily, to the icon.	Утром, перед тем как встать в угол к образам, он долго умывался, потом, аккуратно одетый, тщательно причёсывал рыжие волосы, оправлял бородку и, осмотрев себя в зеркало, одёрнув рубаху, заправив черную косынку за жилет, осторожно, точно крадучись, шёл к образам.
He always stood on one particular board of the parquet floor, and with an expression in his eyes which made them look like the eyes of a horse, he stood in silence for a minute, with bowed head, and arms held straight down by his sides in soldier fashion; then, upright, and slender as a nail, he began impressively:	Становился он всегда на один и тот же сучок половицы, подобный лошадиному глазу, с минуту стоял молча, опустив голову, вытянув руки вдоль тела, как солдат. Потом, прямой и тонкий, внушительно говорил:
"In the name of the Father, and of the Son, and of the Holy Ghost."	- "Во имя отца и сына и святаго духа!"
After these words it always seemed to me that the room became extraordinarily quiet; the very flies seemed to buzz cautiously.	Мне казалось, что после этих слов в комнате наступала особенная тишина,- даже мухи жужжат осторожнее.
There he stood, with his head thrown back, his eyebrows raised and bristling, his golden beard sticking out horizontally, and recited the prayers, in a firm tone, as if he were repeating a lesson, and with a voice which was very distinct and very imperious.	Он стоит, вздернув голову; брови у него приподняты, ощетинились, золотистая борода торчит горизонтально; он читает молитвы твёрдо, точно отвечая урок: голос его звучит внятно и требовательно.
"It will be useless when the Judge comes, and every action is laid bare "	- "Напрасно судия приидет, и коегождо деяния обнажатся..."
Striking himself lightly on the breast, he prayed fervently:	Не шибко бьёт себя по груди кулаком и настойчиво просит:
"To Thee alone can sinners come. Oh, turn Thy face away from my misdeeds."	- "Тебе единому согреших,- отврати лице твоё от грех моих..."

He recited the "I believe," using the prescribed words only; and all the while his right leg quivered, as if it were noiselessly keeping time with his prayers, and his whole form, straining towards the icon, seemed to become taller, leaner, and drier so clean he was, so neat, and so persistent in his demands.	Читает "Верую", отчеканивая слова; правая нога его вздрагивает, словно бесшумно притопывая в такт молитве; весь он напряжённо тянется к образам, растёт и как бы становится всё тоньше, суше, чистенький такой, аккуратный и требующий:
"Heavenly Physician, heal my soul of its long-lived passions.	- "Врача родшая, уврачуй души моея многолетние страсти!
To thee, Holy Virgin, I cry from my heart; to thee I offer myself with fervor."	Стенания от сердца приношу ти непрестанно, усердствуй, владычице!"
And with his green eyes full of tears he wailed loudly:	И громко взывает, со слезами на зелёных глазах:
"Impute to me, my God, faith instead of works, and be not mindful of deeds which can by no means justify me!"	- "Вера же вместо дел да вменится мне, боже мой, да не взыщеши дел, отнюдь оправдывающих мя!"
Here he crossed himself frequently at intervals, tossing his head as if he were about to butt at something, and his voice became squeaky and cracked.	Теперь он крестится часто, судорожно, кивает головою, точно бодаясь, голос его взвизгивает и всхлипывает.
Later, when I happened to enter a synagogue, I realized that grandfather prayed like a Jew.	Позднее, бывая в синагогах, я понял, что дед молился, как еврей.
By this time the samovar would have been snorting on the table for some minutes, and a hot smell of rye-cakes would be floating through the room.	Уже самовар давно фыркает на столе, по комнате плавает горячий запах ржаных лепёшек с творогом,- есть хочется!
Grandmother, frowning, strolled about, with her eyes on the floor; the sun looked cheerfully in at the window from the garden, the dew glistened like pearls on the trees, the morning air was deliciously perfumed by the smell of dill, and currant-bushes, and ripening apples, but grandfather went on with his prayers quavering and squeaking.	Бабушка хмуро прислонилась к притолоке и вздыхает, опустив глаза в пол; в окно из сада смотрит весёлое солнце, на деревьях жемчугами сверкает роса, утренний воздух вкусно пахнет укропом, смородиной, зреющими яблоками, а дед всё ещё молится, качается, взвизгивает:
"Extinguish in me the flame of passion, for I am in misery and accursed."	- "Погаси пламень страстей моих, яко нищ есмь и окаянен!"
I knew all the morning prayers by heart, and even in my dreams I could say what was to come next, and I followed with intense interest to hear if he made a mistake or missed out a word which very seldom happened; but when it did, it aroused a feeling of malicious glee in me.	Я знаю на память все молитвы утренние и все на сон грядущий,- знаю и напряжённо слежу: не ошибётся ли дед, не пропустит ли хоть слово? Это случалось крайне редко и всегда возбуждало у меня злорадное чувство.
