Белый Клык - английский и русский параллельные тексты

Джек Лондон. Белый Клык

WHITE FANG	Джек Лондон. Белый Клык
PART I	* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
CHAPTER I-THE TRAIL OF THE MEAT	ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПОГОНЯ ЗА ДОБЫЧЕЙ
Dark spruce forest frowned on either side the frozen waterway.	Темный еловый лес стоял, нахмурившись, по обоим берегам скованной льдом реки.
The trees had been stripped by a recent wind of their white covering of frost, and they seemed to lean towards each other, black and ominous, in the fading light.	Недавно пронесшийся ветер сорвал с деревьев белый покров инея, и они, черные, зловещие, клонились друг к другу в надвигающихся сумерках.
A vast silence reigned over the land.	Глубокое безмолвие царило вокруг.
The land itself was a desolation, lifeless, without movement, so lone and cold that the spirit of it was not even that of sadness.	Весь этот край, лишенный признаков жизни с ее движением, был так пустынен и холоден, что дух, витающий над ним, нельзя было назвать даже духом скорби.
There was a hint in it of laughter, but of a laughter more terrible than any sadness-a laughter that was mirthless as the smile of the sphinx, a laughter cold as the frost and partaking of the grimness of infallibility.	Смех, но смех страшнее скорби, слышался здесь -- смех безрадостный, точно улыбка сфинкса, смех, леденящий своим бездушием, как стужа.
It was the masterful and incommunicable wisdom of eternity laughing at the futility of life and the effort of life.	Это извечная мудрость -- властная, вознесенная над миром -- смеялась, видя тщету жизни, тщету борьбы.
It was the Wild, the savage, frozen-hearted Northland Wild.	Это была глушь -- дикая, оледеневшая до самого сердца Северная глушь.
But there was life, abroad in the land and defiant.	И все же что-то живое двигалось в ней и бросало ей вызов.
Down the frozen waterway toiled a string of wolfish dogs.	По замерзшей реке пробиралась упряжка ездовых собак.
Their bristly fur was rimed with frost. Their breath froze in the air as it left their mouths, spouting forth in spumes of vapour that settled upon the hair of their bodies and formed into crystals of frost.	Взъерошенная шерсть их заиндевела на морозе, дыхание застывало в воздухе и кристаллами оседало на шкуре.
Leather harness was on the dogs, and leather traces attached them to a sled which dragged along behind.	Собаки были в кожаной упряжи, и кожаные постромки шли от нее к волочившимся сзади саням.
The sled was without runners. It was made of stout birch-bark, and its full surface rested on the snow.	Сани без полозьев, из толстой березовой коры, всей поверхностью ложились на снег.
The front end of the sled was turned up, like a scroll, in order to force down and under the bore of soft snow that surged like a wave before it.	Передок их был загнут кверху, как свиток, чтобы приминать мягкие снежные волны, встававшие им навстречу.
On the sled, securely lashed, was a long and narrow oblong box.	На санях стоял крепко притороченный узкий, продолговатый ящик.
There were other things on the sled-blankets, an axe, and a coffee-pot and frying-pan; but prominent, occupying most of the space, was the long and narrow oblong box.	Были там и другие вещи: одежда, топор, кофейник, сковорода; но прежде всего бросался в глаза узкий, продолговатый ящик, занимавший большую часть саней.

In advance of the dogs, on wide snowshoes, toiled a man.	Впереди собак на широких лыжах с трудом ступал человек.
At the rear of the sled toiled a second man.	За санями шел второй.
On the sled, in the box, lay a third man whose toil was over,-a man whom the Wild had conquered and beaten down until he would never move nor struggle again.	На санях, в ящике, лежал третий, для которого с земными трудами было покончено, ибо Северная глушь одолела, сломила его, так что он не мог больше ни двигаться, ни бороться.
It is not the way of the Wild to like movement.	Северная глушь не любит движения.
Life is an offence to it, for life is movement; and the Wild aims always to destroy movement.	Она ополчается на жизнь, ибо жизнь есть движение, а Северная глушь стремится остановить все то, что движется.
It freezes the water to prevent it running to the sea; it drives the sap out of the trees till they are frozen to their mighty hearts; and most ferociously and terribly of all does the Wild harry and crush into submission man-man who is the most restless of life, ever in revolt against the dictum that all movement must in the end come to the cessation of movement.	Она замораживает воду, чтобы задержать ее бег к морю; она высасывает соки из дерева, и его могучее сердце коченеет от стужи; но с особенной яростью и жестокостью Северная глушь ломает упорство человека, потому что человек -- самое мятежное существо в мире, потому что человек всегда восстает против ее воли, согласно которой всякое движение в конце концов должно прекратиться.
But at front and rear, unawed and indomitable, toiled the two men who were not yet dead.	И все-таки впереди и сзади саней шли два бесстрашных и непокорных человека, еще не расставшиеся с жизнью.
Their bodies were covered with fur and soft-tanned leather.	Их одежда была сшита из меха и мягкой дубленой кожи.
Eyelashes and cheeks and lips were so coated with the crystals from their frozen breath that their faces were not discernible.	Ресницы, щеки и губы у них так обледенели от застывающего на воздухе дыхания, что под ледяной коркой не было видно лица.
This gave them the seeming of ghostly masques, undertakers in a spectral world at the funeral of some ghost.	Это придавало им вид каких-то призрачных масок, могильщиков из потустороннего мира, совершающих погребение призрака.
But under it all they were men, penetrating the land of desolation and mockery and silence, puny adventurers bent on colossal adventure, pitting themselves against the might of a world as remote and alien and pulseless as the abysses of space.	Но это были не призрачные маски, а люди, проникшие в страну скорби, насмешки и безмолвия, смельчаки, вложившие все свои жалкие силы в дерзкий замысел и задумавшие потягаться с могуществом мира, столь же далекого, пустынного и чуждого им, как и необъятное пространство космоса.
They travelled on without speech, saving their breath for the work of their bodies.	Они шли молча, сберегая дыхание для ходьбы.
On every side was the silence, pressing upon them with a tangible presence.	Почти осязаемое безмолвие окружало их со всех сторон.
It affected their minds as the many atmospheres of deep water affect the body of the diver.	Оно давило на разум, как вода на большой глубине давит на тело водолаза.
It crushed them with the weight of unending vastness and unalterable decree.	Оно угнетало безграничностью и непреложностью своего закона.

It crushed them into the remotest recesses of their own minds, pressing out of them, like juices from the grape, all the false ardours and exaltations and undue self-values of the human soul, until they perceived themselves finite and small, specks and motes, moving with weak cunning and little wisdom amidst the play and inter-play of the great blind elements and forces.	Оно добиралось до самых сокровенных тайников их сознания, выжимая из него, как сок из винограда, все напускное, ложное, всякую склонность к слишком высокой самооценке, свойственную человеческой душе, и внушало им мысль, что они всего лишь ничтожные, смертные существа, пылинки, мошки, которые прокладывают свой путь наугад, не замечая игры слепых сил природы.
An hour went by, and a second hour.	Прошел час, прошел другой.
The pale light of the short sunless day was beginning to fade, when a faint far cry arose on the still air.	Бледный свет короткого, тусклого дня начал меркнуть, когда в окружающей тишине пронесся слабый, отдаленный вой.
It soared upward with a swift rush, till it reached its topmost note, where it persisted, palpitant and tense, and then slowly died away.	Он стремительно взвился вверх, достиг высокой ноты, задержался на ней, дрожа, но не сбавляя силы, а потом постепенно замер.
It might have been a lost soul wailing, had it not been invested with a certain sad fierceness and hungry eagerness.	Его можно было принять за стенание чьей-то погибшей души, если б в нем не слышалось угрюмой ярости и ожесточения голода.
The front man turned his head until his eyes met the eyes of the man behind. And then, across the narrow oblong box, each nodded to the other.	Человек, шедший впереди, обернулся, поймал взгляд того, который брел позади саней, и они кивнули друг другу.
A second cry arose, piercing the silence with needle-like shrillness.	И снова тишину, как иголкой, пронзил вой.
Both men located the sound.	Они прислушались, стараясь определить направление звука.
It was to the rear, somewhere in the snow expanse they had just traversed.	Он доносился из тех снежных просторов, которые они только что прошли.
A third and answering cry arose, also to the rear and to the left of the second cry.	Вскоре послышался ответный вой, тоже откуда-то сзади, но немного левее.
"They're after us, Bill," said the man at the front.	-- Это ведь они за нами гонятся, Билл, -- сказал шедший впереди.
His voice sounded hoarse and unreal, and he had spoken with apparent effort.	Голос его прозвучал хрипло и неестественно, и говорил он с явным трудом.
"Meat is scarce," answered his comrade. "I ain't seen a rabbit sign for days."	-- Добычи у них мало, -- ответил его товарищ. -Вот уже сколько дней я не видел ни одного заячьего следа.
Thereafter they spoke no more, though their ears were keen for the hunting-cries that continued to rise behind them.	Путники замолчали, напряженно прислушиваясь к вою, который поминутно раздавался позади них.
At the fall of darkness they swung the dogs into a cluster of spruce trees on the edge of the waterway and made a camp.	Как только наступила темнота, они повернули собак к елям на берегу реки и остановились на привал.
The coffin, at the side of the fire, served for seat and table.	Гроб, снятый с саней, служил им и столом и скамьей.

The wolf-dogs, clustered on the far side of the fire, snarled and bickered among themselves, but evinced no inclination to stray off into the darkness.	Сбившись в кучу по другую сторону костра, собаки рычали и грызлись, но не выказывали ни малейшего желания убежать в темноту.
"Seems to me, Henry, they're stayin' remarkable close to camp," Bill commented.	-- Что-то они уж слишком жмутся к огню, -сказал Билл.
Henry, squatting over the fire and settling the pot of coffee with a piece of ice, nodded.	Генри, присевший на корточки перед костром, чтобы установить на огне кофейник с куском льда, молча кивнул.
Nor did he speak till he had taken his seat on the coffin and begun to eat.	Заговорил он только после того, как сел на гроб и принялся за еду.
"They know where their hides is safe," he said.	-- Шкуру свою берегут.
"They'd sooner eat grub than be grub.	Знают, что тут их накормят, а там они сами пойдут кому-нибудь на корм.
They're pretty wise, them dogs."	Собак не проведешь.
Bill shook his head.	Билл покачал головой:
"Oh, I don't know."	-- Кто их знает!
His comrade looked at him curiously.	Товарищ посмотрел на него с любопытством.
"First time I ever heard you say anything about their not bein' wise."	-- Первый раз слышу, чтобы ты сомневался в их уме.
"Henry," said the other, munching with deliberation the beans he was eating, "did you happen to notice the way them dogs kicked up when I was a-feedin' 'em?"	-- Генри, -- сказал Билл, медленно разжевывая бобы, -- а ты не заметил, как собаки грызлись, когда я кормил их?
"They did cut up more'n usual," Henry acknowledged.	-- Действительно, возни было больше, чем всегда, -- подтвердил Генри.
"How many dogs 've we got, Henry?"	-- Сколько у нас собак. Генри?
"Six."	-- Шесть.
"Well, Henry . . . " Bill stopped for a moment, in order that his words might gain greater significance. "As I was sayin', Henry, we've got six dogs.	-- Так вот... -- Билл сделал паузу, чтобы придать больше веса своим словам. -- Я тоже говорю, что у нас шесть собак.
I took six fish out of the bag.	Я взял шесть рыб из мешка, дал каждой собаке по рыбе.
I gave one fish to each dog, an', Henry, I was one fish short."	И одной не хватило. Генри.
"You counted wrong."	-- Значит, обсчитался.
"We've got six dogs," the other reiterated dispassionately.	-- У нас шесть собак, -- безучастно повторил Билл. -- Я взял шесть рыб.
"I took out six fish. One Ear didn't get no fish.	Одноухому рыбы не хватило.
I came back to the bag afterward an' got 'm his fish."	Мне пришлось взять из мешка еще одну рыбу.
"We've only got six dogs," Henry said.	-- У нас всего шесть собак, -- стоял на своем Генри.
"Henry," Bill went on. "I won't say they was all dogs, but there was seven of 'm that got fish."	-- Генри, -- продолжал Билл, -- я не говорю, что все были собаки, но рыба досталась семерым.

Henry stopped eating to glance across the fire and count the dogs.	Г енри перестал жевать, посмотрел через костер на собак и пересчитал их.
"There's only six now," he said.	-- Сейчас там только шесть, -- сказал он.
"I saw the other one run off across the snow," Bill announced with cool positiveness. "I saw seven."	-- Седьмая убежала, я видел, -- со спокойной настойчивостью проговорил Билл. -- Их было семь.
Henry looked at him commiseratingly, and said,	Генри взглянул на него с состраданием и сказал:
"I'll be almighty glad when this trip's over."	-- Поскорее бы нам с тобой добраться до места.
"What d'ye mean by that?" Bill demanded.	-- Это как же понимать?
"I mean that this load of ourn is gettin' on your nerves, an' that you're beginnin' to see things."	-- А так, что от этой поклажи, которую мы везем, ты сам не свой стал, вот тебе и мерещится бог знает что.
"I thought of that," Bill answered gravely. "An' so, when I saw it run off across the snow, I looked in the snow an' saw its tracks. Then I counted the dogs an' there was still six of 'em.	-- Я об этом уж думал, -- ответил Билл серьезно. -- Как только она побежала, я сразу взглянул на снег и увидел следы; потом сосчитал собак -- их было шесть.
The tracks is there in the snow now.	А следы -- вот они.
D'ye want to look at 'em?	Хочешь взглянуть?
I'll show 'em to you."	Пойдем -- покажу.
Henry did not reply, but munched on in silence, until, the meal finished, he topped it with a final cup of coffee.	Г енри ничего ему не ответил и молча продолжал жевать.
He wiped his mouth with the back of his hand and said:	Съев бобы, он запил их горячим кофе, вытер рот рукой и сказал:
"Then you're thinkin' as it was-"	-- Значит, по-твоему, это...
A long wailing cry, fiercely sad, from somewhere in the darkness, had interrupted him.	Протяжный тоскливый вой не дал ему договорить.
He stopped to listen to it, then he finished his sentence with a wave of his hand toward the sound of the cry, "-one of them?"	Он молча прислушался, а потом закончил начатую фразу, ткнув пальцем назад, в темноту: -- ...это гость оттуда?
Bill nodded.	Билл кивнул.
"I'd a blame sight sooner think that than anything else.	-- Как ни вертись, больше ничего не придумаешь.
You noticed yourself the row the dogs made."	Ты же сам слышал, какую грызню подняли собаки.
Cry after cry, and answering cries, were turning the silence into a bedlam.	Протяжный вой слышался все чаще и чаще, издалека доносились ответные завывания, -тишина превратилась в сущий ад.
From every side the cries arose, and the dogs betrayed their fear by huddling together and so close to the fire that their hair was scorched by the heat.	Вой несся со всех сторон, и собаки в страхе сбились в кучу так близко к костру, что огонь чуть ли не подпаливал им шерсть.
Bill threw on more wood, before lighting his pipe.	Билл подбросил хвороста в костер и закурил трубку.

"I'm thinking you're down in the mouth some," Henry said.	-- Я вижу, ты совсем захандрил, -- сказал Генри.
"Henry . . . " He sucked meditatively at his pipe for some time before he went on.	-- Генри... -- Билл задумчиво пососал трубку. -- Я все думаю.
"Henry, I was a-thinkin' what a blame sight luckier he is than you an' me'll ever be."	Г енри: он куда счастливее нас с тобой. -- И Билл постучал пальцем по гробу, на котором они сидели. -- Когда мы умрем.
He indicated the third person by a downward thrust of the thumb to the box on which they sat.	Генри, хорошо, если хоть кучка камней будет лежать над нашими телами, чтобы их не сожрали собаки.
"You an' me, Henry, when we die, we'll be lucky if we get enough stones over our carcases to keep the dogs off of us." "But we ain't got people an' money an' all the rest, like him," Henry rejoined. "Long-distance funerals is somethin' you an' me can't exactly afford."	-- Да ведь ни у тебя, ни у меня нет ни родни, ни денег, -- сказал Генри. -- Вряд ли нас с тобой повезут хоронить в такую даль, нам такие похороны не по карману.
"What gets me, Henry, is what a chap like this, that's a lord or something in his own country, and that's never had to bother about grub nor blankets; why he comes a-buttin' round the Godforsaken ends of the earth-that's what I can't exactly see."	-- Чего я никак не могу понять. Генри, это -зачем человеку, который был у себя на родине не то лордом, не то вроде этого и ему не приходилось заботиться ни о еде, ни о теплых одеялах, -- зачем такому человеку понадобилось рыскать на краю света, по этой богом забытой стране?..
"He might have lived to a ripe old age if he'd stayed at home," Henry agreed.	-- Да. Сидел бы дома, дожил бы до старости, -согласился Генри.
Bill opened his mouth to speak, but changed his mind.	Его товарищ открыл было рот, но так ничего и не сказал.
Instead, he pointed towards the wall of darkness that pressed about them from every side.	Вместо этого он протянул руку в темноту, стеной надвигавшуюся на них со всех сторон.
There was no suggestion of form in the utter blackness; only could be seen a pair of eyes gleaming like live coals.	Во мраке нельзя было разглядеть никаких определенных очертаний; виднелась только пара глаз, горящих, как угли.
Henry indicated with his head a second pair, and a third.	Генри молча указал на вторую пару и на третью.
A circle of the gleaming eyes had drawn about their camp.	Круг горящих глаз стягивался около их стоянки.
Now and again a pair of eyes moved, or disappeared to appear again a moment later.	Время от времени какая-нибудь пара меняла место или исчезала, с тем чтобы снова появиться секундой позже.
The unrest of the dogs had been increasing, and they stampeded, in a surge of sudden fear, to the near side of the fire, cringing and crawling about the legs of the men.	Собаки беспокоились все больше и больше и вдруг, охваченные страхом, сбились в кучу почти у самого костра, подползли к людям и прижались к их ногам.
In the scramble one of the dogs had been overturned on the edge of the fire, and it had yelped with pain and fright as the smell of its singed coat possessed the air.	В свалке одна собака попала в костер; она завизжала от боли и ужаса, и в воздухе запахло паленой шерстью.

The commotion caused the circle of eyes to shift restlessly for a moment and even to withdraw a bit, but it settled down again as the dogs became quiet.	Кольцо глаз на минуту разомкнулось и даже чуть-чуть отступило назад, но как только собаки успокоились, оно снова оказалось на прежнем месте.
"Henry, it's a blame misfortune to be out of ammunition."	-- Вот беда. Генри! Патронов мало!
Bill had finished his pipe and was helping his companion to spread the bed of fur and blanket upon the spruce boughs which he had laid over the snow before supper.	Докурив трубку, Билл помог своему спутнику разложить меховую постель и одеяло поверх еловых веток, которые он еще перед ужином набросал на снег.
Henry grunted, and began unlacing his mocassins.	Генри крякнул и принялся развязывать мокасины.
"How many cartridges did you say you had left?" he asked.	-- Сколько у тебя осталось патронов? -- спросил он.
"Three," came the answer. "An' I wisht 'twas three hundred.	-- Три, -- послышалось в ответ. -- А надо бы триста.
Then I'd show 'em what for, damn 'em!"	Я бы им показал, дьяволам!
He shook his fist angrily at the gleaming eyes, and began securely to prop his moccasins before the fire.	Он злобно погрозил кулаком в сторону горящих глаз и стал устанавливать свои мокасины перед огнем.
"An' I wisht this cold snap'd break," he went on. "It's ben fifty below for two weeks now.	-- Когда только эти морозы кончатся! -продолжал Билл. -- Вот уже вторую неделю все пятьдесят да пятьдесят градусов.
An' I wisht I'd never started on this trip, Henry.	И зачем только я пустился в это путешествие, Генри!
I don't like the looks of it.	Не нравится оно мне.
I don't feel right, somehow.	Не по себе мне как-то.
An' while I'm wishin', I wisht the trip was over an' done with, an' you an' me a-sittin' by the fire in Fort McGurry just about now an' playing cribbage-that's what I wisht."	Приехать бы уж поскорее, и дело с концом! Сидеть бы нам с тобой сейчас у камина в форте Мак-Гэрри, играть в криббедж... Много бы я дал за это!
Henry grunted and crawled into bed.	Генри проворчал что-то и стал укладываться.
As he dozed off he was aroused by his comrade's voice.	Он уже задремал, как вдруг голос товарища разбудил его:
"Say, Henry, that other one that come in an' got a fish-why didn't the dogs pitch into it? That's what's botherin' me."	-- Знаешь, Генри, что меня беспокоит? Почему собаки не накинулись на того, пришлого, которому тоже досталась рыба?
"You're botherin' too much, Bill," came the sleepy response. "You was never like this before.	-- Уж очень ты стал беспокойный, Билл, -послышался сонный ответ. -- Раньше за тобой этого не водилось.
You jes' shut up now, an' go to sleep, an' you'll be all hunkydory in the mornin'.	Перестань болтать, спи, а утром встанешь как ни в чем не бывало.
Your stomach's sour, that's what's botherin' you."	Изжога у тебя, оттого ты и беспокоишься.
The men slept, breathing heavily, side by side, under the one covering.	Они спали рядом, под одним одеялом, тяжело дыша во сне.

The fire died down, and the gleaming eyes drew closer the circle they had flung about the camp.	Костер потухал, и круг горящих глаз, оцепивших стоянку, смыкался все теснее и теснее.
The dogs clustered together in fear, now and again snarling menacingly as a pair of eyes drew close.	Собаки жались одна к другой, угрожающе рычали, когда какая-нибудь пара глаз подбиралась слишком близко.
Once their uproar became so loud that Bill woke up.	Вот они зарычали так громко, что Билл проснулся.
He got out of bed carefully, so as not to disturb the sleep of his comrade, and threw more wood on the fire.	Осторожно, стараясь не разбудить товарища, он вылез из-под одеяла и подбросил хвороста в костер.
As it began to flame up, the circle of eyes drew farther back.	Огонь вспыхнул ярче, и кольцо глаз подалось назад.
He glanced casually at the huddling dogs. He rubbed his eyes and looked at them more sharply. Then he crawled back into the blankets.	Билл посмотрел на сбившихся в кучу собак, протер глаза, вгляделся попристальнее и снова забрался под одеяло.
"Henry," he said. "Oh, Henry."	-- Генри! -- окликнул он товарища. -- Генри!
Henry groaned as he passed from sleep to waking, and demanded,	Генри застонал, просыпаясь, и спросил:
"What's wrong now?"	-- Ну, что там?
"Nothin'," came the answer; "only there's seven of 'em again.	-- Ничего, -- услышал он, -- только их опять семь.
I just counted."	Я сейчас пересчитал.
Henry acknowledged receipt of the information with a grunt that slid into a snore as he drifted back into sleep.	Генри встретил это известие ворчанием, тотчас же перешедшим в храп, и снова погрузился в сон.
In the morning it was Henry who awoke first and routed his companion out of bed.	Утром он проснулся первым и разбудил товарища.
Daylight was yet three hours away, though it was already six o'clock; and in the darkness Henry went about preparing breakfast, while Bill rolled the blankets and made the sled ready for lashing.	До рассвета оставалось еще часа три, хотя было уже шесть часов утра. В темноте Генри занялся приготовлением завтрака, а Билл свернул постель и стал укладывать вещи в сани.
"Say, Henry," he asked suddenly, "how many dogs did you say we had?"	-- Послушай, Г енри, -- спросил он вдруг, -сколько, ты говоришь, у нас было собак?
"Six."	-- Шесть.
"Wrong," Bill proclaimed triumphantly.	-- Вот и неверно! -- заявил он с торжеством.
"Seven again?" Henry queried.	-- Опять семь? -- спросил Генри.
"No, five; one's gone."	-- Нет, пять. Одна пропала.
"The hell!" Henry cried in wrath, leaving the cooking to come and count the dogs.	-- Что за дьявол! -- сердито крикнул Генри, и, бросив стряпню, пошел пересчитать собак.
"You're right, Bill," he concluded. "Fatty's gone."	-- Правильно, Билл, -- сказал он. -- Фэтти сбежал.
"An' he went like greased lightnin' once he got started.	-- Улизнул так быстро, что и не заметили.
Couldn't 've seen 'm for smoke."	Пойди-ка сыщи его теперь.