When he had finished his prayers, grandfather used to say	Кончив молиться, дед говорил мне и бабушке:
"Good morning!" to grandmother and me, and we returned his greeting and sat down to table.	- Здравствуйте! Мы кланялись и наконец садились за стол.
Then I used to say to him:	Тут я говорил деду:
"You left out a word this morning."	- А ты сегодня "довлеет" пропустил!
"Not really?" grandfather would say with an uneasy air of incredulity.	- Врёшь? - беспокойно и недоверчиво спрашивает он.
"Yes.	- Уж пропустил!

You should have said,	Надо:
'This, my Faith, reigns supreme,' but you did not say 'reigns.' '	"Но та вера моя да довлеет вместо всех", а ты и не сказал "довлеет".
"There now!" he would exclaim, much perturbed, and blinking guiltily.	- На ко вот! - восклицает он, виновато мигая глазами.
Afterwards he would take a cruel revenge on me for pointing out his mistake to him; but for the moment, seeing how disturbed he was, I was able to enjoy my triumph.	Потом он чем-нибудь горько отплатит мне за это указание, не пока, видя его смущённым, я торжествую.
One day grandmother said to him jokingly:	Однажды бабушка шутливо сказала:
"God must get tired of listening to your prayers, Father. You do nothing but insist on the same things over and over again."	- А скушно поди-ка богу-то слушать моленье твоё, отец,- всегда ты твердишь одно да всё то же.
"What 's that?" he drawled in an ominous voice. "What are you nagging about now?"	- Чего-о это? - зловеще протянул он - Чего ты мычишь?
"I say that you do not offer God so much as one little word from your own heart, so far as I can hear."	- Говорю, от своей-то души ни словечка господу не подаришь ты никогда, сколько я ни слышу!
He turned livid, and quivering with rage, jumped up on his chair and threw a dish at her head, yelping with a sound like that made by a saw on a piece of wood:	Он побагровел, затрясся и, подпрыгнув на стуле, бросил блюдечко в голову ей, бросил и завизжал, как пила на сучке:
"Take that, you old hag!"	- Вон, старая ведьма!
When he spoke of the omnipotence of God, he always emphasized its cruelty above every other attribute. "Man sinned, and the Flood was sent; sinned again, and his towns were destroyed by fire; then God punished people by famine and plague, and even now He is always holding a sword over the earth a scourge for sinners.	Рассказывая мне о необоримой силе божией, он всегда и прежде всего подчёркивал её жестокость: вот, согрешили люди и - потоплены, ещё согрешили и - сожжены, разрушены города их; вот бог наказал людей голодом и мором, и всегда он - меч над землёю, бич грешникам.
All who have wilfully broken the commandments of God will be punished by sorrow and ruin." And he emphasized this by rapping his fingers on the table.	- Всяк, нарушающий непослушанием законы божии, наказан будет горем и погибелью! -постукивая костями тонких пальцев по столу, внушал он.
It was hard for me to believe in the cruelty of God, and I suspected grandfather of having made it all up on purpose to inspire me with fear not of God but of himself; so I asked him frankly:	Мне было трудно поверить в жестокость бога. Я подозревал, что дед нарочно придумывает всё это, чтобы внушить мне страх не пред богом, а пред ним. И я откровенно спрашивал его:
"Are you saying all this to make me obey you?"	- Это ты говоришь, чтобы я слушался тебя?
And he replied with equal frankness:	А он так же откровенно отвечал:
"Well, perhaps I am.	- Ну, конешно!
Do you mean to disobey me again?"	Ещё бы не слушался ты?!
"And how about what grandmother says?"	- А как же бабушка?
"Don't you believe the old fool!" he admonished me sternly.	- Ты ей, старой дуре, не верь! - строго учил он.
"From her youth she has always been stupid, illiterate, and unreasonable.	- Она смолоду глупа, она безграмотна и безумна.

I shall tell her she must not dare to talk to you again on such an important matter.	Я вот прикажу ей, чтобы не смела она говорить с тобой про эти великие дела!
Tell me, now how many companies of angels are there?"	Отвечай мне: сколько есть чинов ангельских?
I gave the required answer, and then I asked:	Я отвечал и спрашивал:
"Are they limited companies'?"	- А кто такие чиновники?
"Oh, you scatterbrain!" he laughed, covering his eyes and biting his lips.	- Эк тебя мотает! - усмехался он, пряча глаза, и, пожевав губами, объяснял неохотно:
"What have companies to do with God . . . they belong to life on earth . . . they are founded to set the laws at naught."	- Это бога не касаемо, чиновники, это -человеческое! Чиновник суть законоед, он законы жрёт.
"What are laws?"	- Какие законы?
"Laws!	- Законы?
Well, they are really derived from custom," the old man explained, with pleased alacrity; and his intelligent, piercing eyes sparkled.	Это значит - обычаи,- веселее и охотнее говорил старик, поблескивая умными, колючими глазами.
"People living together agree amongst themselves 'Such and such is our best course of action; we will make a custom of it a rule'; finally it becomes a law.	- Живут люди, живут и согласятся: вот эдак -лучше всего, это мы и возьмём себе за обычай, поставим правилом, законом!
For example, before they begin a game, children will settle amongst themselves how it is to be played, and what rules are to be observed.	Примерно: ребятишки, собираясь играть, уговариваются, как игру вести, в каком порядке.
Laws are made in the same way."	Ну, вот уговор этот и есть закон!
"And what have companies to do with laws'?"	- А чиновники?
"Why, they are like an impudent fellow; they come along and make the laws of no account."	- А чиновник озорнику подобен, придёт и все законы порушит.
"But why?"	- Зачем?
"Ah! that you would not understand," he replied, knitting his brows heavily; but afterwards, as if in explanation, he said:	- Ну, этого тебе не понять! - строго нахмурясь, говорит он и снова внушает:
"All the actions of men help to work out God's plans.	- Надо всеми делами людей - господь!
Men desire one thing, but He wills something quite different.	Люди хотят одного, а он другого.
Human institutions are never lasting. The Lord blows on them, and they fall into dust and ashes."	Всё человечье - непрочно, дунет господь,- и всё во прах, в пыль!
I had reason for being interested in "companies," so I went on inquisitively:	У меня было много причин интересоваться чиновниками, и я допытывался:
"But what does Uncle Jaakov mean when he sings:	- А вон дядя Яков поёт:
"The Angels bright For God will fight, But Satan's slaves Are companies"?	Светлы ангелы - божии чины, А чиновники -холопи сатаны!
Grandfather raised his hand to his beard, thus hiding his mouth, and closed his eyes.	Дед приподнял ладонью бородку, сунул её в рот и закрыл глаза.

His cheeks quivered, and I guessed that he was laughing inwardly.	Щёки у него дрожали. Я понял, что он внутренне смеётся.
"Jaakov ought to have his feet tied together and be thrown into the water," he said.	- Связать бы вас с Яшкой по ноге да пустить по воде! - сказал он.
"There was no necessity for him to sing or for you to listen to that song.	Песен этих ни ему петь, ни тебе слушать не надобно.
It is nothing but a silly joke which is current in Kalonga a piece of schismatical, heretical nonsense."	Это - кулугурские шутки, раскольниками придумано, еретиками.
And looking, as it were, through and beyond me, he murmured thoughtfully:	И, задумавшись, устремив глаза куда-то через меня, он тихонько тянул:
"U u ugh, you!"	- Эх вы-и...
But though he had set God over mankind, as a Being to be very greatly feared, none the less did he, like grandmother, invoke Him in all his doings.	Но, ставя бога грозно и высоко над людьми, он, как и бабушка, тоже вовлекал его во все свои дела,- и его и бесчисленное множество святых угодников.
The only saints grandmother knew were Nikolai, Yowry, Frola, and Lavra, who were full of kindness and sympathy with human-nature, and went about in the villages and towns sharing the life of the people, and regulating all their concerns; but grandfather's saints were nearly all males, who cast down idols, or defied the Roman emperors, and were tortured, burned or flayed alive in consequence.	Бабушка же как будто совсем не знала угодников, кроме Николы, Юрия, Фрола и Лавра, хотя они тоже были очень добрые и близкие людям: ходили по деревням и городам, вмешиваясь в жизнь людей, обладая всеми свойствами их. Дедовы же святые были почти все мученики, они свергали идолов, спорили с римскими царями, и за это их пытали, жгли, сдирали с них кожу.
Sometimes grandfather would say musingly:	Иногда дед мечтал:
"If only God would help me to sell that little house, even at a small profit, I would make a public thanksgiving to St. Nicholas."	- Помог бы господь продать домишко этот, хоть с пятьюстами пользы отслужил бы я молебен Николе Угоднику!
But grandmother would say to me, laughingly:	Бабушка, посмеиваясь, говорила мне:
"That's just like the old fool! Does he think St. Nicholas will trouble himself about selling a house"? Hasn't our little Father Nicholas something better to do?"	- Так ему, старому дураку, Никола и станет дома продавать,- нет у него, Николы-батюшки, никакого дела лучше-то!
I kept by me for many years a church calendar which had belonged to grandfather, containing several inscriptions in his handwriting. Amongst others, opposite the day of Joachim and Anne, was written in red ink, and very upright characters:	У меня долго хранились дедовы святцы, с разными надписями его рукою, в них, между прочим, против дня Иоакима и Анны было написано рыжими чернилами и прямыми буквами:
"My benefactors, who averted a calamity."	"Избавили от беды, милостивци".
I remember that "calamity." In his anxiety about the maintenance of his very unprofitable children, grandfather set up as a money-lender, and used to receive articles in pledge secretly.	Я помню эту "беду": заботясь о поддержке неудавшихся детей, дедушка стал заниматься ростовщичеством, начал тайно принимать вещи в заклад.
Some one laid an information against him, and one night the police came to search the premises.	Кто-то донёс на него, и однажды ночью нагрянула полиция с обыском.