"No chance at all," Henry concluded. "They jes' swallowed 'm alive.	-- Пропащее дело, -- ответил Генри. -- Живьем слопали.
I bet he was yelpin' as he went down their throats, damn 'em!"	Он, наверное, не один раз взвизгнул, когда эти дьяволы принялись его рвать.
"He always was a fool dog," said Bill.	-- Фэтти всегда был глуповат, -- сказал Билл.
"But no fool dog ought to be fool enough to go off an' commit suicide that way."	-- У самого глупого пса все-таки хватит ума не идти на верную смерть.
He looked over the remainder of the team with a speculative eye that summed up instantly the salient traits of each animal.	Он оглядел остальных собак, быстро оценивая в уме достоинства каждой.
"I bet none of the others would do it."	-- Эти умнее, они такой штуки не выкинут.
"Couldn't drive 'em away from the fire with a club," Bill agreed. "I always did think there was somethin' wrong with Fatty anyway."	-- Их от костра и палкой не отгонишь, -согласился Билл. -- Я всегда считал, что у Фэтти не все в порядке.
And this was the epitaph of a dead dog on the Northland trail-less scant than the epitaph of many another dog, of many a man.	Таково было надгробное слово, посвященное собаке, погибшей на Северном пути, -- и оно было ничуть не скупее многих других эпитафий погибшим собакам, да, пожалуй, и людям.
CHAPTER II-THE SHE-WOLF	ГЛАВА ВТОРАЯ. ВОЛЧИЦА
Breakfast eaten and the slim camp-outfit lashed to the sled, the men turned their backs on the cheery fire and launched out into the darkness.	Позавтракав и уложив в сани свои скудные пожитки, Билл и Генри покинули приветливый костер и двинулись в темноту.
At once began to rise the cries that were fiercely sad-cries that called through the darkness and cold to one another and answered back.	И тотчас же послышался вой -- дикий, заунывный вой; сквозь мрак и холод он долетал до них отовсюду.
Conversation ceased.	Путники шли молча.
Daylight came at nine o'clock.	Рассвело в девять часов.
At midday the sky to the south warmed to rose-colour, and marked where the bulge of the earth intervened between the meridian sun and the northern world.	В полдень небо на юге порозовело -- в том месте, где выпуклость земного шара встает преградой между полуденным солнцем и страной Севера.
But the rose-colour swiftly faded.	Но розовый отблеск быстро померк.
The grey light of day that remained lasted until three o'clock, when it, too, faded, and the pall of the Arctic night descended upon the lone and silent land.	Серый дневной свет, сменивший его, продержался до трех часов, потом и он погас, и над пустынным безмолвным краем опустился полог арктической ночи.
As darkness came on, the hunting-cries to right and left and rear drew closer-so close that more than once they sent surges of fear through the toiling dogs, throwing them into short-lived panics.	Как только наступила темнота, вой, преследовавший путников и справа, и слева, и сзади, послышался ближе; по временам он раздавался так близко, что собаки не выдерживали и начинали метаться в постромках.
At the conclusion of one such panic, when he and Henry had got the dogs back in the traces, Bill said:	После одного из таких припадков панического страха, когда Билл и Г енри снова привели упряжку в порядок, Билл сказал:

"I wisht they'd strike game somewheres, an' go away an' leave us alone."	-- Хорошо бы они на какую-нибудь дичь напали и оставили нас в покое.
"They do get on the nerves horrible," Henry sympathised.	-- Да, слушать их малоприятно, -- согласился Генри.
They spoke no more until camp was made.	И они замолчали до следующего привала.
Henry was bending over and adding ice to the babbling pot of beans when he was startled by the sound of a blow, an exclamation from Bill, and a sharp snarling cry of pain from among the dogs.	Генри стоял, нагнувшись, над закипающим котелком с бобами и подкладывал туда колотый лед, когда за его спиной вдруг послышался звук удара, возглас Билла и пронзительный визг.
He straightened up in time to see a dim form disappearing across the snow into the shelter of the dark.	Он выпрямился и успел разглядеть только неясные очертания какого-то зверя, промчавшегося по снегу и скрывшегося в темноте.
Then he saw Bill, standing amid the dogs, half triumphant, half crestfallen, in one hand a stout club, in the other the tail and part of the body of a sun-cured salmon.	Потом Г енри увидел, что Билл не то с торжествующим, не то с убитым видом стоит среди собак, держа в одной руке палку, а в другой хвост вяленого лосося.
"It got half of it," he announced; "but I got a whack at it jes' the same.	-- Половину все-таки утащил! -- крикнул он. -Зато я всыпал ему как следует.
D'ye hear it squeal?"	Слышал визг?
"What'd it look like?" Henry asked.	-- А кто это? -- спросил Генри.
"Couldn't see.	-- Не разобрал.
But it had four legs an' a mouth an' hair an' looked like any dog."	Могу только сказать, что ноги, и пасть, и шкура у него имеются, как у всякой собаки.
"Must be a tame wolf, I reckon."	-- Ручной волк, что ли?
"It's damned tame, whatever it is, comin' in here at feedin' time an' gettin' its whack of fish."	-- Волк или не волк, только, должно быть, действительно ручной, если является прямо к кормежке и хватает рыбу.
That night, when supper was finished and they sat on the oblong box and pulled at their pipes, the circle of gleaming eyes drew in even closer than before.	Этой ночью, когда они сидели после ужина на ящике, покуривая трубки, круг горящих глаз сузился еще больше.
"I wisht they'd spring up a bunch of moose or something, an' go away an' leave us alone," Bill said.	-- Хорошо бы они стадо лосей где-нибудь спугнули и оставили нас в покое, -- сказал Билл.
Henry grunted with an intonation that was not all sympathy, and for a quarter of an hour they sat on in silence, Henry staring at the fire, and Bill at the circle of eyes that burned in the darkness just beyond the firelight.	Его товарищ пробормотал что-то не совсем любезное, и минут двадцать они сидели молча: Генри -- уставившись на огонь, а Билл -- на круг горящих глаз, светившийся в темноте, совсем близко от костра.
"I wisht we was pullin' into McGurry right now," he began again.	-- Хорошо было бы сейчас подкатить к МакГэрри... -- снова начал Билл.
"Shut up your wishin' and your croakin'," Henry burst out angrily. "Your stomach's sour. That's what's ailin' you.	-- Да брось ты свое "хорошо бы", перестань ныть! -- не выдержал Г енри. -- Изжога у тебя, вот ты и скулишь.
Swallow a spoonful of sody, an' you'll sweeten up wonderful an' be more pleasant company."	Выпей соды -- сразу полегчает, и мне с тобою будет веселее.

In the morning Henry was aroused by fervid blasphemy that proceeded from the mouth of Bill.	Утром Генри разбудила отчаянная брань.
Henry propped himself up on an elbow and looked to see his comrade standing among the dogs beside the replenished fire, his arms raised in objurgation, his face distorted with passion.	Он поднялся на локте и увидел, что Билл стоит среди собак у разгорающегося костра и с искаженным от бешенства лицом яростно размахивает руками.
"Hello!" Henry called. "What's up now?"	-- Эй! -- крикнул Генри. -- Что случилось?
"Frog's gone," came the answer.	-- Фрог убежал, -- услышал он в ответ.
"No."	-- Быть не может!
"I tell you yes."	-- Говорю тебе, убежал.
Henry leaped out of the blankets and to the dogs.	Г енри выскочил из-под одеяла и кинулся к собакам.
He counted them with care, and then joined his partner in cursing the power of the Wild that had robbed them of another dog.	Внимательно пересчитав их, он присоединил свой голос к проклятиям, которые его товарищ посылал по адресу всесильной Северной глуши, лишившей их еще одной собаки.
"Frog was the strongest dog of the bunch," Bill pronounced finally.	-- Фрог был самый сильный во всей упряжке, -закончил свою речь Билл.
"An' he was no fool dog neither," Henry added.	-- И ведь смышленый! -- прибавил Генри.
And so was recorded the second epitaph in two days.	Такова была вторая эпитафия за эти два дня.
A gloomy breakfast was eaten, and the four remaining dogs were harnessed to the sled.	Завтрак прошел невесело; оставшуюся четверку собак запрягли в сани.
The day was a repetition of the days that had gone before.	День этот был точным повторением многих предыдущих дней.
The men toiled without speech across the face of the frozen world.	Путники молча брели по снежной пустыне.
The silence was unbroken save by the cries of their pursuers, that, unseen, hung upon their rear.	Безмолвие нарушал лишь вой преследователей, которые гнались за ними по пятам, не показываясь на глаза.
With the coming of night in the mid-afternoon, the cries sounded closer as the pursuers drew in according to their custom; and the dogs grew excited and frightened, and were guilty of panics that tangled the traces and further depressed the two men.	С наступлением темноты, когда погоня, как и следовало ожидать, приблизилась, вой послышался почти рядом; собаки дрожали от страха, метались и путали постромки, еще больше угнетая этим людей.
"There, that'll fix you fool critters," Bill said with satisfaction that night, standing erect at completion of his task.	-- Ну, безмозглые твари, теперь уж никуда не денетесь, -- с довольным видом сказал Билл на очередной стоянке.
Henry left the cooking to come and see.	Генри оставил стряпню и подошел посмотреть.
Not only had his partner tied the dogs up, but he had tied them, after the Indian fashion, with sticks.	Его товарищ привязал собак по индейскому способу, к палкам.

About the neck of each dog he had fastened a leather thong. To this, and so close to the neck that the dog could not get his teeth to it, he had tied a stout stick four or five feet in length. The other end of the stick, in turn, was made fast to a stake in the ground by means of a leather thong.	На шею каждой собаки он надел кожаную петлю, к петле привязал толстую длинную палку -- вплотную к шее; другой конец палки был прикреплен кожаным ремнем к вбитому в землю колу.
The dog was unable to gnaw through the leather at his own end of the stick. The stick prevented him from getting at the leather that fastened the other end.	Собаки не могли перегрызть ремень около шеи, а палки мешали им достать зубами привязь у кола.
Henry nodded his head approvingly.	Генри одобрительно кивнул головой.
"It's the only contraption that'll ever hold One Ear," he said.	-- Одноухого только таким способом и можно удержать.
"He can gnaw through leather as clean as a knife an' jes' about half as quick.	Ему ничего не стоит перегрызть ремень -- все равно что ножом полоснуть.
They all'll be here in the mornin' hunkydory."	А так к утру все целы будут.
"You jes' bet they will," Bill affirmed. "If one of em' turns up missin', I'll go without my coffee."	-- Ну еще бы! -- сказал Билл. -- Если хоть одна пропадет, я завтра от кофе откажусь.
"They jes' know we ain't loaded to kill," Henry remarked at bed-time, indicating the gleaming circle that hemmed them in. "If we could put a couple of shots into 'em, they'd be more respectful.	-- А ведь они знают, что нам нечем их припугнуть, -- заметил Г енри, укладываясь спать и показывая на мерцающий круг, который окаймлял их стоянку. -- Пальнуть бы в них разок-другой -- живо бы уважение к нам почувствовали.
They come closer every night.	С каждой ночью все ближе и ближе подбираются.
Get the firelight out of your eyes an' look hard-there!	Отведи глаза от огня, вглядись-ка в ту сторону.
Did you see that one?"	Ну? Видел вон того?
For some time the two men amused themselves with watching the movement of vague forms on the edge of the firelight.	Оба стали с интересом наблюдать за смутными силуэтами, двигающимися позади костра.
By looking closely and steadily at where a pair of eyes burned in the darkness, the form of the animal would slowly take shape.	Пристально всматриваясь туда, где в темноте сверкала пара глаз, можно было разглядеть очертание зверя.
They could even see these forms move at times.	По временам удавалось даже заметить, как эти звери переходят с места на место.
A sound among the dogs attracted the men's attention.	Возня среди собак привлекла внимание Билла и Генри.
One Ear was uttering quick, eager whines, lunging at the length of his stick toward the darkness, and desisting now and again in order to make frantic attacks on the stick with his teeth.	Нетерпеливо повизгивая, Одноухий то рвался с привязи в темноту, то, отступая назад, с остервенением грыз палку.
"Look at that, Bill," Henry whispered.	-- Смотри, Билл, -- прошептал Генри.
Full into the firelight, with a stealthy, sidelong movement, glided a doglike animal.	В круг, освещенный костром, неслышными шагами, боком, проскользнул зверь, похожий на собаку.

It moved with commingled mistrust and daring, cautiously observing the men, its attention fixed on the dogs.	Он подходил трусливо и в то же время нагло, устремив все внимание на собак, но не упуская из виду и людей.
One Ear strained the full length of the stick toward the intruder and whined with eagerness.	Одноухий рванулся к пришельцу, насколько позволяла палка, и нетерпеливо заскулил.
"That fool One Ear don't seem scairt much," Bill said in a low tone.	-- Этот болван, кажется, ни капли не боится, -тихо сказал Билл.
"It's a she-wolf," Henry whispered back, "an' that accounts for Fatty an' Frog.	-- Волчица, -- шепнул Генри. -- Теперь я понимаю, что произошло с Фэтти и с Фрогом.
She's the decoy for the pack.	Стая выпускает ее как приманку.
She draws out the dog an' then all the rest pitches in an' eats 'm up."	Она завлекает собак, а остальные набрасываются и сжирают их.
The fire crackled.	В огне что-то затрещало.
A log fell apart with a loud spluttering noise.	Головня откатилась в сгорю ну с громким шипением.
At the sound of it the strange animal leaped back into the darkness.	Испуганный зверь одним прыжком скрылся в темноте.
"Henry, I'm a-thinkin'," Bill announced.	-- Знаешь, что я думаю. Генри, -- сказал Билл.
"Thinkin' what?"	-- Что?
"I'm a-thinkin' that was the one I lambasted with the club."	-- Это та самая, которую я огрел палкой.
"Ain't the slightest doubt in the world," was Henry's response.	-- Можешь не сомневаться, -- ответил Генри.
"An' right here I want to remark," Bill went on, "that that animal's familyarity with campfires is suspicious an' immoral."	-- Я вот что хочу сказать, -- продолжал Билл, -видно, она привыкла к кострам, а это весьма подозрительно.
"It knows for certain more'n a self-respectin' wolf ought to know," Henry agreed. "A wolf that knows enough to come in with the dogs at feedin' time has had experiences."	-- Она знает больше, чем полагается знать уважающей себя волчице, -- согласился Г енри. -Волчица, которая является к кормежке собак, -бывалый зверь.
"Ol' Villan had a dog once that run away with the wolves," Bill cogitates aloud. "I ought to know.	-- У старика Виллэна была когда-то собака, и она ушла вместе с волками, -- размышлял вслух Билл. -- Кому это знать, как не мне?
I shot it out of the pack in a moose pasture over 'on Little Stick.	Я подстрелил ее в стае волков на лосином пастбище у Литл-Стика.
An' Ol' Villan cried like a baby.	Старик Виллэн плакал, как ребенок.
Hadn't seen it for three years, he said.	Говорил, что целых три года ее не видел.
Ben with the wolves all that time."	И все эти три года она бегала с волками.
"I reckon you've called the turn, Bill. That wolf’s a dog, an' it's eaten fish many's the time from the hand of man."	-- Это не волк, а собака, и ей не раз приходилось есть рыбу из рук человека. Ты попал в самую точку, Билл.

"An if I get a chance at it, that wolf that's a dog'll be jes' meat," Bill declared. "We can't afford to lose no more animals."	-- Если мне только удастся, я ее уложу, и она будет не волк и не собака, а просто падаль, -заявил Билл. -- Нам больше нельзя собак терять.
"But you've only got three cartridges," Henry objected.	-- Да ведь у тебя только три патрона, -- возразил ему Генри.
"I'll wait for a dead sure shot," was the reply.	-- А я буду целиться наверняка, -- последовал ответ.
In the morning Henry renewed the fire and cooked breakfast to the accompaniment of his partner's snoring.	Утром Генри снова разжег костер и занялся приготовлением завтрака под храп товарища.
"You was sleepin' jes' too comfortable for anything," Henry told him, as he routed him out for breakfast. "I hadn't the heart to rouse you."	-- Уж больно ты хорошо спал, -- сказал он, поднимая его ото сна. -- Будить тебя не хотелось.
Bill began to eat sleepily.	Еще не проснувшись как следует, Билл принялся за еду.
He noticed that his cup was empty and started to reach for the pot.	Заметив, что его кружка пуста, он потянулся за кофейником.
But the pot was beyond arm's length and beside Henry.	Но кофейник стоял далеко, возле Генри.
"Say, Henry," he chided gently, "ain't you forgot somethin'?"	-- Слушай, Г енри, -- сказал он с мягким упреком, -- ты ничего не забыл?
Henry looked about with great carefulness and shook his head.	Г енри внимательно огляделся по сторонам и покачал головой.
Bill held up the empty cup.	Билл протянул ему пустую кружку.
"You don't get no coffee," Henry announced.	-- Не будет тебе кофе, -- объявил Генри.
"Ain't run out?" Bill asked anxiously.	-- Неужели весь вышел? -- испуганно спросил Билл.
"Nope."	-- Нет, не вышел.
"Ain't thinkin' it'll hurt my digestion?"	-- Боишься, что у меня желудок испортится?
"Nope."	-- Нет, не боюсь.
A flush of angry blood pervaded Bill's face.	Краска гнева залила лицо Билла.
"Then it's jes' warm an' anxious I am to be hearin' you explain yourself," he said.	-- Так в чем же тогда дело, объясни, не томи меня, -- сказал он.
"Spanker's gone," Henry answered.	-- Спэнкер убежал, -- ответил Генри.
Without haste, with the air of one resigned to misfortune Bill turned his head, and from where he sat counted the dogs.	Медленно, с видом полнейшей покорности судьбе, Билл повернул голову и, не сходя с места, пересчитал собак.
"How'd it happen?" he asked apathetically.	-- Как это случилось? -- безучастно спросил он.
Henry shrugged his shoulders.	Генри пожал плечами.
"Don't know.	-- Не знаю.
Unless One Ear gnawed 'm loose.	Должно быть. Одноухий перегрыз ему ремень.
He couldn't a-done it himself, that's sure."	Сам-то он, конечно, не мог это сделать.

"The darned cuss." Bill spoke gravely and slowly, with no hint of the anger that was raging within. "Jes' because he couldn't chew himself loose, he chews Spanker loose."	-- Проклятая тварь! -- медленно проговорил Билл, ничем не выдавая кипевшего в нем гнева. -- У себя ремень перегрызть не мог, так у Спэнкера перегрыз.
"Well, Spanker's troubles is over anyway; I guess he's digested by this time an' cavortin' over the landscape in the bellies of twenty different wolves," was Henry's epitaph on this, the latest lost dog. "Have some coffee, Bill."	-- Ну, для Спэнкера теперь все жизненные тревоги кончились. Волки, наверно, уже переварили его, и теперь он у них в кишках. -Такую эпитафию прочел Генри третьей собаке. -Выпей кофе, Билл.
But Bill shook his head.	Но Билл покачал головой.
"Go on," Henry pleaded, elevating the pot.	-- Ну, выпей, -- настаивал Генри, подняв кофейник.
Bill shoved his cup aside.	Билл отодвинул свою кружку.
"I'll be ding-dong-danged if I do.	-- Будь я проклят, если выпью!
I said I wouldn't if ary dog turned up missin', an' I won't."	Сказал, что не буду, если собака пропадет, -значит, не буду.
"It's darn good coffee," Henry said enticingly.	-- Прекрасный кофе! -- соблазнял его Генри.
But Bill was stubborn, and he ate a dry breakfast washed down with mumbled curses at One Ear for the trick he had played.	Но Билл не сдался и позавтракал всухомятку, сдабривая еду нечленораздельными проклятиями по адресу Одноухого, сыгравшего с ними такую скверную шутку.
"I'll tie 'em up out of reach of each other to-night," Bill said, as they took the trail.	-- Сегодня на ночь привяжу их всех поодиночке, -- сказал Билл, когда они тронулись в путь.
They had travelled little more than a hundred yards, when Henry, who was in front, bent down and picked up something with which his snowshoe had collided.	Пройдя не больше ста шагов. Генри, шедший впереди, нагнулся и поднял какой-то предмет, попавший ему под лыжи.
It was dark, and he could not see it, but he recognised it by the touch. He flung it back, so that it struck the sled and bounced along until it fetched up on Bill's snowshoes.	В темноте он не мог разглядеть, что это такое, но узнал на ощупь и швырнул эту вещь назад, так что она стукнулась о сани и отскочила прямо к лыжам Билла.
"Mebbe you'll need that in your business," Henry said.	-- Может быть, тебе это еще понадобится, -сказал Генри.
Bill uttered an exclamation.	Билл ахнул.
It was all that was left of Spanker-the stick with which he had been tied.	Вот все, что осталось от Спэнкера, -- палка, которая была привязана ему к шее.
"They ate 'm hide an' all," Bill announced. "The stick's as clean as a whistle. They've ate the leather offen both ends.	-- Начисто сожрали, -- сказал Билл. -- И даже ремней на палке не оставили.
They're damn hungry, Henry, an' they'll have you an' me guessin' before this trip's over."	Здорово же они проголодались, Генри... Чего доброго, еще и до нас с тобой доберутся.
Henry laughed defiantly.	Генри вызывающе рассмеялся.
"I ain't been trailed this way by wolves before, but I've gone through a whole lot worse an' kept my health.	-- Правда, волки никогда за мной не гонялись, но мне приходилось и хуже этого, а все-таки жив остался.

Takes more'n a handful of them pesky critters to do for yours truly, Bill, my son."	Десятка назойливых тварей еще недостаточно, чтобы доконать твоего покорного слугу, Билл!
"I don't know, I don't know," Bill muttered ominously.	-- Посмотрим, посмотрим... -- зловеще пробормотал его товарищ.
"Well, you'll know all right when we pull into McGurry."	-- Ну вот, когда будем подъезжать к Мак-Гэрри, тогда и посмотришь.
"I ain't feelin' special enthusiastic," Bill persisted.	-- Не очень-то я на это надеюсь, -- стоял на своем Билл.
"You're off colour, that's what's the matter with you," Henry dogmatised. "What you need is quinine, an' I'm goin' to dose you up stiff as soon as we make McGurry."	-- Ты просто не в духе, и больше ничего, -решительно заявил Генри. -- Тебе надо хины принять. Вот дай только до Мак-Гэрри добраться, я тебе вкачу хорошую дозу.
Bill grunted his disagreement with the diagnosis, and lapsed into silence.	Билл проворчал что-то, выражая свое несогласие с таким диагнозом, и погрузился в молчание.
The day was like all the days.	День прошел, как и все предыдущие.
Light came at nine o'clock.	Рассвело в девять часов.
At twelve o'clock the southern horizon was warmed by the unseen sun; and then began the cold grey of afternoon that would merge, three hours later, into night.	В двенадцать горизонт на юге порозовел от невидимого солнца, и наступил хмурый день, который через три часа должна была поглотить ночь.
It was just after the sun's futile effort to appear, that Bill slipped the rifle from under the sled-lashings and said:	Как раз в ту минуту, когда солнце сделало слабую попытку выглянуть из-за горизонта, Билл вынул из саней ружье и сказал:
"You keep right on, Henry, I'm goin' to see what I can see."	-- Ты не останавливайся. Генри. Я пойду взглянуть, что там делается.
"You'd better stick by the sled," his partner protested. "You've only got three cartridges, an' there's no tellin' what might happen."	-- Не отходи от саней! -- крикнул ему Генри. -Ведь у тебя всего три патрона. Кто его знает, что может случиться...
"Who's croaking now?" Bill demanded triumphantly.	-- Ага! Теперь ты заскулил? -- торжествующе спросил Билл.
Henry made no reply, and plodded on alone, though often he cast anxious glances back into the grey solitude where his partner had disappeared.	Генри промолчал и пошел дальше один, то и дело беспокойно оглядываясь назад в пустынную мглу, где исчез его товарищ.
An hour later, taking advantage of the cut-offs around which the sled had to go, Bill arrived.	Час спустя Билл догнал сани, сократив расстояние напрямик.
"They're scattered an' rangin' along wide," he said: "keeping up with us an' lookin' for game at the same time.	-- Широко разбрелись, -- сказал он, -- повсюду рыщут, но и от нас не отстают.
You see, they're sure of us, only they know they've got to wait to get us.	Видно, уверены, что мы от них не уйдем.
In the meantime they're willin' to pick up anything eatable that comes handy."	Решили потерпеть немного, не хотят упускать ничего съедобного.
"You mean they think they're sure of us," Henry objected pointedly.	-- То есть им кажется, что мы не уйдем от них, -подчеркнул Генри.
But Bill ignored him.	Но Билл оставил эти слова без внимания.

"I seen some of them. They're pretty thin.	-- Я некоторых видел -- тощие!
They ain't had a bite in weeks I reckon, outside of Fatty an' Frog an' Spanker; an' there's so many of 'em that that didn't go far.	Наверно, давно им ничего не перепадало, если не считать Фэтти, Фрога и Спэнкера. А стая большая, съели и не почувствовали.
They're remarkable thin.	Здорово отощали.
Their ribs is like wash-boards, an' their stomachs is right up against their backbones.	Ребра, как стиральная доска, и животы совсем подвело.
They're pretty desperate, I can tell you.	Одним словом, дошли до крайности.
They'll be goin' mad, yet, an' then watch out."	Того и гляди всякий страх забудут, а тогда держи ухо востро!
A few minutes later, Henry, who was now travelling behind the sled, emitted a low, warning whistle.	Через несколько минут Г енри, который шел теперь за санями, издал тихий предостерегающий свист.
Bill turned and looked, then quietly stopped the dogs.	Билл оглянулся и спокойно остановил собак.
To the rear, from around the last bend and plainly into view, on the very trail they had just covered, trotted a furry, slinking form.	За поворотом, который они только что прошли, по их свежим следам бежал поджарый пушистый зверь.
Its nose was to the trail, and it trotted with a peculiar, sliding, effortless gait.	Принюхиваясь к снегу, он бежал легкой, скользящей рысцой.
When they halted, it halted, throwing up its head and regarding them steadily with nostrils that twitched as it caught and studied the scent of them.	Когда люди остановились, остановился и он, вытянув морду и втягивая вздрагивающими ноздрями доносившиеся до него запахи.
"It's the she-wolf," Bill answered.	-- Она. Волчица, -- сказал Билл.
The dogs had lain down in the snow, and he walked past them to join his partner in the sled.	Собаки лежали на снегу. Он прошел мимо них к товарищу, стоявшему около саней.
Together they watched the strange animal that had pursued them for days and that had already accomplished the destruction of half their dog-team.	Оба стали разглядывать странного зверя, который уже несколько дней преследовал их и уничтожил половину упряжки.
After a searching scrutiny, the animal trotted forward a few steps.	Выждав и осмотревшись, зверь сделал несколько шагов вперед.
This it repeated several times, till it was a short hundred yards away. It paused, head up, close by a clump of spruce trees, and with sight and scent studied the outfit of the watching men.	Он повторял этот маневр до тех пор, пока не подошел к саням ярдов на сто, потом остановился около елей, поднял морду и, поводя носом, стал внимательно следить за наблюдавшими за ним людьми.
It looked at them in a strangely wistful way, after the manner of a dog; but in its wistfulness there was none of the dog affection.	В этом взгляде было что-то тоскливое, напоминавшее взгляд собаки, но без тени собачьей преданности.
It was a wistfulness bred of hunger, as cruel as its own fangs, as merciless as the frost itself.	Это была тоска, рожденная голодом, жестоким, как волчьи клыки, безжалостным, как стужа.
It was large for a wolf, its gaunt frame advertising the lines of an animal that was among the largest of its kind.	Для волка зверь был велик, и, несмотря на его худобу, видно было, что он принадлежит к самым крупным представителям своей породы.

"Stands pretty close to two feet an' a half at the shoulders," Henry commented. "An' I'll bet it ain't far from five feet long."	-- Ростом фута два с половиной, -- определил Г енри. -- И от головы до хвоста наверняка около пяти будет.
"Kind of strange colour for a wolf," was Bill's criticism. "I never seen a red wolf before.	-- Не совсем обычная масть для волка, -- сказал Билл. -- Я никогда рыжих не видал.
Looks almost cinnamon to me."	А этот какой-то красновато-коричневый.
The animal was certainly not cinnamon-coloured.	Билл ошибался.
Its coat was the true wolf-coat.	Шерсть у зверя была настоящая волчья.
The dominant colour was grey, and yet there was to it a faint reddish hue-a hue that was baffling, that appeared and disappeared, that was more like an illusion of the vision, now grey, distinctly grey, and again giving hints and glints of a vague redness of colour not classifiable in terms of ordinary experience.	Преобладал в ней серый волос, но легкий красноватый оттенок, то исчезающий, то появляющийся снова, создавал обманчивое впечатление -- шерсть казалась то серой, то вдруг отливала рыжинкой.
"Looks for all the world like a big husky sled-dog," Bill said. "I wouldn't be s'prised to see it wag its tail."	-- Самая настоящая ездовая лайка, только покрупнее, -- сказал Билл. -- Того и гляди хвостом завиляет.
"Hello, you husky!" he called. "Come here, you whatever-your-name-is."	-- Эй ты, лайка! -- крикнул он. -- Подойди-ка сюда... Как там тебя зовут!
"Ain't a bit scairt of you," Henry laughed.	-- Да она ни капельки не боится, -- засмеялся Генри.
Bill waved his hand at it threateningly and shouted loudly; but the animal betrayed no fear. The only change in it that they could notice was an accession of alertness.	Его товарищ крикнул громче и погрозил зверю кулаком, однако тот не проявил ни малейшего страха и только еще больше насторожился.
It still regarded them with the merciless wistfulness of hunger.	Он продолжал смотреть на них все с той же беспощадной голодной тоской.
They were meat, and it was hungry; and it would like to go in and eat them if it dared.	Перед ним было мясо, а он голодал. И если бы у него только хватило смелости, он кинулся бы на людей и сожрал их.
"Look here, Henry," Bill said, unconsciously lowering his voice to a whisper because of what he imitated. "We've got three cartridges.	-- Слушай, Г енри, -- сказал Билл, бессознательно понизив голос до шепота. -- У нас три патрона.
But it's a dead shot.	Но ведь ее можно убить наповал.
Couldn't miss it.	Тут не промахнешься.
It's got away with three of our dogs, an' we oughter put a stop to it.	Трех собак как не бывало, надо же положить этому конец.
What d'ye say?"	Что ты скажешь?
Henry nodded his consent.	Генри кивнул головой в знак согласия.
Bill cautiously slipped the gun from under the sled-lashing. The gun was on the way to his shoulder, but it never got there.	Билл осторожно вытащил ружье из саней, поднял было его, но так и не донес до плеча.

For in that instant the she-wolf leaped sidewise from the trail into the clump of spruce trees and disappeared.	Волчица прыгнула с тропы в сторону и скрылась среди елей.
The two men looked at each other.	Друзья посмотрели друг на друга.
Henry whistled long and comprehendingly.	Генри многозначительно засвистал.
"I might have knowed it," Bill chided himself aloud as he replaced the gun. "Of course a wolf that knows enough to come in with the dogs at feedin' time, 'd know all about shooting-irons.	-- Эх, не сообразил я! -- воскликнул Билл, кладя ружье на место. -- Как же такой волчице не знать ружья, когда она знает время кормежки собак!
I tell you right now, Henry, that critter's the cause of all our trouble.	Говорю тебе, Генри, во всех наших несчастьях виновата она.
We'd have six dogs at the present time, 'stead of three, if it wasn't for her.	Если бы не эта тварь, у нас сейчас было бы шесть собак, а не три.
An' I tell you right now, Henry, I'm goin' to get her.	Нет, Генри, я до нее доберусь.
She's too smart to be shot in the open.	На открытом месте ее не убьешь, слишком умна.
But I'm goin' to lay for her.	Но я ее выслежу.
I'll bushwhack her as sure as my name is Bill."	Я подстрелю эту тварь из засады.
"You needn't stray off too far in doin' it," his partner admonished. "If that pack ever starts to jump you, them three cartridges'd be wuth no more'n three whoops in hell.	-- Только далеко не отходи, -- предупредил его Г енри. -- Если они на тебя всей стаей набросятся, три патрона тебе помогут, как мертвому припарки.
Them animals is damn hungry, an' once they start in, they'll sure get you, Bill."	Уж очень это зверье проголодалось. Смотри, Билл, попадешься им!
They camped early that night.	В эту ночь остановка была сделана рано.
Three dogs could not drag the sled so fast nor for so long hours as could six, and they were showing unmistakable signs of playing out.	Три собаки не могли везти сани так быстро и так подолгу, как это делали шесть; они заметно выбились из сил.
And the men went early to bed, Bill first seeing to it that the dogs were tied out of gnawing-reach of one another.	Билл привязал их подальше друг от друга, чтобы они не перегрызли ремней, и оба путника сразу легли спать.
But the wolves were growing bolder, and the men were aroused more than once from their sleep.	Но волки осмелели и ночью не раз будили их.
So near did the wolves approach, that the dogs became frantic with terror, and it was necessary to replenish the fire from time to time in order to keep the adventurous marauders at safer distance.	Они подходили так близко, что собаки начинали бесноваться от страха, и, для того чтобы удерживать осмелевших хищников на расстоянии, приходилось то и дело подкладывать сучья в костер.
"I've hearn sailors talk of sharks followin' a ship," Bill remarked, as he crawled back into the blankets after one such replenishing of the fire. "Well, them wolves is land sharks.	-- Моряки рассказывают, будто акулы любят плавать за кораблями, -- сказал Билл, забираясь под одеяло после одной из таких прогулок к костру. -- Так вот, волки -- это сухопутные акулы.
They know their business better'n we do, an' they ain't a-holdin' our trail this way for their health.	Они свое дело получше нас с тобой знают и бегут за нами вовсе не для моциона.
They're goin' to get us.	Попадемся мы им, Генри.

They're sure goin' to get us, Henry."	Вот увидишь, попадемся.
"They've half got you a'ready, a-talkin' like that," Henry retorted sharply. "A man's half licked when he says he is. An' you're half eaten from the way you're goin' on about it."	-- Ты, можно считать, уже попался, если столько говоришь об этом, -- отрезал его товарищ. -Кто боится порки, тот все равно что выпорот, а ты все равно что у волков на зубах.
"They've got away with better men than you an' me," Bill answered.	-- Они приканчивали людей и получше нас с тобой, -- ответил Билл.
"Oh, shet up your croakin'.	-- Да перестань ты скулить!
You make me all-fired tired."	Сил моих больше нет!
Henry rolled over angrily on his side, but was surprised that Bill made no similar display of temper.	Генри сердито перевернулся на другой бок, удивляясь тому, что Билл промолчал.
This was not Bill's way, for he was easily angered by sharp words.	Это на него не было похоже, потому что резкие слова легко выводили его из себя.
Henry thought long over it before he went to sleep, and as his eyelids fluttered down and he dozed off, the thought in his mind was:	Г енри долго думал об этом, прежде чем заснуть, но в конце концов веки его начали слипаться, и он погрузился в сон с такой мыслью:
"There's no mistakin' it, Bill's almighty blue.	"Хандрит Билл.
I'll have to cheer him up to-morrow."	Надо будет растормошить его завтра".
CHAPTER III-THE HUNGER CRY	ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПЕСНЬ ГОЛОДА
The day began auspiciously.	Поначалу день сулил удачу.
They had lost no dogs during the night, and they swung out upon the trail and into the silence, the darkness, and the cold with spirits that were fairly light.	За ночь не пропало ни одной собаки, и Генри с Биллом бодро двинулись в путь среди окружающего их безмолвия, мрака и холода.
Bill seemed to have forgotten his forebodings of the previous night, and even waxed facetious with the dogs when, at midday, they overturned the sled on a bad piece of trail.	Билл как будто не вспоминал о мрачных предчувствиях, тревоживших его прошлой ночью, и даже изволил подшутить над собаками, когда на одном из поворотов они опрокинули сани.
It was an awkward mix-up.	Все смешалось в кучу.
The sled was upside down and jammed between a tree-trunk and a huge rock, and they were forced to unharness the dogs in order to straighten out the tangle.	Перевернувшись, сани застряли между деревом и громадным валуном, и, чтобы разобраться во всей этой путанице, пришлось распрягать собак.
The two men were bent over the sled and trying to right it, when Henry observed One Ear sidling away.	Путники нагнулись над санями, стараясь поднять их, как вдруг Г енри увидел, что Одноухий убегает в сторону.
"Here, you, One Ear!" he cried, straightening up and turning around on the dog.	-- Назад, Одноухий! -- крикнул он, вставая с колен и глядя собаке вслед.
But One Ear broke into a run across the snow, his traces trailing behind him.	Но Одноухий припустил еще быстрее, волоча по снегу постромки.
And there, out in the snow of their back track, was the she-wolf waiting for him.	А там, на только что пройденном ими пути, его поджидала волчица.

As he neared her, he became suddenly cautious. He slowed down to an alert and mincing walk and then stopped.	Подбегая к ней. Одноухий навострил уши, перешел на легкий мелкий шаг, потом остановился.
He regarded her carefully and dubiously, yet desirefully.	Он глядел на нее внимательно, недоверчиво, но с жадностью.
She seemed to smile at him, showing her teeth in an ingratiating rather than a menacing way. She moved toward him a few steps, playfully, and then halted.	А она скалила зубы, как будто улыбаясь ему вкрадчивой улыбкой, потом сделала несколько игривых прыжков и остановилась.
One Ear drew near to her, still alert and cautious, his tail and ears in the air, his head held high.	Одноухий пошел к ней все еще с опаской, задрав хвост, навострив уши и высоко подняв голову.
He tried to sniff noses with her, but she retreated playfully and coyly.	Он хотел было обнюхать ее, но волчица подалась назад, лукаво заигрывая с ним.
Every advance on his part was accompanied by a corresponding retreat on her part.	Каждый раз, как он делал шаг вперед, она отступала назад.
Step by step she was luring him away from the security of his human companionship.	И так, шаг за шагом, волчица увлекала Одноухого за собой, все дальше от его надежных защитников -- людей.
Once, as though a warning had in vague ways flitted through his intelligence, he turned his head and looked back at the overturned sled, at his team-mates, and at the two men who were calling to him.	Вдруг как будто неясное опасение остановило Одноухого. Он повернул голову и посмотрел на опрокинутые сани, на своих товарищей по упряжке и на подзывающих его хозяев.
But whatever idea was forming in his mind, was dissipated by the she-wolf, who advanced upon him, sniffed noses with him for a fleeting instant, and then resumed her coy retreat before his renewed advances.	Но если что-нибудь подобное и мелькнуло в голове у пса, волчица вмиг рассеяла всю его нерешительность: она подошла к нему, на мгновение коснулась его носом, а потом снова начала, играя, отходить все дальше и дальше.
In the meantime, Bill had bethought himself of the rifle.	Тем временем Билл вспомнил о ружье.
But it was jammed beneath the overturned sled, and by the time Henry had helped him to right the load, One Ear and the she-wolf were too close together and the distance too great to risk a shot.	Но оно лежало под перевернутыми санями, и, пока Генри помог ему разобрать поклажу. Одноухий и волчица так близко подошли друг к другу, что стрелять на таком расстоянии было рискованно.
Too late One Ear learned his mistake.	Слишком поздно понял Одноухий свою ошибку.
Before they saw the cause, the two men saw him turn and start to run back toward them.	Еще не догадываясь, в чем дело, Билл и Генри увидели, как он повернулся и бросился бежать назад, к ним.
Then, approaching at right angles to the trail and cutting off his retreat they saw a dozen wolves, lean and grey, bounding across the snow.	А потом они увидели штук двенадцать тощих серых волков, которые мчались под прямым углом к дороге, наперерез Одноухому.
On the instant, the she-wolfs coyness and playfulness disappeared. With a snarl she sprang upon One Ear.	В одно мгновение волчица оставила всю свою игривость и лукавство -- с рычанием кинулась она на Одноухого.
He thrust her off with his shoulder, and, his retreat cut off and still intent on regaining the sled, he altered his course in an attempt to circle around to it.	Тот отбросил ее плечом, убедился, что обратный путь отрезан, и, все еще надеясь добежать до саней, бросился к ним по кругу.

More wolves were appearing every moment and joining in the chase.	С каждой минутой волков становилось все больше и больше.
The she-wolf was one leap behind One Ear and holding her own.	Волчица неслась за собакой, держась на расстоянии одного прыжка от нее.
"Where are you goin'?" Henry suddenly demanded, laying his hand on his partner's arm.	-- Куда ты? -- вдруг крикнул Г енри, схватив товарища за плечо.
Bill shook it off.	Билл стряхнул его руку.
"I won't stand it," he said. "They ain't a-goin' to get any more of our dogs if I can help it."	-- Довольно! -- сказал он. -- Больше они ни одной собаки не получат!
Gun in hand, he plunged into the underbrush that lined the side of the trail.	С ружьем наперевес он бросился в кустарник, окаймлявший речное русло.
His intention was apparent enough. Taking the sled as the centre of the circle that One Ear was making, Bill planned to tap that circle at a point in advance of the pursuit.	Его намерения были совершенно ясны: приняв сани за центр круга, по которому бежала собака, Билл рассчитывал перерезать этот круг в той точке, куда погоня еще не достигла.
With his rifle, in the broad daylight, it might be possible for him to awe the wolves and save the dog.	Среди бела дня, имея в руках ружье, отогнать волков и спасти собаку было вполне возможно.
"Say, Bill!" Henry called after him. "Be careful! Don't take no chances!"	-- Осторожнее, Билл! -- крикнул ему вдогонку Генри. -- Не рискуй зря!
Henry sat down on the sled and watched.	Генри сел на сани и стал ждать, что будет дальше.
There was nothing else for him to do.	Ничего другого ему не оставалось.
Bill had already gone from sight; but now and again, appearing and disappearing amongst the underbrush and the scattered clumps of spruce, could be seen One Ear.	Билл уже скрылся из виду, но в кустах и среди растущих кучками елей то появлялся, то снова исчезал Одноухий.
Henry judged his case to be hopeless.	Генри понял, что положение собаки безнадежно.
The dog was thoroughly alive to its danger, but it was running on the outer circle while the wolf-pack was running on the inner and shorter circle.	Она прекрасно сознавала опасность, но ей приходилось бежать по внешнему кругу, тогда как стая волков мчалась по внутреннему, более узкому.
It was vain to think of One Ear so outdistancing his pursuers as to be able to cut across their circle in advance of them and to regain the sled.	Нечего было и думать, что Одноухий сможет настолько опередить своих преследователей, чтобы пересечь их путь и добраться до саней.
The different lines were rapidly approaching a point.	Обе линии каждую минуту могли сомкнуться.
Somewhere out there in the snow, screened from his sight by trees and thickets, Henry knew that the wolf-pack, One Ear, and Bill were coming together.	Г енри знал, что где-то там, в снегах, заслоненные от него деревьями и кустарником, в одной точке должны сойтись стая волков, Одноухий и Билл.
All too quickly, far more quickly than he had expected, it happened.	Все произошло быстро, гораздо быстрее, чем он ожидал.
He heard a shot, then two shots, in rapid succession, and he knew that Bill's ammunition was gone.	Раздался выстрел, потом еще два -- один за другим, и Генри понял, что заряды у Билла вышли.
Then he heard a great outcry of snarls and yelps.	Вслед за тем послышались визги и громкое рычание.

He recognised One Ear's yell of pain and terror, and he heard a wolf-cry that bespoke a stricken animal.	Генри различил голос Одноухого, взвывшего от боли и ужаса, и вой раненого, очевидно, волка.
And that was all.	И все.
The snarls ceased.	Рычание смолкло.
The yelping died away.	Визг прекратился.
Silence settled down again over the lonely land.	Над безлюдным краем снова нависла тишина.
He sat for a long while upon the sled.	Генри долго сидел на санях.
There was no need for him to go and see what had happened. He knew it as though it had taken place before his eyes.	Ему незачем было идти туда: все было ясно, как будто встреча Билла со стаей произошла у него на глазах.
Once, he roused with a start and hastily got the axe out from underneath the lashings. But for some time longer he sat and brooded, the two remaining dogs crouching and trembling at his feet.	Только один раз он вскочил с места и быстро вытащил из саней топор, но потом снова опустился на сани и хмуро уставился прямо перед собой, а две уцелевшие собаки жались к его ногам и дрожали от страха.
At last he arose in a weary manner, as though all the resilience had gone out of his body, and proceeded to fasten the dogs to the sled.	Наконец он поднялся -- так устало, как будто мускулы его потеряли всякую упругость, -- и стал запрягать.
He passed a rope over his shoulder, a man-trace, and pulled with the dogs.	Одну постромку он надел себе на плечи и вместе с собаками потащил сани.
He did not go far. At the first hint of darkness he hastened to make a camp, and he saw to it that he had a generous supply of firewood. He fed the dogs, cooked and ate his supper, and made his bed close to the fire.	Но шел он недолго и, как только стало темнеть, сделал остановку и заготовил как можно больше хвороста; потом накормил собак, поужинал и постелил себе около самого костра.
But he was not destined to enjoy that bed.	Но ему не суждено было насладиться сном.
Before his eyes closed the wolves had drawn too near for safety.	Не успел он закрыть глаза, как волки подошли чуть ли не вплотную к огню.
It no longer required an effort of the vision to see them.	Чтобы разглядеть их, уже не нужно было напрягать зрение.
They were all about him and the fire, in a narrow circle, and he could see them plainly in the firelight lying down, sitting up, crawling forward on their bellies, or slinking back and forth.	Тесным кольцом окружили они костер, и Генри совершенно ясно видел, как одни из них лежали, другие сидели, третьи подползали на брюхе поближе к огню или бродили вокруг него.
They even slept.	Некоторые даже спали.
Here and there he could see one curled up in the snow like a dog, taking the sleep that was now denied himself.	Они свертывались на снегу клубочком, по-собачьи, и спали крепким сном, а он сам не мог теперь сомкнуть глаз.
He kept the fire brightly blazing, for he knew that it alone intervened between the flesh of his body and their hungry fangs.	Генри развел большой костер, так как он знал, что только огонь служит преградой между его телом и клыками голодных волков.

His two dogs stayed close by him, one on either side, leaning against him for protection, crying and whimpering, and at times snarling desperately when a wolf approached a little closer than usual.	Обе собаки сидели у ног своего хозяина -- одна справа, другая слева -- в надежде, что он защитит их; они выли, взвизгивали и принимались исступленно лаять, если какой-нибудь волк подбирался к костру ближе остальных.
At such moments, when his dogs snarled, the whole circle would be agitated, the wolves coming to their feet and pressing tentatively forward, a chorus of snarls and eager yelps rising about him.	Заслышав лай, весь круг приходил в движение, волки вскакивали со своих мест и порывались вперед, нетерпеливо воя и рыча, потом снова укладывались на снегу и один за другим погружались в сон.
Then the circle would lie down again, and here and there a wolf would resume its broken nap. But this circle had a continuous tendency to draw in upon him.	Круг сжимался все теснее и теснее.
Bit by bit, an inch at a time, with here a wolf bellying forward, and there a wolf bellying forward, the circle would narrow until the brutes were almost within springing distance.	Мало-помалу, дюйм за дюймом, то один, то другой волк ползком подвигался вперед, пока все они не оказывались на расстоянии почти одного прыжка от Генри.
Then he would seize brands from the fire and hurl them into the pack.	Тогда он выхватывал из костра головни и швырял ими в стаю.
A hasty drawing back always resulted, accompanied by angry yelps and frightened snarls when a well-aimed brand struck and scorched a too daring animal.	Это вызывало поспешное отступление, сопровождаемое разъяренным воем и испуганным рычанием, если пущенная меткой рукой головня попадала в какого-нибудь слишком смелого волка.
Morning found the man haggard and worn, wide-eyed from want of sleep.	К утру Генри осунулся, глаза у него запали от бессонницы.
He cooked breakfast in the darkness, and at nine o'clock, when, with the coming of daylight, the wolf-pack drew back, he set about the task he had planned through the long hours of the night.	В темноте он сварил себе завтрак, а в девять часов, когда дневной свет разогнал волков, принялся за дело, которое обдумал в долгие ночные часы.
Chopping down young saplings, he made them cross-bars of a scaffold by lashing them high up to the trunks of standing trees. Using the sled-lashing for a heaving rope, and with the aid of the dogs, he hoisted the coffin to the top of the scaffold.	Он срубил несколько молодых елей и, привязав их высоко к деревьям, устроил помост, затем, перекинув через него веревки от саней, с помощью собак поднял гроб и установил его там, наверху.
"They got Bill, an' they may get me, but they'll sure never get you, young man," he said, addressing the dead body in its tree-sepulchre.	-- До Билла добрались и до меня, может, доберутся, но вас-то, молодой человек, им не достать, -- сказал он, обращаясь к мертвецу, погребенному высоко на деревьях.
Then he took the trail, the lightened sled bounding along behind the willing dogs; for they, too, knew that safety lay open in the gaining of Fort McGurry.	Покончив с этим, Генри пустился в путь. Порожние сани легко подпрыгивали за собаками, которые прибавили ходу, зная, как и человек, что опасность минует их только тогда, когда они доберутся до форта Мак-Гэрри.
The wolves were now more open in their pursuit, trotting sedately behind and ranging along on either side, their red tongues lolling out, their lean sides showing the undulating ribs with every movement.	Теперь волки совсем осмелели: спокойной рысцой бежали они позади саней и рядом, высунув языки, поводя тощими боками.

They were very lean, mere skin-bags stretched over bony frames, with strings for muscles-so lean that Henry found it in his mind to marvel that they still kept their feet and did not collapse forthright in the snow.	Волки были до того худы -- кожа да кости, только мускулы проступали, точно веревки, -что Генри удивлялся, как они держатся на ногах и не валятся в снег.
He did not dare travel until dark.	Он боялся, что темнота застанет его в пути.
At midday, not only did the sun warm the southern horizon, but it even thrust its upper rim, pale and golden, above the sky-line.	В полдень солнце не только согрело южную часть неба, но даже бледным золотистым краешком показалось над горизонтом.
He received it as a sign.	Генри увидел в этом доброе предзнаменование.
The days were growing longer.	Дни становились длиннее.
The sun was returning.	Солнце возвращалось в эти края.
But scarcely had the cheer of its light departed, than he went into camp.	Но как только приветливые лучи его померкли, Генри сделал привал.
There were still several hours of grey daylight and sombre twilight, and he utilised them in chopping an enormous supply of fire-wood.	До полной темноты оставалось еще несколько часов серого дневного света и мрачных сумерек, и он употребил их на то, чтобы запасти как можно больше хвороста.
With night came horror.	Вместе с темнотой к нему пришел ужас.
Not only were the starving wolves growing bolder, but lack of sleep was telling upon Henry.	Волки осмелели, да и проведенная без сна ночь давала себя знать.
He dozed despite himself, crouching by the fire, the blankets about his shoulders, the axe between his knees, and on either side a dog pressing close against him.	Закутавшись в одеяло, положив топор между ног, он сидел около костра и никак не мог преодолеть дремоту. Обе собаки жались вплотную к нему.
He awoke once and saw in front of him, not a dozen feet away, a big grey wolf, one of the largest of the pack.	Среди ночи он проснулся и в каких-нибудь двенадцати футах от себя увидел большого серого волка, одного из самых крупных во всей стае.
And even as he looked, the brute deliberately stretched himself after the manner of a lazy dog, yawning full in his face and looking upon him with a possessive eye, as if, in truth, he were merely a delayed meal that was soon to be eaten.	Зверь медленно потянулся, точно разленившийся пес, и всей пастью зевнул Г енри прямо в лицо, поглядывая на него, как на свою собственность, как на добычу, которая рано или поздно достанется ему.
This certitude was shown by the whole pack.	Такая уверенность чувствовалась в поведении всей стаи.
Fully a score he could count, staring hungrily at him or calmly sleeping in the snow.	Г енри насчитал штук двадцать волков, смотревших на него голодными глазами или спокойно спавших на снегу.
They reminded him of children gathered about a spread table and awaiting permission to begin to eat.	Они напоминали ему детей, которые собрались вокруг накрытого стола и ждут только разрешения, чтобы наброситься на лакомство.
And he was the food they were to eat!	И этим лакомством суждено стать ему!
He wondered how and when the meal would begin.	"Когда же волки начнут свой пир?" -- думал он.

As he piled wood on the fire he discovered an appreciation of his own body which he had never felt before.	Подкладывая хворост в костер. Генри заметил, что теперь он совершенно по-новому относится к собственному телу.
He watched his moving muscles and was interested in the cunning mechanism of his fingers.	Он наблюдал за работой своих мускулов и с интересом разглядывал хитрый механизм пальцев.
By the light of the fire he crooked his fingers slowly and repeatedly now one at a time, now all together, spreading them wide or making quick gripping movements.	При свете костра он несколько раз подряд сгибал их, то поодиночке, то все сразу, то растопыривал, то быстро сжимал в кулак.
He studied the nail-formation, and prodded the finger-tips, now sharply, and again softly, gauging the while the nerve-sensations produced.	Он приглядывался к строению ногтей, пощипывал кончики пальцев, то сильнее, то мягче, испытывая чувствительность своей нервной системы.
It fascinated him, and he grew suddenly fond of this subtle flesh of his that worked so beautifully and smoothly and delicately.	Все это восхищало Генри, и он внезапно проникся нежностью к своему телу, которое работало так легко, так точно и совершенно.
Then he would cast a glance of fear at the wolf-circle drawn expectantly about him, and like a blow the realisation would strike him that this wonderful body of his, this living flesh, was no more than so much meat, a quest of ravenous animals, to be torn and slashed by their hungry fangs, to be sustenance to them as the moose and the rabbit had often been sustenance to him.	Потом он бросал боязливый взгляд на волков, смыкавшихся вокруг костра все теснее, и его, словно громом, поражала вдруг мысль, что это чудесное тело, эта живая плоть есть не что иное, как мясо -- предмет вожделения прожорливых зверей, которые разорвут, раздерут его своими клыками, утолят им свой голод так же, как он сам не раз утолял голод мясом лося и зайца.
He came out of a doze that was half nightmare, to see the red-hued she-wolf before him.	Он очнулся от дремоты, граничившей с кошмаром, и увидел перед собой рыжую волчицу.
She was not more than half a dozen feet away sitting in the snow and wistfully regarding him.	Она сидела в каких-нибудь шести футах от костра и тоскливо поглядывала на человека.
The two dogs were whimpering and snarling at his feet, but she took no notice of them.	Обе собаки скулили и рычали у его ног, но волчица словно и не замечала их.
She was looking at the man, and for some time he returned her look.	Она смотрела на человека, и в течение нескольких минут он отвечал ей тем же.
There was nothing threatening about her.	Вид у нее был совсем не свирепый.
She looked at him merely with a great wistfulness, but he knew it to be the wistfulness of an equally great hunger.	В глазах ее светилась страшная тоска, но Г енри знал, что тоска эта порождена таким же страшным голодом.
He was the food, and the sight of him excited in her the gustatory sensations.	Он был пищей, и вид этой пищи возбуждал в волчице вкусовые ощущения.
Her mouth opened, the saliva drooled forth, and she licked her chops with the pleasure of anticipation.	Пасть ее была разинута, слюна капала на снег, и она облизывалась, предвкушая поживу.
A spasm of fear went through him.	Безумный страх охватил Генри.
He reached hastily for a brand to throw at her. But even as he reached, and before his fingers had closed on the missile, she sprang back into safety; and he knew that she was used to having things thrown at her.	Он быстро протянул руку за головней, но не успел дотронуться до нее, как волчица отпрянула назад: видимо, она привыкла к тому, чтобы в нее швыряли чем попало.

She had snarled as she sprang away, baring her white fangs to their roots, all her wistfulness vanishing, being replaced by a carnivorous malignity that made him shudder.	Волчица огрызнулась, оскалив белые клыки до самых десен, тоска в ее глазах сменилась такой кровожадной злобой, что Генри вздрогнул.
He glanced at the hand that held the brand, noticing the cunning delicacy of the fingers that gripped it, how they adjusted themselves to all the inequalities of the surface, curling over and under and about the rough wood, and one little finger, too close to the burning portion of the brand, sensitively and automatically writhing back from the hurtful heat to a cooler gripping-place; and in the same instant he seemed to see a vision of those same sensitive and delicate fingers being crushed and torn by the white teeth of the she-wolf.	Он взглянул на свою руку, заметил, с какой ловкостью пальцы держали головню, как они прилаживались ко всем ее неровностям, охватывая со всех сторон шероховатую поверхность, как мизинец, помимо его воли, сам собой отодвинулся подальше от горячего места -- взглянул и в ту же минуту ясно представил себе, как белые зубы волчицы вонзятся в эти тонкие, нежные пальцы и разорвут их.
Never had he been so fond of this body of his as now when his tenure of it was so precarious.	Никогда еще Генри не любил своего тела так, как теперь, когда существование его было столь непрочно.
All night, with burning brands, he fought off the hungry pack. When he dozed despite himself, the whimpering and snarling of the dogs aroused him.	Всю ночь Генри отбивался от голодной стаи горящими головнями, засыпал, когда бороться с дремотой не хватало сил, и просыпался от визга и рычания собак.
Morning came, but for the first time the light of day failed to scatter the wolves.	Наступило утро, но на этот раз дневной свет не прогнал волков.
The man waited in vain for them to go.	Человек напрасно ждал, что его преследователи разбегутся.
They remained in a circle about him and his fire, displaying an arrogance of possession that shook his courage born of the morning light.	Они по-прежнему кольцом оцепляли костер и смотрели на Генри с такой наглой уверенностью, что он снова лишился мужества, которое вернулось было к нему вместе с рассветом.
He made one desperate attempt to pull out on the trail. But the moment he left the protection of the fire, the boldest wolf leaped for him, but leaped short.	Генри тронулся в путь, но едва он вышел из-под защиты огня, как на него бросился самый смелый волк из стаи; однако прыжок был плохо рассчитан, и волк промахнулся.
He saved himself by springing back, the jaws snapping together a scant six inches from his thigh.	Г енри спасся тем, что отпрыгнул назад, и зубы волка щелкнули в нескольких дюймах от его бедра.
The rest of the pack was now up and surging upon him, and a throwing of firebrands right and left was necessary to drive them back to a respectful distance.	Вся стая кинулась к человеку, заметалась вокруг него, и только горящие головни отогнали ее на почтительное расстояние.
Even in the daylight he did not dare leave the fire to chop fresh wood.	Даже при дневном свете Генри не осмеливался отойти от огня и нарубить хвороста.
Twenty feet away towered a huge dead spruce.	Шагах в двадцати от саней стояла громадная засохшая ель.
He spent half the day extending his campfire to the tree, at any moment a half dozen burning faggots ready at hand to fling at his enemies.	Он потратил половину дня, чтобы растянуть до нее цепь костров, все время держа наготове для своих преследователей несколько горящих веток.

Once at the tree, he studied the surrounding forest in order to fell the tree in the direction of the most firewood.	Добравшись до цели, он огляделся вокруг, высматривая, где больше хвороста, чтобы свалить ель в ту сторону.
The night was a repetition of the night before, save that the need for sleep was becoming overpowering.	Эта ночь была точным повторением предыдущей, с той только разницей, что Генри почти не мог бороться со сном.
The snarling of his dogs was losing its efficacy.	Он уже не просыпался от рычания собак.
Besides, they were snarling all the time, and his benumbed and drowsy senses no longer took note of changing pitch and intensity.	К тому же они рычали не переставая, а его усталый, погруженный в дремоту мозг уже не улавливал оттенков в их голосах.
He awoke with a start.	И вдруг он проснулся, будто от толчка.
The she-wolf was less than a yard from him.	Волчица стояла совсем близко.
Mechanically, at short range, without letting go of it, he thrust a brand full into her open and snarling mouth.	Машинально он ткнул головней в ее оскаленную пасть.
She sprang away, yelling with pain, and while he took delight in the smell of burning flesh and hair, he watched her shaking her head and growling wrathfully a score of feet away.	Волчица отпрянула назад, воя от боли, а Г енри с наслаждением вдыхал запах паленой шерсти и горелого мяса, глядя, как зверь трясет головой и злобно рычит уже в нескольких шагах от него.
But this time, before he dozed again, he tied a burning pine-knot to his right hand.	Но на этот раз, прежде чем заснуть, Генри привязал к правой руке тлеющий сосновый сук.
His eyes were closed but few minutes when the burn of the flame on his flesh awakened him.	Едва он закрывал глаза, как боль от ожога будила его.
For several hours he adhered to this programme.	Так продолжалось несколько часов.
Every time he was thus awakened he drove back the wolves with flying brands, replenished the fire, and rearranged the pine-knot on his hand.	Просыпаясь, он отгонял волков горящими головнями, подбрасывал в огонь хвороста и снова привязывал сук к руке.
All worked well, but there came a time when he fastened the pine-knot insecurely. As his eyes closed it fell away from his hand.	Все шло хорошо; но в одно из таких пробуждений Г енри плохо затянул ремень, и, как только глаза его закрылись, сук выпал у него из руки.
He dreamed.	Ему снился сон.
It seemed to him that he was in Fort McGurry.	Форт Мак-Гэрри.
It was warm and comfortable, and he was playing cribbage with the Factor.	Тепло, уютно. Он играет в криббедж с начальником фактории.
Also, it seemed to him that the fort was besieged by wolves.	И ему снится, что волки осаждают форт.
They were howling at the very gates, and sometimes he and the Factor paused from the game to listen and laugh at the futile efforts of the wolves to get in.	Волки воют у самых ворот, и они с начальником по временам отрываются от игры, чтобы прислушаться к вою и посмеяться над тщетными усилиями волков проникнуть внутрь форта.
And then, so strange was the dream, there was a crash.	Потом -- какой странный сон ему снился! -раздался треск.
The door was burst open.	Дверь распахнулась настежь.

He could see the wolves flooding into the big living-room of the fort.	Волки ворвались в комнату.
They were leaping straight for him and the Factor.	Они кинулись на него и на начальника.
With the bursting open of the door, the noise of their howling had increased tremendously.	Как только дверь распахнулась, вой стал оглушительным, он уже не давал ему покоя.
This howling now bothered him.	Сон принимал какие-то другие очертания.
His dream was merging into something else-he knew not what; but through it all, following him, persisted the howling.	Генри не мог еще понять, какие, и понять это ему мешал вой, не прекращающийся ни на минуту.
And then he awoke to find the howling real. There was a great snarling and yelping.	А потом он проснулся и услышал вой и рычание уже наяву.
The wolves were rushing him. They were all about him and upon him.	Волки всей стаей бросились на него.
The teeth of one had closed upon his arm.	Чьи-то клыки впились ему в руку.
Instinctively he leaped into the fire, and as he leaped, he felt the sharp slash of teeth that tore through the flesh of his leg.	Он прыгнул в костер и, прыгая, почувствовал, как острые зубы полоснули его по ноге.
Then began a fire fight.	И вот началась битва.
His stout mittens temporarily protected his hands, and he scooped live coals into the air in all directions, until the campfire took on the semblance of a volcano.	Толстые рукавицы защищали его руки от огня, он полными горстями расшвыривал во все стороны горящие угли, и костер стал под конец чем-то вроде вулкана.
But it could not last long.	Но это не могло продолжаться долго.
His face was blistering in the heat, his eyebrows and lashes were singed off, and the heat was becoming unbearable to his feet.	Лицо у Генри покрылось волдырями, брови и ресницы были опалены, ноги уже не терпели жара.
With a flaming brand in each hand, he sprang to the edge of the fire.	Схватив в руки по головне, он прыгнул ближе к краю костра.
The wolves had been driven back.	Волки отступили.
On every side, wherever the live coals had fallen, the snow was sizzling, and every little while a retiring wolf, with wild leap and snort and snarl, announced that one such live coal had been stepped upon.	Справа и слева -- всюду, куда только падали угли, шипел снег: и по отчаянным прыжкам, фырканью и рычанию можно было догадаться, что волки наступали на них.
Flinging his brands at the nearest of his enemies, the man thrust his smouldering mittens into the snow and stamped about to cool his feet.	Расшвыряв головни, человек сбросил с рук тлеющие рукавицы и принялся топать по снегу ногами, чтобы остудить их.
His two dogs were missing, and he well knew that they had served as a course in the protracted meal which had begun days before with Fatty, the last course of which would likely be himself in the days to follow.	Обе собаки исчезли, и он прекрасно знал, что они послужили очередным блюдом на том затянувшемся пиру, который начался с Фэтти и в один из ближайших дней, может быть, закончится им самим.

"You ain't got me yet!" he cried, savagely shaking his fist at the hungry beasts; and at the sound of his voice the whole circle was agitated, there was a general snarl, and the she-wolf slid up close to him across the snow and watched him with hungry wistfulness.	-- А все-таки до меня вы еще не добрались! -крикнул он, бешено погрозив кулаком голодным зверям. Услышав его голос, стая заметалась, дружно зарычала, а волчица подступила к нему почти вплотную и уставилась на него тоскливыми, голодными глазами.
He set to work to carry out a new idea that had come to him.	Г енри принялся обдумывать новый план обороны.
He extended the fire into a large circle. Inside this circle he crouched, his sleeping outfit under him as a protection against the melting snow.	Разложив костер широким кольцом, он бросил на тающий снег свою постель и сел на ней внутри этого кольца.
When he had thus disappeared within his shelter of flame, the whole pack came curiously to the rim of the fire to see what had become of him.	Как только человек скрылся за огненной оградой, вся стая окружила ее, любопытствуя, куда он девался.
Hitherto they had been denied access to the fire, and they now settled down in a close-drawn circle, like so many dogs, blinking and yawning and stretching their lean bodies in the unaccustomed warmth.	До сих пор им не было доступа к огню, а теперь они расселись около него тесным кругом и, как собаки, жмурились, зевали и потягивались в непривычном для них тепле.
Then the she-wolf sat down, pointed her nose at a star, and began to howl.	Потом волчица уселась на задние лапы, подняла голову и завыла.
One by one the wolves joined her, till the whole pack, on haunches, with noses pointed skyward, was howling its hunger cry.	Волки один за другим подтягивали ей, и наконец вся стая, уставившись мордами в звездное небо, затянула песнь голода.
Dawn came, and daylight.	Стало светать, потом наступил день.
The fire was burning low.	Костер догорал.
The fuel had run out, and there was need to get more.	Хворост подходил к концу, надо было пополнить запас.
The man attempted to step out of his circle of flame, but the wolves surged to meet him.	Человек попытался выйти за пределы огненного кольца, но волки кинулись ему навстречу.
Burning brands made them spring aside, but they no longer sprang back.	Горящие головни заставляли их отскакивать в стороны, но назад они уже не убегали.
In vain he strove to drive them back.	Тщетно старался человек прогнать их.
As he gave up and stumbled inside his circle, a wolf leaped for him, missed, and landed with all four feet in the coals.	Убедившись наконец в безнадежности своих попыток, он отступил внутрь горящего кольца, и в это время один из волков прыгнул на него, но промахнулся и всеми четырьмя лапами угодил в огонь.
It cried out with terror, at the same time snarling, and scrambled back to cool its paws in the snow.	Зверь взвыл от страха, огрызнулся и отполз от костра, стараясь остудить на снегу обожженные лапы.
The man sat down on his blankets in a crouching position.	Человек, сгорбившись, сидел на одеяле.
His body leaned forward from the hips. His shoulders, relaxed and drooping, and his head on his knees advertised that he had given up the struggle.	По безвольно опущенным плечам и поникшей голове можно было понять, что у него больше нет сил продолжать борьбу.

Now and again he raised his head to note the dying down of the fire.	Время от времени он поднимал голову и смотрел на догорающий костер.
The circle of flame and coals was breaking into segments with openings in between.	Кольцо огня и тлеющих углей кое-где уже разомкнулось, распалось на отдельные костры.
These openings grew in size, the segments diminished.	Свободный проход между ними все увеличивался, а сами костры уменьшались.
"I guess you can come an' get me any time," he mumbled. "Anyway, I'm goin' to sleep."	-- Ну, теперь вы до меня доберетесь, -пробормотал Генри. -- Но мне все равно, я хочу спать...
Once he awakened, and in an opening in the circle, directly in front of him, he saw the she-wolf gazing at him.	Проснувшись, он увидел между двумя кострами прямо перед собой волчицу, смотревшую на него пристальным взглядом.
Again he awakened, a little later, though it seemed hours to him.	Спустя несколько минут, которые показались ему часами, он снова поднял голову.
A mysterious change had taken place-so mysterious a change that he was shocked wider awake.	Произошла какая-то непонятная перемена, настолько непонятная для него, что он сразу очнулся.
Something had happened.	Что-то случилось.
He could not understand at first.	Сначала он не мог понять, что именно.
Then he discovered it. The wolves were gone.	Потом догадался: волки исчезли.
Remained only the trampled snow to show how closely they had pressed him.	Только по вытоптанному кругом снегу можно было судить, как близко они подбирались к нему.
Sleep was welling up and gripping him again, his head was sinking down upon his knees, when he roused with a sudden start.	Волна дремоты снова охватила Г енри, голова его упала на колени, но вдруг он вздрогнул и проснулся.
There were cries of men, and churn of sleds, the creaking of harnesses, and the eager whimpering of straining dogs.	Откуда-то доносились людские голоса, скрип полозьев, нетерпеливое повизгивание собак.
Four sleds pulled in from the river bed to the camp among the trees.	От реки к стоянке между деревьями подъезжало четверо нарт.
Half a dozen men were about the man who crouched in the centre of the dying fire.	Несколько человек окружили Г енри, скорчившегося в кольце угасающего огня.
They were shaking and prodding him into consciousness.	Они расталкивали и трясли его, стараясь привести в чувство.
He looked at them like a drunken man and maundered in strange, sleepy speech.	Он смотрел на них, как пьяный, и бормотал вялым, сонным голосом:
"Red she-wolf. . . . Come in with the dogs at feedin' time. . . .	-- Рыжая волчица... приходила к кормежке собак...
First she ate the dog-food. . . . Then she ate the dogs.	Сначала сожрала собачий корм... потом собак...
An' after that she ate Bill. . . . "	А потом Билла...
"Where's Lord Alfred?" one of the men bellowed in his ear, shaking him roughly.	-- Где лорд Альфред? -- крикнул ему в ухо один из приехавших, с силой тряхнув его за плечо.

He shook his head slowly.	Он медленно покачал головой.
"No, she didn't eat him. . . .	-- Его она не тронула...
He's roostin' in a tree at the last camp."	Он там, на деревьях... у последней стоянки.
"Dead?" the man shouted.	-- Умер?
"An' in a box," Henry answered.	-- Да. В гробу, -- ответил Генри.
He jerked his shoulder petulantly away from the grip of his questioner.	Он сердито дернул плечом, высвобождаясь от наклонившегося над ним человека.
"Say, you lemme alone. . . . I'm jes' plump tuckered out. . . .	-- Оставьте меня в покое, я не могу...
Goo' night, everybody."	Спокойной ночи...
His eyes fluttered and went shut. His chin fell forward on his chest.	Веки Генри дрогнули и закрылись, голова упала на грудь.
And even as they eased him down upon the blankets his snores were rising on the frosty air.	И как только его опустили на одеяло, в морозной тишине раздался громкий храп.
But there was another sound. Far and faint it was, in the remote distance, the cry of the hungry wolf-pack as it took the trail of other meat than the man it had just missed.	Но к этому храпу примешивались и другие звуки Издали, еле уловимый на таком расстоянии, доносился вой голодной стаи, погнавшейся за другой добычей, взамен только что оставленного ею человека.
PART II	* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
CHAPTER I-THE BATTLE OF THE FANGS	ГЛАВА ПЕРВАЯ. БИТВА КЛЫКОВ
It was the she-wolf who had first caught the sound of men's voices and the whining of the sled-dogs; and it was the she-wolf who was first to spring away from the cornered man in his circle of dying flame.	Волчица первая услышала звуки человеческих голосов и повизгивание ездовых собак, и она же первая отпрянула от человека, загнанного в круг угасающего огня.
The pack had been loath to forego the kill it had hunted down, and it lingered for several minutes, making sure of the sounds, and then it, too, sprang away on the trail made by the she-wolf.	Неохотно расставаясь с уже затравленной добычей, стая помедлила несколько минут, прислушиваясь, а потом кинулась следом за волчицей.
Running at the forefront of the pack was a large grey wolf-one of its several leaders.	Во главе стаи бежал крупный серый волк, один из ее вожаков.
It was he who directed the pack's course on the heels of the she-wolf. It was he who snarled warningly at the younger members of the pack or slashed at them with his fangs when they ambitiously tried to pass him.	Он-то и направил стаю по следам волчицы, предостерегающе огрызаясь на более молодых своих собратьев и отгоняя их ударами клыков, когда они отваживались забегать вперед.
And it was he who increased the pace when he sighted the she-wolf, now trotting slowly across the snow.	И это он прибавил ходу, завидев впереди волчицу, медленной рысцой бежавшую по снегу.
She dropped in alongside by him, as though it were her appointed position, and took the pace of the pack.	Волчица побежала рядом с ним, как будто место это было предназначено для нее, и уже больше не удалялась от стаи.

He did not snarl at her, nor show his teeth, when any leap of hers chanced to put her in advance of him. On the contrary, he seemed kindly disposed toward her-too kindly to suit her, for he was prone to run near to her, and when he ran too near it was she who snarled and showed her teeth.	Вожак не рычал и не огрызался на волчицу, когда случайный скачок выносил ее вперед, -напротив, он, по-видимому, был очень расположен к ней, потому что старался все время бежать рядом. А ей это не нравилось, и она рычала и скалила зубы, не подпуская его к себе.
Nor was she above slashing his shoulder sharply on occasion. At such times he betrayed no anger. He merely sprang to the side and ran stiffly ahead for several awkward leaps, in carriage and conduct resembling an abashed country swain.	Иногда волчица не останавливалась даже перед тем, чтобы куснуть его за плечо В таких случаях вожак не выказывал никакой злобы, а только отскакивал в сторону и делал несколько неуклюжих скачков, всем своим видом и поведением напоминая сконфуженного влюбленного простачка.
This was his one trouble in the running of the pack; but she had other troubles.	Это было единственное, что мешало ему управлять стаей.
On her other side ran a gaunt old wolf, grizzled and marked with the scars of many battles. He ran always on her right side.	Но волчицу одолевали другие неприятности Справа от нее бежал тощий старый волк, серая шкура которого носила следы многих битв Он все время держался справа от волчицы.
The fact that he had but one eye, and that the left eye, might account for this. He, also, was addicted to crowding her, to veering toward her till his scarred muzzle touched her body, or shoulder, or neck.	Объяснялось это тем, что у него был только один глаз, левый Старый волк то и дело теснил ее, тыкаясь своей покрытой рубцами мордой то в бок ей, то в плечо, то в шею.
As with the running mate on the left, she repelled these attentions with her teeth; but when both bestowed their attentions at the same time she was roughly jostled, being compelled, with quick snaps to either side, to drive both lovers away and at the same time to maintain her forward leap with the pack and see the way of her feet before her.	Она встречала его ухаживания лязганьем зубов, так же как и ухаживание вожака, бежавшего слева, и, когда оба они начинали приставать к ней одновременно, ей приходилось туго надо было рвануть зубами обоих, в то же время не отставать от стаи и смотреть себе под ноги.
At such times her running mates flashed their teeth and growled threateningly across at each other. They might have fought, but even wooing and its rivalry waited upon the more pressing hunger-need of the pack.	В такие минуты оба волка угрожающе рычали и скалили друг на друга зубы В другое время они бы подрались, но сейчас даже любовь и соперничество уступали место более сильному чувству -- чувству голода, терзающего всю стаю.
After each repulse, when the old wolf sheered abruptly away from the sharp-toothed object of his desire, he shouldered against a young three-year-old that ran on his blind right side. This young wolf had attained his full size; and, considering the weak and famished condition of the pack, he possessed more than the average vigour and spirit.	После каждого такого отпора старый волк отскакивал от строптивого предмета своих вожделений и сталкивался с молодым, трехлетним волком, который бежал справа, со стороны его слепого глаза Трехлеток был вполне возмужалый и, если принять во внимание слабость и истощенность остальных волков, выделялся из всей стаи своей силой и живостью.
Nevertheless, he ran with his head even with the shoulder of his one-eyed elder.	И все-таки он бежал так, что голова его была вровень с плечом одноглазого волка.
When he ventured to run abreast of the older wolf (which was seldom), a snarl and a snap sent him back even with the shoulder again.	Лишь только он отваживался поравняться с ним (что случалось довольно редко), старик рычал, лязгал зубами и тотчас же осаживал его на прежнее место.

Sometimes, however, he dropped cautiously and slowly behind and edged in between the old leader and the she-wolf. This was doubly resented, even triply resented. When she snarled her displeasure, the old leader would whirl on the three-year-old.	Однако время от времени трехлеток отставал и украдкой втискивался между ним и волчицей Этот маневр встречал двойной, даже тройной отпор Как только волчица начинала рычать, старый волк делал крутой поворот и набрасывался на трехлетка.
Sometimes she whirled with him. And sometimes the young leader on the left whirled, too.	Иногда заодно со стариком на него набрасывалась и волчица, а иногда к ним присоединялся и вожак, бежавший слева.
At such times, confronted by three sets of savage teeth, the young wolf stopped precipitately, throwing himself back on his haunches, with fore-legs stiff, mouth menacing, and mane bristling.	Видя перед собой три свирепые пасти, молодой волк останавливался, оседал на задние лапы и, весь ощетинившись, показывал зубы.
This confusion in the front of the moving pack always caused confusion in the rear. The wolves behind collided with the young wolf and expressed their displeasure by administering sharp nips on his hind-legs and flanks. He was laying up trouble for himself, for lack of food and short tempers went together; but with the boundless faith of youth he persisted in repeating the manoeuvre every little while, though it never succeeded in gaining anything for him but discomfiture.	Замешательство во главе стаи неизменно сопровождалось замешательством и в задних рядах Волки натыкались на трехлетка и выражали свое недовольство тем, что злобно кусали его за ляжки и за бока Его положение было опасно, так как голод и ярость обычно Сопутствуют друг другу. Но безграничная самоуверенность молодости толкала его на повторение этих попыток, хотя они не имели ни малейшего успеха и доставляли ему лишь одни неприятности.
Had there been food, love-making and fighting would have gone on apace, and the pack-formation would have been broken up.	Попадись волкам какая-нибудь добыча -любовь и соперничество из-за любви тотчас же завладели бы стаей, и она рассеялась бы.
But the situation of the pack was desperate.	Но положение ее было отчаянное.
It was lean with long-standing hunger. It ran below its ordinary speed. At the rear limped the weak members, the very young and the very old.	Волки отощали от длительной голодовки и подвигались вперед гораздо медленнее обычного В хвосте, прихрамывая, плелись слабые -- самые молодые и старики.
At the front were the strongest.	Сильные шли впереди.
Yet all were more like skeletons than full-bodied wolves.	Все они походили скорее на скелеты, чем на настоящих волков.
Nevertheless, with the exception of the ones that limped, the movements of the animals were effortless and tireless.	И все-таки в их движениях -- если не считать тех, кто прихрамывал, -- не было заметно ни усталости, ни малейших усилий.
Their stringy muscles seemed founts of inexhaustible energy.	Казалось, что в мускулах, выступавших у них на теле, как веревки, таится неиссякаемый запас мощи.
Behind every steel-like contraction of a muscle, lay another steel-like contraction, and another, and another, apparently without end.	За каждым движением стального мускула следовало другое движение, за ним третье, четвертое -- и так без конца.
They ran many miles that day.	В тот день волки пробежали много миль.
They ran through the night.	Они бежали и ночью.
And the next day found them still running.	Наступил следующий день, а они все еще бежали.

They were running over the surface of a world frozen and dead.	Оледеневшее мертвое пространство.
No life stirred.	Нигде ни малейших признаков жизни.
They alone moved through the vast inertness.	Только они одни и двигались в этой застывшей пустыне.
They alone were alive, and they sought for other things that were alive in order that they might devour them and continue to live.	Только в них была жизнь, и они рыскали в поисках других живых существ, чтобы растерзать их -- и жить, жить!
They crossed low divides and ranged a dozen small streams in a lower-lying country before their quest was rewarded.	Волкам пришлось пересечь не один водораздел и обрыскать не один ручей в низинах, прежде чем поиски их увенчались успехом.
Then they came upon moose.	Они встретили лосей.
It was a big bull they first found.	Первой их добычей был крупный лось-самец.
Here was meat and life, and it was guarded by no mysterious fires nor flying missiles of flame.	Это была жизнь. Это было мясо, и его не защищали ни таинственный костер, ни летающие головни.
Splay hoofs and palmated antlers they knew, and they flung their customary patience and caution to the wind.	С раздвоенными копытами и ветвистыми рогами волкам приходилось встречаться не впервые, и они отбросили свое обычное терпение и осторожность.
It was a brief fight and fierce.	Битва была короткой и жаркой.
The big bull was beset on every side.	Лося окружили со всех сторон.
He ripped them open or split their skulls with shrewdly driven blows of his great hoofs.	Меткими ударами тяжелых копыт он распарывал волкам животы, пробивал черепа, громадными рогами ломал им кости.
He crushed them and broke them on his large horns. He stamped them into the snow under him in the wallowing struggle. But he was foredoomed, and he went down with the she-wolf tearing savagely at his throat, and with other teeth fixed everywhere upon him, devouring him alive, before ever his last struggles ceased or his last damage had been wrought.	Лось подминал их под себя, катаясь по снегу, но он был обречен на гибель, и в конце концов ноги у него подломились. Волчица с остервенением впилась ему в горло, а зубы остальных волков рвали его на части -- живьем, не дожидаясь, пока он затихнет и перестанет отбиваться.
There was food in plenty.	Еды было вдоволь.
The bull weighed over eight hundred pounds-fully twenty pounds of meat per mouth for the forty-odd wolves of the pack. But if they could fast prodigiously, they could feed prodigiously, and soon a few scattered bones were all that remained of the splendid live brute that had faced the pack a few hours before.	Лось весил свыше восьмисот фунтов -- по двадцати фунтов на каждую волчью глотку Если волки с поразительной выдержкой умели поститься, то не менее поразительна была и быстрота, с которой они пожирали пищу, и вскоре от великолепного, полного сил животного, столкнувшегося несколько часов назад со стаей, осталось лишь несколько разбросанных по снегу костей.
There was now much resting and sleeping.	Теперь волки подолгу отдыхали и спали.
With full stomachs, bickering and quarrelling began among the younger males, and this continued through the few days that followed before the breaking-up of the pack.	На сытый желудок самцы помоложе начали ссориться и драться, и это продолжалось весь остаток дней, предшествовавших распаду стаи.

The famine was over.	Голод кончился.
The wolves were now in the country of game, and though they still hunted in pack, they hunted more cautiously, cutting out heavy cows or crippled old bulls from the small moose-herds they ran across.	Волки дошли до богатых дичью мест; охотились они по-прежнему всей стаей, но действовали уже с большей осторожностью, отрезая от небольших лосиных стад, попадавшихся им на пути, стельных самок или старых больных лосей.
There came a day, in this land of plenty, when the wolf-pack split in half and went in different directions.	И вот наступил день в этой стране изобилия, когда волчья стая разбилась на две.
The she-wolf, the young leader on her left, and the one-eyed elder on her right, led their half of the pack down to the Mackenzie River and across into the lake country to the east.	Волчица, молодой вожак, бежавший слева от нее, и Одноглазый, бежавший справа, повели свою половину стаи на восток, к реке Маккензи, и дальше, к озерам.
Each day this remnant of the pack dwindled.	И эта маленькая стая тоже с каждым днем уменьшалась.
Two by two, male and female, the wolves were deserting.	Волки разбивались на пары -- самец с самкой.
Occasionally a solitary male was driven out by the sharp teeth of his rivals.	Острые зубы соперника то и дело отгоняли прочь какого-нибудь одинокого волка.
In the end there remained only four: the she-wolf, the young leader, the one-eyed one, and the ambitious three-year-old.	И наконец волчица, молодой вожак. Одноглазый и дерзкий трехлеток остались вчетвером.
The she-wolf had by now developed a ferocious temper.	К этому времени характер у волчицы окончательно испортился.
Her three suitors all bore the marks of her teeth.	Следы ее зубов имелись у всех троих ухаживателей.
Yet they never replied in kind, never defended themselves against her.	Но волки ни разу не ответили ей тем же, ни разу не попробовали защищаться.
They turned their shoulders to her most savage slashes, and with wagging tails and mincing steps strove to placate her wrath.	Они только подставляли плечи под самые свирепые укусы волчицы, повиливали хвостом и семенили вокруг нее, стараясь умерить ее гнев.
But if they were all mildness toward her, they were all fierceness toward one another.	Но если к самке волки проявляли кротость, то по отношению друг к Другу они были сама злоба.
The three-year-old grew too ambitious in his fierceness.	Свирепость трехлетка перешла все границы.
He caught the one-eyed elder on his blind side and ripped his ear into ribbons.	В одну из очередных ссор он подлетел к старому волку с той стороны, с которой тот ничего не видел, и на клочки разорвал ему ухо.
Though the grizzled old fellow could see only on one side, against the youth and vigour of the other he brought into play the wisdom of long years of experience.	Но седой одноглазый старик призвал на помощь против молодости и силы всю свою долголетнюю мудрость и весь свой опыт.
His lost eye and his scarred muzzle bore evidence to the nature of his experience.	Его вытекший глаз и исполосованная рубцами морда достаточно красноречиво говорили о том, какого рода был этот опыт.

He had survived too many battles to be in doubt for a moment about what to do.	Слишком много битв пришлось ему пережить на своем веку, чтобы хоть на одну минуту задуматься над тем, как следует поступить сейчас.
The battle began fairly, but it did not end fairly.	Битва началась честно, но нечестно кончилась.
There was no telling what the outcome would have been, for the third wolf joined the elder, and together, old leader and young leader, they attacked the ambitious three-year-old and proceeded to destroy him.	Трудно было бы заранее судить о ее исходе, если б к старому вожаку не присоединился молодой; вместе они набросились на дерзкого трехлетка.
He was beset on either side by the merciless fangs of his erstwhile comrades.	Безжалостные клыки бывших собратьев вонзались в него со всех сторон.
Forgotten were the days they had hunted together, the game they had pulled down, the famine they had suffered.	Позабыты были те дни, когда волки вместе охотились, добыча, которую они вместе убивали, голод, одинаково терзавший их троих.
That business was a thing of the past.	Все это было делом прошлого.
The business of love was at hand-ever a sterner and crueller business than that of food-getting.	Сейчас ими владела любовь -- чувство еще более суровое и жестокое, чем голод.
And in the meanwhile, the she-wolf, the cause of it all, sat down contentedly on her haunches and watched.	Тем временем волчица -- причина всех раздоров -- с довольным видом уселась на снегу и стала следить за битвой.
She was even pleased.	Ей это даже нравилось.
This was her day-and it came not often-when manes bristled, and fang smote fang or ripped and tore the yielding flesh, all for the possession of her.	Пришел ее час, -- что случается редко, -- когда шерсть встает дыбом, клык ударяется о клык, рвет, полосует податливое тело, -- и все это только ради обладания ею.
And in the business of love the three-year-old, who had made this his first adventure upon it, yielded up his life.	И трехлеток, впервые в своей жизни столкнувшийся с любовью, поплатился за нее жизнью.
On either side of his body stood his two rivals.	Оба соперника стояли над его телом.
They were gazing at the she-wolf, who sat smiling in the snow.	Они смотрели на волчицу, которая сидела на снегу и улыбалась им.
But the elder leader was wise, very wise, in love even as in battle.	Но старый волк был мудр -- мудр в делах любви не меньше, чем в битвах.
The younger leader turned his head to lick a wound on his shoulder.	Молодой вожак повернул голову зализать рану на плече.
The curve of his neck was turned toward his rival.	Загривок его был обращен к сопернику.
With his one eye the elder saw the opportunity.	Своим единственным глазом старик углядел, какой удобный случай представляется ему.
He darted in low and closed with his fangs. It was a long, ripping slash, and deep as well. His teeth, in passing, burst the wall of the great vein of the throat. Then he leaped clear.	Кинувшись стрелой на молодого волка, он полоснул его клыками по шее, оставив на ней длинную, глубокую рану и вспоров вену, и тут же отскочил назад.
The young leader snarled terribly, but his snarl broke midmost into a tickling cough.	Молодой вожак зарычал, но его страшное рычание сразу перешло в судорожный кашель.

Bleeding and coughing, already stricken, he sprang at the elder and fought while life faded from him, his legs going weak beneath him, the light of day dulling on his eyes, his blows and springs falling shorter and shorter.	Истекая кровью, кашляя, он кинулся на старого волка, но жизнь уже покидала его, ноги подкашивались, глаза застилал туман, удары и прыжки становились все слабее и слабее.
And all the while the she-wolf sat on her haunches and smiled.	А волчица сидела в сторонке и улыбалась.
She was made glad in vague ways by the battle, for this was the love-making of the Wild, the sex-tragedy of the natural world that was tragedy only to those that died.	Зрелище битвы вызывало в ней какое-то смутное чувство радости, ибо такова любовь в Северной глуши, а трагедию ее познает лишь тот, кто умирает.
To those that survived it was not tragedy, but realisation and achievement.	Для тех же, кто остается в живых, она уже не трагедия, а торжество осуществившегося желания.
When the young leader lay in the snow and moved no more, One Eye stalked over to the she-wolf.	Когда молодой волк вытянулся на снегу. Одноглазый гордой поступью направился к волчице.
His carriage was one of mingled triumph and caution.	Впрочем, полному торжеству победителя мешала необходимость быть начеку.
He was plainly expectant of a rebuff, and he was just as plainly surprised when her teeth did not flash out at him in anger. For the first time she met him with a kindly manner.	Он простодушно ожидал резкого приема и так же простодушно удивился, когда волчица не показала ему зубов, -- впервые за все это время его встретили так ласково.
She sniffed noses with him, and even condescended to leap about and frisk and play with him in quite puppyish fashion.	Она обнюхалась с ним и даже принялась прыгать и резвиться, совсем как щенок.
And he, for all his grey years and sage experience, behaved quite as puppyishly and even a little more foolishly.	И Одноглазый, забыв свой почтенный возраст и умудренность опытом, тоже превратился в щенка, пожалуй, даже еще более глупого, чем волчица.
Forgotten already were the vanquished rivals and the love-tale red-written on the snow.	Забыты были и побежденные соперники и повесть о любви, кровью написанная на снегу.
Forgotten, save once, when old One Eye stopped for a moment to lick his stiffening wounds.	Только раз вспомнил об этом Одноглазый, когда остановился на минуту, чтобы зализать раны.
Then it was that his lips half writhed into a snarl, and the hair of his neck and shoulders involuntarily bristled, while he half crouched for a spring, his claws spasmodically clutching into the snow-surface for firmer footing.	И тогда губы его злобно задрожали, шерсть на шее и на плечах поднялась дыбом, когти судорожно впились в снег, тело изогнулось, приготовившись к прыжку.
But it was all forgotten the next moment, as he sprang after the she-wolf, who was coyly leading him a chase through the woods.	Но в следующую же минуту все было забыто, и он бросился вслед за волчицей, игриво манившей его в лес.
After that they ran side by side, like good friends who have come to an understanding.	А потом они побежали рядом, как добрые друзья, пришедшие наконец к взаимному соглашению.

The days passed by, and they kept together, hunting their meat and killing and eating it in common.	Дни шли, а они не расставались -- вместе гонялись за добычей, вместе убивали ее, вместе съедали.
After a time the she-wolf began to grow restless.	Но потом волчицей овладело беспокойство.
She seemed to be searching for something that she could not find.	Казалось, она ищет что-то и никак не может найти.
The hollows under fallen trees seemed to attract her, and she spent much time nosing about among the larger snow-piled crevices in the rocks and in the caves of overhanging banks.	Ее влекли к себе укромные местечки под упавшими деревьями, и она проводила целые часы, обнюхивая запорошенные снегом расселины в утесах и пещеры под нависшими берегами реки.
Old One Eye was not interested at all, but he followed her good-naturedly in her quest, and when her investigations in particular places were unusually protracted, he would lie down and wait until she was ready to go on.	Старого волка все это нисколько не интересовало, но он покорно следовал за ней, а когда эти поиски затягивались, ложился на снег и ждал ее.
They did not remain in one place, but travelled across country until they regained the Mackenzie River, down which they slowly went, leaving it often to hunt game along the small streams that entered it, but always returning to it again.	Не задерживаясь подолгу на одном месте, они пробежали до реки Маккензи и уже не спеша отправились вдоль берега, время от времени сворачивая в поисках добычи на небольшие притоки, но неизменно возвращаясь к реке.
Sometimes they chanced upon other wolves, usually in pairs; but there was no friendliness of intercourse displayed on either side, no gladness at meeting, no desire to return to the pack-formation.	Иногда им попадались другие волки, бродившие обычно парами; но ни та, ни другая сторона не выказывала ни радости при встрече, ни дружелюбных чувств, ни желания снова собраться в стаю.
Several times they encountered solitary wolves.	Встречались на их пути и одинокие волки.
These were always males, and they were pressingly insistent on joining with One Eye and his mate.	Это были самцы, которые охотно присоединились бы к Одноглазому и его подруге.
This he resented, and when she stood shoulder to shoulder with him, bristling and showing her teeth, the aspiring solitary ones would back off, turn-tail, and continue on their lonely way.	Но Одноглазый не желал этого, и стоило только волчице стать плечо к плечу с ним, ощетиниться и оскалить зубы, как навязчивые чужаки отступали, поворачивали вспять и снова пускались в свой одинокий путь.
One moonlight night, running through the quiet forest, One Eye suddenly halted.	Как-то раз, когда они бежали лунной ночью по затихшему лесу. Одноглазый вдруг остановился.
His muzzle went up, his tail stiffened, and his nostrils dilated as he scented the air.	Он задрал кверху морду, напружил хвост и, раздув ноздри, стал нюхать воздух.
One foot also he held up, after the manner of a dog.	Потом поднял переднюю лапу, как собака на стойке.
He was not satisfied, and he continued to smell the air, striving to understand the message borne upon it to him.	Что-то встревожило его, и он продолжал принюхиваться, стараясь разгадать несущуюся по воздуху весть.
One careless sniff had satisfied his mate, and she trotted on to reassure him.	Волчица потянула носом и побежала дальше, подбодряя своего спутника.

Though he followed her, he was still dubious, and he could not forbear an occasional halt in order more carefully to study the warning.	Все еще не успокоившись, он последовал за ней, но то и дело останавливался, чтобы вникнуть в предостережение, которое нес ему ветер.
She crept out cautiously on the edge of a large open space in the midst of the trees.	Осторожно ступая, волчица вышла из-за деревьев на большую поляну.
For some time she stood alone.	Несколько минут она стояла там одна.
Then One Eye, creeping and crawling, every sense on the alert, every hair radiating infinite suspicion, joined her.	Потом весь насторожившись, каждым своим волоском излучая безграничное недоверие, к ней подошел Одноглазый.
They stood side by side, watching and listening and smelling.	Они стали рядом, продолжая прислушиваться, всматриваться, поводить носом.
To their ears came the sounds of dogs wrangling and scuffling, the guttural cries of men, the sharper voices of scolding women, and once the shrill and plaintive cry of a child.	До их слуха донеслись звуки собачьей грызни, гортанные голоса мужчин, пронзительная перебранка женщин и даже тонкий жалобный плач ребенка.
With the exception of the huge bulks of the skin-lodges, little could be seen save the flames of the fire, broken by the movements of intervening bodies, and the smoke rising slowly on the quiet air.	С поляны им были видны только большие, обтянутые кожей вигвамы, пламя костров, которое поминутно заслоняли человеческие фигуры, и дым, медленно поднимающийся в спокойном воздухе.
But to their nostrils came the myriad smells of an Indian camp, carrying a story that was largely incomprehensible to One Eye, but every detail of which the she-wolf knew.	Но их ноздри уловили множество запахов индейского поселка, говорящих о вещах, совершенно непонятных Одноглазому и знакомых волчице до мельчайших подробностей.
She was strangely stirred, and sniffed and sniffed with an increasing delight.	Волчицу охватило странное беспокойство, и она продолжала принюхиваться все с большим и большим наслаждением.
But old One Eye was doubtful.	Но Одноглазый все еще сомневался.
He betrayed his apprehension, and started tentatively to go.	Он нерешительно тронулся с места и выдал этим свои опасения.
She turned and touched his neck with her muzzle in a reassuring way, then regarded the camp again.	Волчица повернулась, ткнула его носом в шею, как бы успокаивая, потом снова стала смотреть на поселок.
A new wistfulness was in her face, but it was not the wistfulness of hunger.	В ее глазах светилась тоска, но это уже не была тоска, рожденная голодом.
She was thrilling to a desire that urged her to go forward, to be in closer to that fire, to be squabbling with the dogs, and to be avoiding and dodging the stumbling feet of men.	Она дрожала от охватившего ее желания бежать туда, подкрасться ближе к кострам, вмешаться в собачью драку, увертываться и отскакивать от неосторожных шагов людей.
One Eye moved impatiently beside her; her unrest came back upon her, and she knew again her pressing need to find the thing for which she searched.	Одноглазый нетерпеливо топтался возле нее; но вот прежнее беспокойство вернулось к волчице, она снова почувствовала неодолимую потребность найти то, что так долго искала.
She turned and trotted back into the forest, to the great relief of One Eye, who trotted a little to the fore until they were well within the shelter of the trees.	Она повернулась и, к большому облегчению Одноглазого, побежала в лес, под прикрытие деревьев.

As they slid along, noiseless as shadows, in the moonlight, they came upon a run-way. Both noses went down to the footprints in the snow.	Бесшумно, как тени, скользя в освещенном луной лесу, они напали на тропинку и сразу уткнулись носом в снег.
These footprints were very fresh.	Следы на тропинке были совсем свежие.
One Eye ran ahead cautiously, his mate at his heels.	Одноглазый осторожно двигался вперед, а его подруга следовала за ним по пятам.
The broad pads of their feet were spread wide and in contact with the snow were like velvet.	Их широкие лапы с толстыми подушками мягко, как бархат, ложились на снег.
One Eye caught sight of a dim movement of white in the midst of the white.	Но вот Одноглазый увидел что-то белое на такой же белой снежной глади.
His sliding gait had been deceptively swift, but it was as nothing to the speed at which he now ran.	Скользящая поступь Одноглазого скрадывала быстроту его движений, а теперь он припустил еще быстрее.
Before him was bounding the faint patch of white he had discovered.	Впереди него мелькало какое-то неясное белое пятно.
They were running along a narrow alley flanked on either side by a growth of young spruce. Through the trees the mouth of the alley could be seen, opening out on a moonlit glade.	Они с волчицей бежали по узкой прогалине, окаймленной по обеим сторонам зарослью молодых елей и выходившей на залитую луной поляну.
Old One Eye was rapidly overhauling the fleeing shape of white.	Старый волк настигал мелькавшее перед ним пятнышко.
Bound by bound he gained.	Каждый его прыжок сокращал расстояние между ними.
Now he was upon it.	Вот оно уже совсем близко.
One leap more and his teeth would be sinking into it.	Еще один прыжок -- и зубы волка вопьются в него.
But that leap was never made.	Но прыжка этого так и не последовало.
High in the air, and straight up, soared the shape of white, now a struggling snowshoe rabbit that leaped and bounded, executing a fantastic dance there above him in the air and never once returning to earth.	Белое пятно, оказавшееся зайцем, взлетело высоко в воздух прямо над головой Одноглазого и стало подпрыгивать и раскачиваться там, наверху, не касаясь земли, точно танцуя какой-то фантастический танец.
One Eye sprang back with a snort of sudden fright, then shrank down to the snow and crouched, snarling threats at this thing of fear he did not understand.	С испуганным фырканьем Одноглазый отскочил назад и, припав на снег, грозно зарычал на этот страшный и непонятный предмет.
But the she-wolf coolly thrust past him. She poised for a moment, then sprang for the dancing rabbit.	Однако волчица преспокойно обошла его, примерилась к прыжку и подскочила, стараясь схватить зайца.
She, too, soared high, but not so high as the quarry, and her teeth clipped emptily together with a metallic snap.	Она взвилась высоко, но промахнулась и только лязгнула зубами.
She made another leap, and another.	За первым прыжком последовали второй и третий.
Her mate had slowly relaxed from his crouch and was watching her.	Медленно поднявшись. Одноглазый наблюдал за волчицей.

He now evinced displeasure at her repeated failures, and himself made a mighty spring upward. His teeth closed upon the rabbit, and he bore it back to earth with him.	Наконец ее промахи рассердили его, он подпрыгнул сам и, ухватив зайца зубами, опустился на землю вместе с ним.
But at the same time there was a suspicious crackling movement beside him, and his astonished eye saw a young spruce sapling bending down above him to strike him.	Но в ту же минуту сбоку послышался какой-то подозрительный шорох, и Одноглазый увидел склонившуюся над ним молодую елку, которая готова была вот-вот ударить его.
His jaws let go their grip, and he leaped backward to escape this strange danger, his lips drawn back from his fangs, his throat snarling, every hair bristling with rage and fright.	Челюсти волка разжались; оскалив зубы, он метну лея от этой непонятной опасности назад, в горле его заклокотало рычание, шерсть встала дыбом от ярости и страха.
And in that moment the sapling reared its slender length upright and the rabbit soared dancing in the air again.	А стройное деревце выпрямилось, и заяц снова заплясал высоко в воздухе.
The she-wolf was angry.	Волчица рассвирепела.
She sank her fangs into her mate's shoulder in reproof; and he, frightened, unaware of what constituted this new onslaught, struck back ferociously and in still greater fright, ripping down the side of the she-wolfs muzzle.	Она укусила Одноглазого в плечо, а он, испуганный этим неожиданным наскоком, с остервенением полоснул ее зубами по морде.
For him to resent such reproof was equally unexpected to her, and she sprang upon him in snarling indignation.	Такой отпор, в свою очередь, оказался неожиданностью для волчицы, и она накинулась на Одноглазого, рыча от негодования.
Then he discovered his mistake and tried to placate her.	Тот уже понял свою ошибку и попытался умилостивить волчицу, но она продолжала кусать его.
But she proceeded to punish him roundly, until he gave over all attempts at placation, and whirled in a circle, his head away from her, his shoulders receiving the punishment of her teeth.	Тогда, оставив все надежды на примирение, Одноглазый начал увертываться от ее укусов, пряча голову и подставляя под ее зубы то одно плечо, то другое.
In the meantime the rabbit danced above them in the air.	Тем временем заяц продолжал плясать в воздухе.
The she-wolf sat down in the snow, and old One Eye, now more in fear of his mate than of the mysterious sapling, again sprang for the rabbit.	Волчица уселась на снегу, и Одноглазый, боясь теперь своей подруги еще больше, чем таинственной елки, снова сделал прыжок.
As he sank back with it between his teeth, he kept his eye on the sapling.	Схватив зайца и опустившись с ним на землю, он уставился своим единственным глазом на деревце.
As before, it followed him back to earth.	Как и прежде, оно согнулось до самой земли.
He crouched down under the impending blow, his hair bristling, but his teeth still keeping tight hold of the rabbit.	Волк съежился, ожидая неминуемого удара, шерсть на нем встала дыбом, но зубы не выпускали добычи.
But the blow did not fall.	Однако удара не последовало.
The sapling remained bent above him.	Деревце так и осталось склоненным над ним.

When he moved it moved, and he growled at it through his clenched jaws; when he remained still, it remained still, and he concluded it was safer to continue remaining still.	Стоило волку двинуться, как елка тоже двигалась, и он ворчал на нее сквозь стиснутые челюсти; когда он стоял спокойно, деревце тоже не шевелилось, и волк решил, что так безопаснее.
Yet the warm blood of the rabbit tasted good in his mouth.	Но теплая кровь зайца была такая вкусная!
It was his mate who relieved him from the quandary in which he found himself.	Из этого затруднительного положения Одноглазого вывела волчица.
She took the rabbit from him, and while the sapling swayed and teetered threateningly above her she calmly gnawed off the rabbit's head.	Она взяла у него зайца и, пока елка угрожающе раскачивалась и колыхалась над ней, спокойно отгрызла ему голову.
At once the sapling shot up, and after that gave no more trouble, remaining in the decorous and perpendicular position in which nature had intended it to grow.	Елка сейчас же выпрямилась и больше не беспокоила их, заняв подобающее ей вертикальное положение, в котором дереву положено расти самой природой.
Then, between them, the she-wolf and One Eye devoured the game which the mysterious sapling had caught for them.	А волчица с Одноглазым поделили между собой добычу, пойманную для них этим таинственным деревцем.
There were other run-ways and alleys where rabbits were hanging in the air, and the wolf-pair prospected them all, the she-wolf leading the way, old One Eye following and observant, learning the method of robbing snares-a knowledge destined to stand him in good stead in the days to come.	Много попадалось им таких тропинок и прогалин, где зайцы раскачивались высоко в воздухе, и волчья пара обследовала их все. Волчица всегда была первой, а Одноглазый шел за ней следом, наблюдая и учась, как надо обкрадывать западни. И наука эта впоследствии сослужила ему хорошую службу.
CHAPTER II-THE LAIR	ГЛАВА ВТОРАЯ. ЛОГОВИЩЕ
For two days the she-wolf and One Eye hung about the Indian camp.	Два дня и две ночи бродили волчица и Одноглазый около индейского поселка.
He was worried and apprehensive, yet the camp lured his mate and she was loath to depart.	Одноглазый беспокоился и трусил, а волчицу поселок чем-то притягивал, и она никак не хотела уходить.
But when, one morning, the air was rent with the report of a rifle close at hand, and a bullet smashed against a tree trunk several inches from One Eye's head, they hesitated no more, but went off on a long, swinging lope that put quick miles between them and the danger.	Но однажды утром, когда в воздухе, совсем неподалеку от них, раздался выстрел и пуля ударила в дерево всего в нескольких дюймах от головы Одноглазого, волки уже больше не колебались и пустились в путь длинными ровными прыжками, быстро увеличивая расстояние между собой и опасностью.
They did not go far-a couple of days' journey.	Они бежали недолго -- всего дня три.
The she-wolfs need to find the thing for which she searched had now become imperative.	Волчица все с большей настойчивостью продолжала свои поиски.
She was getting very heavy, and could run but slowly.	Она сильно отяжелела за эти дни и не могла быстро бегать.
Once, in the pursuit of a rabbit, which she ordinarily would have caught with ease, she gave over and lay down and rested.	Однажды, погнавшись за зайцем, которого в обычное время ей ничего не стоило бы поймать, она вдруг оставила погоню и прилегла на снег отдохнуть.

One Eye came to her; but when he touched her neck gently with his muzzle she snapped at him with such quick fierceness that he tumbled over backward and cut a ridiculous figure in his effort to escape her teeth.	Одноглазый подошел к ней, но не успел он тихонько коснуться носом ее шеи, как она с такой яростью укусила его, что он упал на спину и, являя собой весьма комическое зрелище, стал отбиваться от ее зубов.
Her temper was now shorter than ever; but he had become more patient than ever and more solicitous.	Волчица сделалась еще раздражительнее, чем прежде; но Одноглазый был терпелив и заботлив, как никогда.
And then she found the thing for which she sought.	И вот наконец волчица нашла то, что искала.
It was a few miles up a small stream that in the summer time flowed into the Mackenzie, but that then was frozen over and frozen down to its rocky bottom-a dead stream of solid white from source to mouth.	Нашла в нескольких милях вверх по течению небольшого ручья, летом впадавшего в Маккензи; теперь, промерзнув до каменистого дна, ручей затих, превратившись от истоков до устья в сплошной лед.
The she-wolf was trotting wearily along, her mate well in advance, when she came upon the overhanging, high clay-bank.	Волчица усталой рысцой бежала позади Одноглазого, ушедшего далеко вперед, и вдруг приметила, что в одном месте высокий глинистый берег нависает над ручьем.
She turned aside and trotted over to it.	Она свернула в сторону и подбежала туда.
The wear and tear of spring storms and melting snows had underwashed the bank and in one place had made a small cave out of a narrow fissure.	Буйные весенние ливни и тающие снега размыли узкую трещину в береге и образовали там небольшую пещеру.
She paused at the mouth of the cave and looked the wall over carefully. Then, on one side and the other, she ran along the base of the wall to where its abrupt bulk merged from the softer-lined landscape.	Волчица остановилась у входа в нее и внимательно оглядела наружную стену пещеры, потом обежала ее с обеих сторон до того места, где обрыв переходил в пологий скат.
Returning to the cave, she entered its narrow mouth.	Вернувшись назад, она вошла в пещеру через узкое отверстие.
For a short three feet she was compelled to crouch, then the walls widened and rose higher in a little round chamber nearly six feet in diameter.	Первые фута три ей пришлось ползти, потом стены раздались вширь и ввысь, и волчица вышла на небольшую круглую площадку футов шести в диаметре.
The roof barely cleared her head.	Головой она почти касалась потолка.
It was dry and cosey.	Внутри было сухо и уютно.
She inspected it with painstaking care, while One Eye, who had returned, stood in the entrance and patiently watched her.	Волчица принялась обследовать пещеру, а Одноглазый стоял у входа и терпеливо наблюдал за ней.
She dropped her head, with her nose to the ground and directed toward a point near to her closely bunched feet, and around this point she circled several times; then, with a tired sigh that was almost a grunt, she curled her body in, relaxed her legs, and dropped down, her head toward the entrance.	Опустив голову и почти касаясь носом близко сдвинутых лап, волчица несколько раз перевернулась вокруг себя, не то с усталым вздохом, не то с ворчанием подогнула ноги и растянулась на земле, головой ко входу.
One Eye, with pointed, interested ears, laughed at her, and beyond, outlined against the white light, she could see the brush of his tail waving good-naturedly.	Одноглазый, навострив уши, посмеивался над ней, и волчице было видно, как кончик его хвоста добродушно ходит взад и вперед на фоне светлого пятна -- входа в пещеру.

Her own ears, with a snuggling movement, laid their sharp points backward and down against the head for a moment, while her mouth opened and her tongue lolled peaceably out, and in this way she expressed that she was pleased and satisfied.	Она прижала свои острые уши, открыла пасть и высунула язык, всем своим видом выражая полное удовлетворение и спокойствие.
One Eye was hungry.	Одноглазому хотелось есть.
Though he lay down in the entrance and slept, his sleep was fitful.	Он заснул у входа в пещеру, но сон его был тревожен.
He kept awaking and cocking his ears at the bright world without, where the April sun was blazing across the snow.	Он то и дело просыпался и, навострив уши, прислушивался к тому, что говорил ему мир, залитый ярким апрельским солнцем, играющим на снегу.
When he dozed, upon his ears would steal the faint whispers of hidden trickles of running water, and he would rouse and listen intently.	Лишь только Одноглазый начинал дремать, до ушей его доносился еле уловимый шепот невидимых ручейков, и он поднимал голову, напряженно вслушиваясь в эти звуки.
The sun had come back, and all the awakening Northland world was calling to him.	Солнце снова появилось на небе, и пробуждающийся Север слал свой призыв волку.
Life was stirring.	Все вокруг оживало.
The feel of spring was in the air, the feel of growing life under the snow, of sap ascending in the trees, of buds bursting the shackles of the frost.	В воздухе чувствовалась весна, под снегом зарождалась жизнь, деревья набухали соком, почки сбрасывали с себя ледяные оковы.
He cast anxious glances at his mate, but she showed no desire to get up.	Одноглазый беспокойно поглядывал на свою подругу, но она не выказывала ни малейшего желания подняться с места.
He looked outside, and half a dozen snow-birds fluttered across his field of vision. He started to get up, then looked back to his mate again, and settled down and dozed.	Он посмотрел по сторонам, увидел стайку пуночек, вспорхнувших неподалеку от него, приподнялся, но, взглянув еще раз на волчицу, лег и снова задремал.
A shrill and minute singing stole upon his heating.	До его слуха донеслось слабое жужжание.
Once, and twice, he sleepily brushed his nose with his paw. Then he woke up.	Сквозь дремоту он несколько раз обмахнул лапой морду -- потом проснулся.
There, buzzing in the air at the tip of his nose, was a lone mosquito.	У кончика его носа с жужжанием вился комар.
It was a full-grown mosquito, one that had lain frozen in a dry log all winter and that had now been thawed out by the sun.	Комар был большой, -- вероятно, он провел всю зиму в сухом пне, а теперь солнце вывело его из оцепенения.
He could resist the call of the world no longer. Besides, he was hungry.	Волк был не в силах противиться зову окружающего мира; кроме того, ему хотелось есть.
He crawled over to his mate and tried to persuade her to get up.	Одноглазый подполз к своей подруге и попробовал убедить ее подняться.

But she only snarled at him, and he walked out alone into the bright sunshine to find the snow-surface soft under foot and the travelling difficult.	Но она только огрызнулась на него. Тогда волк решил отправиться один и, выйдя на яркий солнечный свет, увидел, что снег под ногами проваливается и путешествие будет делом не легким.
He went up the frozen bed of the stream, where the snow, shaded by the trees, was yet hard and crystalline.	Он побежал вверх по замерзшему ручью, где снег в тени деревьев был все еще твердый.
He was gone eight hours, and he came back through the darkness hungrier than when he had started.	Побродив часов восемь, Одноглазый вернулся затемно, еще голоднее прежнего.
He had found game, but he had not caught it.	Он не раз видел дичь, но не мог поймать ее.
He had broken through the melting snow crust, and wallowed, while the snowshoe rabbits had skimmed along on top lightly as ever.	Зайцы легко скакали по таявшему насту, а он проваливался и барахтался в снегу.
He paused at the mouth of the cave with a sudden shock of suspicion.	Какое-то смутное подозрение заставило Одноглазого остановиться у входа в пещеру.
Faint, strange sounds came from within.	Оттуда доносились странные слабые звуки.
They were sounds not made by his mate, and yet they were remotely familiar.	Они не были похожи на голос волчицы, но вместе с тем в них чудилось что-то знакомое.
He bellied cautiously inside and was met by a warning snarl from the she-wolf.	Он осторожно вполз внутрь и услышал предостерегающее рычание своей подруги.
This he received without perturbation, though he obeyed it by keeping his distance; but he remained interested in the other sounds-faint, muffled sobbings and slubberings.	Это не смутило Одноглазого, но заставило все же держаться в некотором отдалении; его интересовали другие звуки -- слабое, приглушенное повизгивание и плач.
His mate warned him irritably away, and he curled up and slept in the entrance.	Волчица сердито заворчала на него. Одноглазый свернулся клубком у входа в пещеру и заснул.
When morning came and a dim light pervaded the lair, he again sought after the source of the remotely familiar sounds.	Когда наступило утро и в логовище проник тусклый свет, волк снова стал искать источник этих смутно знакомых звуков.
There was a new note in his mate's warning snarl. It was a jealous note, and he was very careful in keeping a respectful distance.	В предостерегающем рычании волчицы появились новые нотки: в нем слышалась ревность, -- и это заставляло волка держаться от нее подальше.
Nevertheless, he made out, sheltering between her legs against the length of her body, five strange little bundles of life, very feeble, very helpless, making tiny whimpering noises, with eyes that did not open to the light.	И все-таки ему удалось разглядеть, что между ногами волчицы, прильнув к ее брюху, копошились пять маленьких живых клубочков; слабые, беспомощные, они тихо повизгивали и не открывали глаз на свет.
He was surprised.	Волк удивился.
It was not the first time in his long and successful life that this thing had happened. It had happened many times, yet each time it was as fresh a surprise as ever to him.	Это случалось не в первый раз в его долгой и удачливой жизни, это случалось часто, и все-таки каждый раз он заново удивлялся.
His mate looked at him anxiously.	Волчица смотрела на него с беспокойством.

Every little while she emitted a low growl, and at times, when it seemed to her he approached too near, the growl shot up in her throat to a sharp snarl.	Время от времени она тихо ворчала, а когда волк, как ей казалось, подходил слишком близко, это ворчание становилось грозным.
Of her own experience she had no memory of the thing happening; but in her instinct, which was the experience of all the mothers of wolves, there lurked a memory of fathers that had eaten their new-born and helpless progeny.	Инстинкт, опережающий у всех матерей-волчиц опыт, смутно подсказывал ей, что отцы могут съесть свое беспомощное потомство, хотя до сих пор она не знала такой беды.
It manifested itself as a fear strong within her, that made her prevent One Eye from more closely inspecting the cubs he had fathered.	И страх заставлял ее гнать Одноглазого от порожденных им волчат.
But there was no danger.	Впрочем, волчатам ничто не грозило.
Old One Eye was feeling the urge of an impulse, that was, in turn, an instinct that had come down to him from all the fathers of wolves.	Старый волк, в свою очередь, почувствовал веление инстинкта, перешедшего к нему от его отцов.
He did not question it, nor puzzle over it. It was there, in the fibre of his being; and it was the most natural thing in the world that he should obey it by turning his back on his new-born family and by trotting out and away on the meat-trail whereby he lived.	Не задумываясь над ним, не противясь ему, он ощутил это веление всем своим существом и, повернувшись спиной к своему новорожденному потомству, отправился на поиски пищи.
Five or six miles from the lair, the stream divided, its forks going off among the mountains at a right angle.	В пяти-шести милях от логовища ручей разветвлялся, и оба его рукава под прямым углом поворачивали к горам.
Here, leading up the left fork, he came upon a fresh track.	Волк пошел вдоль левого рукава и вскоре наткнулся на чьи-то следы.
He smelled it and found it so recent that he crouched swiftly, and looked in the direction in which it disappeared.	Обнюхав их и убедившись, что следы совсем свежие, он припал на снег и взглянул в том направлении, куда они вели.
Then he turned deliberately and took the right fork.	Потом не спеша повернулся и побежал вдоль правого рукава.
The footprint was much larger than the one his own feet made, and he knew that in the wake of such a trail there was little meat for him.	Следы были гораздо крупнее его собственных, -и он знал, что там, куда они приведут, надежды на добычу мало.
Half a mile up the right fork, his quick ears caught the sound of gnawing teeth.	Пробежав с полмили вдоль правого рукава, волк уловил своим чутким ухом какой-то скрежещущий звук.
He stalked the quarry and found it to be a porcupine, standing upright against a tree and trying his teeth on the bark.	Подкравшись ближе, он увидел дикобраза, который, встав на задние лапы, точил зубы о дерево.
One Eye approached carefully but hopelessly.	Одноглазый осторожно подобрался к нему, не надеясь, впрочем, на удачу.
He knew the breed, though he had never met it so far north before; and never in his long life had porcupine served him for a meal.	Так далеко на севере дикобразы ему не попадались, но он знал этих зверьков, хотя за всю свою жизнь ни разу не попробовал их мяса.

But he had long since learned that there was such a thing as Chance, or Opportunity, and he continued to draw near.	Однако опыт научил волка, что бывает в жизни счастье или удача, и он продолжал подбираться к дикобразу.
There was never any telling what might happen, for with live things events were somehow always happening differently.	Трудно угадать, чем кончится эта встреча, ведь исхода борьбы с живым существом никогда нельзя знать заранее.
The porcupine rolled itself into a ball, radiating long, sharp needles in all directions that defied attack.	Дикобраз свернулся клубком, растопырив во все стороны свои длинные острые иглы, и нападение стало теперь невозможным.
In his youth One Eye had once sniffed too near a similar, apparently inert ball of quills, and had the tail flick out suddenly in his face.	В молодости Одноглазый ткнулся однажды мордой в такой же вот безжизненный с виду клубок игл и неожиданно получил удар хвостом по носу.
One quill he had carried away in his muzzle, where it had remained for weeks, a rankling flame, until it finally worked out.	Одна игла так и осталась торчать у него в носу, причиняя жгучую боль, и вышла из раны только через несколько недель.
So he lay down, in a comfortable crouching position, his nose fully a foot away, and out of the line of the tail.	Он лег, приготовившись к прыжку и держа нос на расстоянии целого фута от хвоста дикобраза.
Thus he waited, keeping perfectly quiet.	Замерев на месте, он ждал.
There was no telling.	Кто знает?
Something might happen.	Все может быть.
The porcupine might unroll.	Вдруг дикобраз развернется.
There might be opportunity for a deft and ripping thrust of paw into the tender, unguarded belly.	Вдруг представится случай ловким ударом лапы распороть нежное, ничем не защищенное брюхо.
But at the end of half an hour he arose, growled wrathfully at the motionless ball, and trotted on.	Но через полчаса Одноглазый поднялся, злобно зарычал на неподвижный клубок и побежал дальше.
He had waited too often and futilely in the past for porcupines to unroll, to waste any more time.	Слишком часто приходилось ему в прошлом караулить дикобразов -- вот так же, без всякого толка, чтобы сейчас тратить на это время.
He continued up the right fork.	И он побежал дальше по правому рукаву ручья.
The day wore along, and nothing rewarded his hunt.	День подходил к концу, а его поиски все еще не увенчались успехом.
The urge of his awakened instinct of fatherhood was strong upon him.	Проснувшийся инстинкт отцовства управлял волком.
He must find meat.	Он знал, что пищу надо найти во что бы то ни стало.
In the afternoon he blundered upon a ptarmigan.	В полдень ему попалась белая куропатка.
He came out of a thicket and found himself face to face with the slow-witted bird.	Он выбежал из зарослей кустарника и очутился нос к носу с этой глупой птицей.
It was sitting on a log, not a foot beyond the end of his nose.	Она сидела на пне, в каком-нибудь футе от его морды.
Each saw the other.	Они увидели друг друга одновременно.

The bird made a startled rise, but he struck it with his paw, and smashed it down to earth, then pounced upon it, and caught it in his teeth as it scuttled across the snow trying to rise in the air again.	Птица испуганно взмахнула крыльями, но волк ударил ее лапой, сшиб на землю и схватил зубами как раз в тот миг, когда она заметалась по снегу, пытаясь взлететь на воздух.
As his teeth crunched through the tender flesh and fragile bones, he began naturally to eat.	Как только зубы Одноглазого вонзились в нежное мясо, ломая хрупкие кости, челюсти его заработали.
Then he remembered, and, turning on the back-track, started for home, carrying the ptarmigan in his mouth.	Потом он вдруг вспомнил что-то и пустился бежать к пещере, прихватив куропатку с собой.
A mile above the forks, running velvet-footed as was his custom, a gliding shadow that cautiously prospected each new vista of the trail, he came upon later imprints of the large tracks he had discovered in the early morning.	Пробежав еще с милю своей бесшумной поступью, скользя, словно тень, и внимательно приглядываясь к каждому новому береговому изгибу, он опять наткнулся на следы все тех же больших лап.
As the track led his way, he followed, prepared to meet the maker of it at every turn of the stream.	Следы удалялись в ту сторону, куда лежал и его путь, и он приготовился в любую минуту встретить обладателя этих лап.
He slid his head around a corner of rock, where began an unusually large bend in the stream, and his quick eyes made out something that sent him crouching swiftly down.	Волк осторожно высунул голову из-за скалы в том месте, где ручей круто поворачивал, и его зоркий глаз заприметил нечто такое, что заставило его сейчас же прильнуть к земле.
It was the maker of the track, a large female lynx.	Это был тот самый зверь, который оставил большие следы на снегу, -- крупная самка-рысь.
She was crouching as he had crouched once that day, in front of her the tight-rolled ball of quills.	Она лежала перед свернувшимся в тугой клубок дикобразом в той же позе, в какой рано утром лежал перед таким же дикобразом и сам волк.
If he had been a gliding shadow before, he now became the ghost of such a shadow, as he crept and circled around, and came up well to leeward of the silent, motionless pair.	Если раньше Одноглазого можно было сравнить со скользящей тенью, то теперь это был призрак той тени, осторожно огибающий с подветренной стороны безмолвную, неподвижную пару -дикобраза и рысь.
He lay down in the snow, depositing the ptarmigan beside him, and with eyes peering through the needles of a low-growing spruce he watched the play of life before him-the waiting lynx and the waiting porcupine, each intent on life; and, such was the curiousness of the game, the way of life for one lay in the eating of the other, and the way of life for the other lay in being not eaten.	Волк лег на снег, положив куропатку рядом с собой, и сквозь иглы низкорослой сосны стал пристально следить за игрой жизни, развертывающейся у него на глазах, -- за рысью и дикобразом, которые хоть и притаились, но были полны сил и отстаивали каждый свое существование. Смысл же этой игры заключался в том, что один из ее участников хотел съесть другого, а тот не хотел быть съеденным.
While old One Eye, the wolf crouching in the covert, played his part, too, in the game, waiting for some strange freak of Chance, that might help him on the meat-trail which was his way of life.	Старый волк тоже принимал участие в этой игре из своего прикрытия, надеясь, а вдруг счастье окажется на его стороне и он добудет пищу, необходимую ему, чтобы жить.
Half an hour passed, an hour; and nothing happened.	Прошло полчаса, прошел час; все оставалось попрежнему.

The balls of quills might have been a stone for all it moved; the lynx might have been frozen to marble; and old One Eye might have been dead.	Клубок игл сохранял полную неподвижность, и его легко можно было принять за камень; рысь превратилась в мраморное изваяние; а Одноглазый -- тот был точно мертвый.
Yet all three animals were keyed to a tenseness of living that was almost painful, and scarcely ever would it come to them to be more alive than they were then in their seeming petrifaction.	Однако все трое жили такой напряженной жизнью, напряженной почти до ощущения физической боли, что вряд ли когда-нибудь им приходилось чувствовать в себе столько сил, сколько они чувствовали сейчас, когда тела их казались окаменелыми.
One Eye moved slightly and peered forth with increased eagerness.	Одноглазый подался вперед, насторожившись еще больше.
Something was happening.	Там, за сосной, произошли какие-то перемены.
The porcupine had at last decided that its enemy had gone away.	Дикобраз в конце концов решил, что враг его удалился.
Slowly, cautiously, it was unrolling its ball of impregnable armour.	Медленно, осторожно стал он расправлять свою непроницаемую броню.
It was agitated by no tremor of anticipation.	Его не тревожило ни малейшее подозрение.
Slowly, slowly, the bristling ball straightened out and lengthened.	Колючий клубок медленно-медленно развернулся и начал выпрямляться.
One Eye watching, felt a sudden moistness in his mouth and a drooling of saliva, involuntary, excited by the living meat that was spreading itself like a repast before him.	Одноглазый почувствовал, что рот у него наполняется слюной при виде живой дичи, лежавшей перед ним, как готовое угощение.
Not quite entirely had the porcupine unrolled when it discovered its enemy.	Еще не успев развернуться до конца, дикобраз увидел своего врага.
In that instant the lynx struck.	И в это мгновение рысь ударила его.
The blow was like a flash of light.	Удар был быстрый, как молния.
The paw, with rigid claws curving like talons, shot under the tender belly and came back with a swift ripping movement.	Лапа с крепкими когтями, согнутыми, как у хищной птицы, распорола нежное брюхо и тотчас же отдернулась назад.
Had the porcupine been entirely unrolled, or had it not discovered its enemy a fraction of a second before the blow was struck, the paw would have escaped unscathed; but a side-flick of the tail sank sharp quills into it as it was withdrawn.	Если бы дикобраз развернулся во всю длину или заметил врага на какую-нибудь десятую долю секунды позже, лапа осталась бы невредимой, но в то мгновение, когда рысь отдернула лапу, дикобраз ударил ее сбоку хвостом и вонзил в нее свои острые иглы.
Everything had happened at once-the blow, the counter-blow, the squeal of agony from the porcupine, the big cat's squall of sudden hurt and astonishment.	Все произошло одновременно -- удар, ответный удар, предсмертный визг дикобраза и крик огромной кошки, ошеломленной болью.
One Eye half arose in his excitement, his ears up, his tail straight out and quivering behind him.	Одноглазый привстал, навострил уши и вытянул хвост, дрожащий от волнения.
The lynx's bad temper got the best of her.	Рысь дала волю своему нраву.
She sprang savagely at the thing that had hurt her.	Она с яростью набросилась на зверя, причинившего ей такую боль.

But the porcupine, squealing and grunting, with disrupted anatomy trying feebly to roll up into its ball-protection, flicked out its tail again, and again the big cat squalled with hurt and astonishment.	Но дикобраз, хрипя, взвизгивая и пытаясь свернуться в клубок, чтобы спрятать вывалившиеся из распоротого брюха внутренности, еще раз ударил хвостом.
Then she fell to backing away and sneezing, her nose bristling with quills like a monstrous pin-cushion.	Большая кошка снова взвыла от боли и с фырканьем отпрянула назад; нос ее, весь утыканный иглами, стал похож на подушку для булавок.
She brushed her nose with her paws, trying to dislodge the fiery darts, thrust it into the snow, and rubbed it against twigs and branches, and all the time leaping about, ahead, sidewise, up and down, in a frenzy of pain and fright.	Она царапала его лапами, стараясь избавиться от этих жгучих, как огонь, стрел, тыкалась мордой в снег, терлась о ветки и прыгала вперед, назад, направо, налево, не помня себя от безумной боли и страха.
She sneezed continually, and her stub of a tail was doing its best toward lashing about by giving quick, violent jerks. She quit her antics, and quieted down for a long minute.	Не переставая фыркать, рысь судорожно дергала своим коротким хвостом, потом мало-помалу затихла.
One Eye watched. And even he could not repress a start and an involuntary bristling of hair along his back when she suddenly leaped, without warning, straight up in the air, at the same time emitting a long and most terrible squall.	Одноглазый продолжал следить за ней и вдруг вздрогнул и ощетинился: рысь с отчаянным воем взметнулась высоко в воздух и кинулась прочь, сопровождая каждый свой прыжок пронзительным визгом.
Then she sprang away, up the trail, squalling with every leap she made.	И только тогда, когда она скрылась и визги ее замерли вдали.
It was not until her racket had faded away in the distance and died out that One Eye ventured forth.	Одноглазый решился выйти вперед.
He walked as delicately as though all the snow were carpeted with porcupine quills, erect and ready to pierce the soft pads of his feet.	Он ступал с такой осторожностью, как будто весь снег был усыпан иглами, готовыми каждую минуту вонзиться в мягкие подушки на его лапах.
The porcupine met his approach with a furious squealing and a clashing of its long teeth.	Дикобраз встретил появление волка яростным визгом и лязганьем зубов.
It had managed to roll up in a ball again, but it was not quite the old compact ball; its muscles were too much torn for that. It had been ripped almost in half, and was still bleeding profusely.	Он ухитрился кое-как свернуться, но это уже не был прежний непроницаемый клубок: порванные мускулы не повиновались ему, он был разорван почти пополам и истекал кровью.
One Eye scooped out mouthfuls of the blood-soaked snow, and chewed and tasted and swallowed.	Одноглазый хватал пастью и с наслаждением глотал окровавленный снег.
This served as a relish, and his hunger increased mightily; but he was too old in the world to forget his caution.	После такой закуски голод его только усилился; но он недаром пожил на свете, -- жизнь научила его осторожности.
He waited.	Надо было выждать время.
He lay down and waited, while the porcupine grated its teeth and uttered grunts and sobs and occasional sharp little squeals.	Он лег на снег перед дикобразом, а тот скрежетал зубами, хрипел и тихо повизгивал.
In a little while, One Eye noticed that the quills were drooping and that a great quivering had set up.	Несколько минут спустя Одноглазый заметил, что иглы дикобраза малопомалу опускаются и по всему его телу пробегает дрожь.

The quivering came to an end suddenly.	Потом дрожь сразу прекратилась.
There was a final defiant clash of the long teeth. Then all the quills drooped quite down, and the body relaxed and moved no more.	Длинные зубы лязгнули в последний раз, иглы опустились, тело обмякло и больше уже не двигалось.
With a nervous, shrinking paw, One Eye stretched out the porcupine to its full length and turned it over on its back.	Робким, боязливым движением лапы Одноглазый растянул дикобраза во всю длину и перевернул его на спину.
Nothing had happened.	Все обошлось благополучно.
It was surely dead.	Дикобраз был мертв.
He studied it intently for a moment, then took a careful grip with his teeth and started off down the stream, partly carrying, partly dragging the porcupine, with head turned to the side so as to avoid stepping on the prickly mass.	После внимательного осмотра волк осторожно взял свою добычу в зубы и побежал вдоль ручья, волоча ее по снегу и повернув голову в сторону, чтобы не наступать на колючие иглы.
He recollected something, dropped the burden, and trotted back to where he had left the ptarmigan.	Но вдруг он вспомнил что-то, бросил дикобраза и вернулся к куропатке.
He did not hesitate a moment. He knew clearly what was to be done, and this he did by promptly eating the ptarmigan.	Он не колебался ни минуты, он знал, что надо сделать: надо съесть куропатку.
Then he returned and took up his burden.	И, съев ее, Одноглазый побежал туда, где лежала его добыча.
When he dragged the result of his day's hunt into the cave, the she-wolf inspected it, turned her muzzle to him, and lightly licked him on the neck.	Когда он втащил свою ношу в логовище, волчица осмотрела ее, подняла голову и лизнула волка в шею.
But the next instant she was warning him away from the cubs with a snarl that was less harsh than usual and that was more apologetic than menacing.	Но сейчас же вслед за тем она легонько зарычала, отгоняя его от волчат, -- правда, на этот раз рычание было не такое уж злобное, в нем слышалось скорее извинение, чем угроза.
Her instinctive fear of the father of her progeny was toning down.	Инстинктивный страх перед отцом ее потомства постепенно пропадал.
He was behaving as a wolf-father should, and manifesting no unholy desire to devour the young lives she had brought into the world.	Одноглазый вел себя, как и подобало волку-отцу, и не проявлял беззаконного желания сожрать малышей, произведенных ею на свет.
CHAPTER III-THE GREY CUB	ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СЕРЫЙ ВОЛЧОНОК
He was different from his brothers and sisters.	Он сильно отличался от своих братьев и сестер.
Their hair already betrayed the reddish hue inherited from their mother, the she-wolf; while he alone, in this particular, took after his father.	Их шерсть уже принимала рыжеватый оттенок, унаследованный от матери-волчицы, а он пошел весь в Одноглазого.
He was the one little grey cub of the litter.	Он был единственным серым волчонком во всем помете.
He had bred true to the straight wolf-stock-in fact, he had bred true to old One Eye himself, physically, with but a single exception, and that was he had two eyes to his father's one.	Он родился настоящим волком и очень напоминал отца, с той лишь разницей, что у него было два глаза, а у отца -- один.

The grey cub's eyes had not been open long, yet already he could see with steady clearness.	Глаза у серого волчонка только недавно открылись, а он уже хорошо видел.
And while his eyes were still closed, he had felt, tasted, and smelled.	И даже когда глаза у него были еще закрыты, чувства обоняния, осязания и вкуса уже служили ему.
He knew his two brothers and his two sisters very well.	Он прекрасно знал своих двух братьев и двух сестер.
He had begun to romp with them in a feeble, awkward way, and even to squabble, his little throat vibrating with a queer rasping noise (the forerunner of the growl), as he worked himself into a passion.	Он поднимал с ними неуклюжую возню, подчас уже переходившую в драку, и его горлышко начинало дрожать от хриплых звуков, предвестников рычания.
And long before his eyes had opened he had learned by touch, taste, and smell to know his mother-a fount of warmth and liquid food and tenderness.	Задолго до того, как у него открылись глаза, он научился по запаху, осязанию и вкусу узнавать волчицу -- источник тепла, пищи и нежности.
She possessed a gentle, caressing tongue that soothed him when it passed over his soft little body, and that impelled him to snuggle close against her and to doze off to sleep.	И когда она своим мягким, ласкающим языком касалась его нежного тельца, он успокаивался, прижимался к ней и мирно засыпал.
Most of the first month of his life had been passed thus in sleeping; but now he could see quite well, and he stayed awake for longer periods of time, and he was coming to learn his world quite well.	Первый месяц его жизни почти весь прошел во сне; но теперь он уже хорошо видел, спал меньше и мало-помалу начинал знакомиться с миром.
His world was gloomy; but he did not know that, for he knew no other world.	Мир его был темен, хотя он не подозревал этого, так как не знал никакого другого мира.
It was dim-lighted; but his eyes had never had to adjust themselves to any other light.	Волчонка окружала полутьма, но глазам его не приходилось приспосабливаться к иному освещению.
His world was very small. Its limits were the walls of the lair; but as he had no knowledge of the wide world outside, he was never oppressed by the narrow confines of his existence.	Мир его был очень мал, он ограничивался стенами логовища; волчонок не имел никакого понятия о необъятности внешнего мира, и поэтому жизнь в таких тесных пределах не казалась ему тягостной.
But he had early discovered that one wall of his world was different from the rest. This was the mouth of the cave and the source of light.	Впрочем, он очень скоро обнаружил, что одна из стен его мира отличается от других, -- там был выход из пещеры, и оттуда шел свет.
He had discovered that it was different from the other walls long before he had any thoughts of his own, any conscious volitions.	Он обнаружил, что эта стена не похожа на другие, еще задолго до того, как у него появились мысли и осознанные желания.
It had been an irresistible attraction before ever his eyes opened and looked upon it.	Она непреодолимо влекла к себе волчонка еще в ту пору, когда он не мог видеть ее.
The light from it had beat upon his sealed lids, and the eyes and the optic nerves had pulsated to little, sparklike flashes, warm-coloured and strangely pleasing.	Свет, идущий оттуда, бил ему в сомкнутые веки, и его зрительные нервы отвечали на эти теплые искорки, вызывавшие такое приятное и вместе с тем странное ощущение.

The life of his body, and of every fibre of his body, the life that was the very substance of his body and that was apart from his own personal life, had yearned toward this light and urged his body toward it in the same way that the cunning chemistry of a plant urges it toward the sun.	Жизнь его тела, каждой клеточки его тела, жизнь, составляющая самую его сущность и действующая помимо его воли, рвалась к этому свету, влекла его к нему, так же как сложный химический состав растения заставляет его поворачиваться к солнцу.
Always, in the beginning, before his conscious life dawned, he had crawled toward the mouth of the cave.	Еще задолго до того, как в волчонке забрезжило сознание, он то и дело подползал к выходу из пещеры.
And in this his brothers and sisters were one with him.	Сестры и братья не отставали от него.
Never, in that period, did any of them crawl toward the dark corners of the back-wall.	И в эту пору их жизни никто из них не забирался в темные углы у задней стены.
The light drew them as if they were plants; the chemistry of the life that composed them demanded the light as a necessity of being; and their little puppet-bodies crawled blindly and chemically, like the tendrils of a vine.	Свет привлекал их к себе, как будто они были растениями; химический процесс, называющийся жизнью, требовал света; свет был необходимым условием их существования, и крохотные щенячьи тельца тянулись к нему, точно усики виноградной лозы, не размышляя, повинуясь только инстинкту.
Later on, when each developed individuality and became personally conscious of impulsions and desires, the attraction of the light increased.	Позднее, когда в каждом из них начала проявляться индивидуальность, когда у каждого появились желания и сознательные побуждения, тяга к свету только усилилась.
They were always crawling and sprawling toward it, and being driven back from it by their mother.	Они непрестанно ползли и тянулись к нему, и матери приходилось то и дело загонять их обратно.
It was in this way that the grey cub learned other attributes of his mother than the soft, soothing, tongue.	Вот тут-то волчонок узнал и другие особенности своей матери, помимо ее мягкого, ласкающего языка.
In his insistent crawling toward the light, he discovered in her a nose that with a sharp nudge administered rebuke, and later, a paw, that crushed him down and rolled him over and over with swift, calculating stroke.	Настойчиво порываясь к свету, он убедился, что у матери есть нос, которым она в наказание может отбросить его назад; затем он узнал и лапу, умевшую примять его к земле и быстрым, точно рассчитанным движением перекатить в угол.
Thus he learned hurt; and on top of it he learned to avoid hurt, first, by not incurring the risk of it; and second, when he had incurred the risk, by dodging and by retreating.	Так он впервые испытал боль и стал избегать ее, сначала просто не подвергая себя такому риску, а потом научившись увертываться и удирать от наказания.
These were conscious actions, and were the results of his first generalisations upon the world.	Это уже были сознательные поступки -результат появившейся способности обобщать явления мира.
Before that he had recoiled automatically from hurt, as he had crawled automatically toward the light. After that he recoiled from hurt because he knew that it was hurt.	До сих пор он увертывался от боли бессознательно, так же бессознательно, как и лез к свету Но теперь он увертывался от нее потому, что знал, что такое боль.
He was a fierce little cub.	Он был очень свирепым волчонком.

So were his brothers and sisters.	И такими же были его братья и сестры.
It was to be expected.	Этого и следовало ожидать.
He was a carnivorous animal. He came of a breed of meat-killers and meat-eaters. His father and mother lived wholly upon meat.	Ведь он был хищником и происходил из рода хищников, питавшихся мясом.
The milk he had sucked with his first flickering life, was milk transformed directly from meat, and now, at a month old, when his eyes had been open for but a week, he was beginning himself to eat meat-meat half-digested by the she-wolf and disgorged for the five growing cubs that already made too great demand upon her breast.	Молоко, которое он сосал с первого же дня своей едва теплившейся жизни, вырабатывалось из мяса; и теперь, когда ему исполнился месяц и глаза его уже целую неделю были открыты, он тоже начал есть мясо, наполовину пережеванное волчицей для ее пяти подросших детенышей, которым теперь не хватало молока.
But he was, further, the fiercest of the litter.	С каждым днем серый волчонок становился все злее и злее.
He could make a louder rasping growl than any of them. His tiny rages were much more terrible than theirs.	Рычание получалось у него более хриплым и громким, чем у братьев и сестер, припадки щенячьей ярости были страшнее.
It was he that first learned the trick of rolling a fellow-cub over with a cunning paw-stroke.	Он первый научился ловким ударом лапы опрокидывать их навзничь.
And it was he that first gripped another cub by the ear and pulled and tugged and growled through jaws tight-clenched.	И он же первый схватил другого волчонка за ухо и принялся теребить и таскать его из стороны в сторону, яростно рыча сквозь стиснутые челюсти.
And certainly it was he that caused the mother the most trouble in keeping her litter from the mouth of the cave.	И уж конечно, он больше всех других волчат причинял беспокойство матери, старавшейся отогнать свой выводок от выхода из пещеры.
The fascination of the light for the grey cub increased from day to day.	Свет с каждым днем все сильнее и сильнее манил к себе серого волчонка.
He was perpetually departing on yard-long adventures toward the cave's entrance, and as perpetually being driven back.	Он поминутно пускался в странствования по пещере, стремясь к выходу из нее, и так же поминутно его оттаскивали назад.
Only he did not know it for an entrance.	Правда, он не знал, что это был выход.
He did not know anything about entrances-passages whereby one goes from one place to another place.	Он не подозревал о существовании разных входов и выходов, которые ведут из одного места в другое.
He did not know any other place, much less of a way to get there.	Он вообще не имел понятия о существовании других мест, а о способах добраться туда и подавно.
So to him the entrance of the cave was a wall-a wall of light.	Поэтому выход из пещеры казался ему стеной -стеной света.
As the sun was to the outside dweller, this wall was to him the sun of his world.	Чем солнце было для живущих на воле, тем для него была эта стена -- солнцем его мира.
It attracted him as a candle attracts a moth.	Она притягивала его к себе, как огонь притягивает бабочку.
He was always striving to attain it.	Он беспрестанно стремился добраться туда.

The life that was so swiftly expanding within him, urged him continually toward the wall of light.	Жизнь, быстро растущая в нем, толкала его к стене света.
The life that was within him knew that it was the one way out, the way he was predestined to tread.	Жизнь, таившаяся в нем, знала, что это единственный путь в мир -- путь, на который ему суждено ступить.
But he himself did not know anything about it.	Но сам он ничего не знал об этом.
He did not know there was any outside at all.	Он не знал, что внешний мир существует.
There was one strange thing about this wall of light.	У этой стены света было одно странное свойство.
His father (he had already come to recognise his father as the one other dweller in the world, a creature like his mother, who slept near the light and was a bringer of meat)-his father had a way of walking right into the white far wall and disappearing.	Его отец (а волчонок уже признал в нем одного из обитателей своего мира -- похожее на мать существо, которое спит ближе к свету и приносит пищу) -- его отец имел обыкновение проходить прямо сквозь далекую светлую стену и исчезать за ней.
The grey cub could not understand this.	Серый волчонок не мог понять этого.
Though never permitted by his mother to approach that wall, he had approached the other walls, and encountered hard obstruction on the end of his tender nose.	Мать не позволяла ему приближаться к светлой стене, но он подходил к другим стенам пещеры, и всякий раз его нежный нос натыкался на что-то твердое.
This hurt.	Это причиняло боль.
And after several such adventures, he left the walls alone.	И после нескольких таких путешествий обследование стен прекратилось.
Without thinking about it, he accepted this disappearing into the wall as a peculiarity of his father, as milk and half-digested meat were peculiarities of his mother.	Не задумываясь, он принял исчезновение отца за его отличительное свойство, так же как молоко и мясная жвачка были отличительными свойствами матери.
In fact, the grey cub was not given to thinking-at least, to the kind of thinking customary of men.	В сущности говоря, серый волчонок не умел мыслить, во всяком случае так, как мыслят люди.
His brain worked in dim ways.	Мозг его работал в потемках.
Yet his conclusions were as sharp and distinct as those achieved by men.	И все-таки его выводы были не менее четки и определенны, чем выводы людей.
He had a method of accepting things, without questioning the why and wherefore.	Он принимал вещи такими, как они есть, не утруждая себя вопросом, почему случилось то-то или то-то.
In reality, this was the act of classification. He was never disturbed over why a thing happened. How it happened was sufficient for him.	Достаточно было знать, что это случилось. Таков был его метод познания окружающего мира.
Thus, when he had bumped his nose on the back-wall a few times, he accepted that he would not disappear into walls. In the same way he accepted that his father could disappear into walls.	И поэтому, ткнувшись несколько раз подряд носом в стены пещеры, он примирился с тем, что не может проходить сквозь них, не может делать то, что делает отец.
But he was not in the least disturbed by desire to find out the reason for the difference between his father and himself.	Но желания разобраться в разнице между отцом и собой никогда не возникало у него.

Logic and physics were no part of his mental make-up.	Логика и физика не принимали участия в формировании его мозга.
Like most creatures of the Wild, he early experienced famine.	Как и большинству обитателей Северной глуши, ему рано пришлось испытать чувство голода.
There came a time when not only did the meat-supply cease, but the milk no longer came from his mother's breast.	Наступили дни, когда отец перестал приносить мясо, когда даже материнские соски не давали молока.
At first, the cubs whimpered and cried, but for the most part they slept. It was not long before they were reduced to a coma of hunger.	Волчата повизгивали и скулили и большую часть времени проводили во сне; потом на них напало голодное оцепенение.
There were no more spats and squabbles, no more tiny rages nor attempts at growling; while the adventures toward the far white wall ceased altogether.	Не было уже возни и драк, никто из них не приходил в ярость, не пробовал рычать; и путешествия к далекой белой стене прекратились.
The cubs slept, while the life that was in them flickered and died down.	Они спали, и жизнь, чуть теплившаяся в них, мало-помалу гасла.
One Eye was desperate.	Одноглазый совсем потерял покой.
He ranged far and wide, and slept but little in the lair that had now become cheerless and miserable.	Он рыскал повсюду и мало спал в логовище, которое стало теперь унылым и безрадостным.
The she-wolf, too, left her litter and went out in search of meat.	Волчица тоже оставила свой выводок и вышла на поиски корма.
In the first days after the birth of the cubs, One Eye had journeyed several times back to the Indian camp and robbed the rabbit snares; but, with the melting of the snow and the opening of the streams, the Indian camp had moved away, and that source of supply was closed to him.	В первые дни после рождения волчат Одноглазый не раз наведывался к индейскому поселку и обкрадывал заячьи силки, но как только снег растаял и реки вскрылись, индейцы ушли дальше, и этот источник пищи иссяк.
When the grey cub came back to life and again took interest in the far white wall, he found that the population of his world had been reduced.	Когда серый волчонок немного окреп и снова стал интересоваться далекой белой стеной, он обнаружил, что население его мира сильно уменьшилось.
Only one sister remained to him.	У него осталась всего лишь одна сестра.
The rest were gone.	Остальные исчезли.
As he grew stronger, he found himself compelled to play alone, for the sister no longer lifted her head nor moved about.	Как только силы вернулись к нему, он стал играть, но играть в одиночестве, потому что сестра не могла ни поднять головы, ни шевельнуться.
His little body rounded out with the meat he now ate; but the food had come too late for her.	Его маленькое тело округлилось от мяса, которое он ел теперь, а для нее пища пришла слишком поздно.
She slept continuously, a tiny skeleton flung round with skin in which the flame flickered lower and lower and at last went out.	Она все время спала, и искра жизни в ее маленьком тельце, похожем на обтянутый кожей скелет, мерцала все слабее и слабее и наконец угасла.

Then there came a time when the grey cub no longer saw his father appearing and disappearing in the wall nor lying down asleep in the entrance.	Потом наступило время, когда Одноглазый перестал появляться сквозь стену и исчезать за ней; место, где он спал у входа в пещеру, опустело.
This had happened at the end of a second and less severe famine.	Это случилось в конце второй, менее свирепой голодовки.
The she-wolf knew why One Eye never came back, but there was no way by which she could tell what she had seen to the grey cub.	Волчица знала, почему Одноглазый не вернулся в логовище, но не могла рассказать серому волчонку о том, что ей пришлось увидеть.
Hunting herself for meat, up the left fork of the stream where lived the lynx, she had followed a day-old trail of One Eye.	Отправившись за добычей вверх по левому рукаву ручья, туда, где жила рысь, она напала на вчерашний след Одноглазого.
And she had found him, or what remained of him, at the end of the trail.	И там, где следы кончились, она нашла его самого -- вернее, то, что от него осталось.
There were many signs of the battle that had been fought, and of the lynx's withdrawal to her lair after having won the victory.	Все кругом говорило о недавней схватке и о том, что, выиграв эту схватку, рысь ушла к себе в нору.
Before she went away, the she-wolf had found this lair, but the signs told her that the lynx was inside, and she had not dared to venture in.	Волчица отыскала эту нору, но, судя по многим признакам, рысь была там, и волчица не решилась войти к ней.
After that, the she-wolf in her hunting avoided the left fork.	После этого волчица перестала охотиться на левом рукаве ручья.
For she knew that in the lynx's lair was a litter of kittens, and she knew the lynx for a fierce, bad-tempered creature and a terrible fighter.	Она знала, что у рыси в норе есть детеныши и что сама рысь славится своей злобой и неустрашимостью в драках.
It was all very well for half a dozen wolves to drive a lynx, spitting and bristling, up a tree; but it was quite a different matter for a lone wolf to encounter a lynx-especially when the lynx was known to have a litter of hungry kittens at her back.	Трем-четырем волкам ничего не стоит загнать на дерево фыркающую, ощетинившуюся рысь; однако совсем иное дело встретиться с ней с глазу на глаз, особенно когда знаешь, что за спиной у нее голодный выводок.
But the Wild is the Wild, and motherhood is motherhood, at all times fiercely protective whether in the Wild or out of it; and the time was to come when the she-wolf, for her grey cub's sake, would venture the left fork, and the lair in the rocks, and the lynx's wrath.	Но Северная глушь есть Северная глушь, и материнство есть материнство, -- оно не останавливается ни перед чем как в Северной глуши, так и вне ее; и неминуемо должен был настать день, когда ради своего серого детеныша волчица отважится пойти по левому рукаву к норе в скалах, навстречу разъяренной рыси.
CHAPTER IV-THE WALL OF THE WORLD	ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. СТЕНА МИРА
By the time his mother began leaving the cave on hunting expeditions, the cub had learned well the law that forbade his approaching the entrance.	К тому времени, когда мать стала оставлять пещеру и уходить на охоту, волчонок уже постиг закон, согласно которому ему запрещалось приближаться к выходу из логовища.
Not only had this law been forcibly and many times impressed on him by his mother's nose and paw, but in him the instinct of fear was developing.	Закон этот много раз внушала ему мать, толкая его то носом, то лапой, да и в нем самом начинал развиваться инстинкт страха.

Never, in his brief cave-life, had he encountered anything of which to be afraid. Yet fear was in him.	За всю свою короткую жизнь в пещере он ни разу не встретил ничего такого, что могло испугать его, -- и все-таки он знал, что такое страх.
It had come down to him from a remote ancestry through a thousand thousand lives.	Страх перешел к волчонку от отдаленных предков, через тысячу тысяч жизней.
It was a heritage he had received directly from One Eye and the she-wolf; but to them, in turn, it had been passed down through all the generations of wolves that had gone before.	Это было наследие, полученное им непосредственно от Одноглазого и волчицы; но и к ним, в свою очередь, оно перешло через все поколения волков, бывших до них.
Fear!-that legacy of the Wild which no animal may escape nor exchange for pottage.	Страх -- наследие Северной глуши, и ни одному зверю не дано от него избавиться или променять его на чечевичную похлебку!
So the grey cub knew fear, though he knew not the stuff of which fear was made.	Итак, серый волчонок знал страх, хотя и не понимал его сущности.
Possibly he accepted it as one of the restrictions of life.	Он, вероятно, примирился с ним, как с одной из преград, которые ставит жизнь.
For he had already learned that there were such restrictions. Hunger he had known; and when he could not appease his hunger he had felt restriction.	А в том, что такие преграды существуют, ему уже пришлось убедиться: он испытал голод и, не имея возможности утолить его, наткнулся на преграду своим желаниям.
The hard obstruction of the cave-wall, the sharp nudge of his mother's nose, the smashing stroke of her paw, the hunger unappeased of several famines, had borne in upon him that all was not freedom in the world, that to life there was limitations and restraints.	Плотные стены пещеры, резкие толчки носом, которыми наделяла его мать, сокрушительный удар ее лапы, неутоленный голод выработали в нем уверенность, что не все в мире дозволено, что в жизни существует множество ограничений и запретов.
These limitations and restraints were laws.	И эти ограничения и запреты были законом.
To be obedient to them was to escape hurt and make for happiness.	Повиноваться им -- значило избегать боли и всяких жизненных осложнений.
He did not reason the question out in this man fashion.	Волчонок не размышлял обо всем этом так, как размышляют люди.
He merely classified the things that hurt and the things that did not hurt. And after such classification he avoided the things that hurt, the restrictions and restraints, in order to enjoy the satisfactions and the remunerations of life.	Он просто разграничил окружающий мир на то, что причиняет боль, и то, что боли не причиняет, и, разграничив, старался избегать всего, причиняющего боль, то есть запретов и преград, и пользоваться только наградами и радостями, которые дает жизнь.
Thus it was that in obedience to the law laid down by his mother, and in obedience to the law of that unknown and nameless thing, fear, he kept away from the mouth of the cave.	Вот почему, повинуясь закону, внушенному матерью, повинуясь неведомому закону страха, волчонок держался подальше от выхода из пещеры.
It remained to him a white wall of light.	Выход все еще казался ему светлой белой стеной.
When his mother was absent, he slept most of the time, while during the intervals that he was awake he kept very quiet, suppressing the whimpering cries that tickled in his throat and strove for noise.	Когда матери в пещере не было, он большей частью спал, а просыпаясь, лежал тихо и сдерживал жалобное повизгивание, которое щекотало ему горло и рвалось наружу.

Once, lying awake, he heard a strange sound in the white wall.	Проснувшись однажды, он услышал у белой стены непривычные звуки.
He did not know that it was a wolverine, standing outside, all a-trembling with its own daring, and cautiously scenting out the contents of the cave.	Он не знал, что это была росомаха, которая остановилась у входа в пещеру и, трепеща от собственной дерзости, осторожно принюхивалась к идущим оттуда запахам.
The cub knew only that the sniff was strange, a something unclassified, therefore unknown and terrible-for the unknown was one of the chief elements that went into the making of fear.	Волчонок понимал только одно: звуки были непривычные, странные, а значит, неизвестные и страшные, -- ведь неизвестное было одним из основных элементов, из которых складывался страх.
The hair bristled upon the grey cub's back, but it bristled silently.	Шерсть на спине у волчонка встала дыбом, но он молчал.
How was he to know that this thing that sniffed was a thing at which to bristle?	Почему он догадался, что в ответ на эти звуки надо ощетиниться?
It was not born of any knowledge of his, yet it was the visible expression of the fear that was in him, and for which, in his own life, there was no accounting.	У него не было такого опыта в прошлом, -- и все же так проявлялся в нем страх, которому нельзя было найти объяснения в прожитой жизни.
But fear was accompanied by another instinct-that of concealment.	Но страх сопровождался еще одним инстинктивным желанием -- желанием притаиться, спрятаться.
The cub was in a frenzy of terror, yet he lay without movement or sound, frozen, petrified into immobility, to all appearances dead.	Волчонка охватил ужас, но он лежал без звука, без движения, застыв, окаменев, -- лежал, как мертвый.
His mother, coming home, growled as she smelt the wolverine's track, and bounded into the cave and licked and nozzled him with undue vehemence of affection.	Вернувшись домой и учуяв следы росомахи, его мать зарычала, бросилась в пещеру и с необычной для нее нежностью принялась лизать и ласкать волчонка.
And the cub felt that somehow he had escaped a great hurt.	И волчонок понял, что ему удалось избежать сильной боли.
But there were other forces at work in the cub, the greatest of which was growth.	Но в нем действовали и другие силы, главной из которых был рост.
Instinct and law demanded of him obedience. But growth demanded disobedience.	Инстинкт и закон требовали от него повиновения, а рост требовал неповиновения.
His mother and fear impelled him to keep away from the white wall. Growth is life, and life is for ever destined to make for light. So there was no damming up the tide of life that was rising within him-rising with every mouthful of meat he swallowed, with every breath he drew.	Мать и страх заставляли держаться подальше от белой стены, но рост есть жизнь, а жизни положено вечно тянуться к свету, -- и никакими преградами нельзя было остановить волну жизни, поднимавшейся в нем, поднимавшейся с каждым съеденным куском мяса, с каждым глотком воздуха.
In the end, one day, fear and obedience were swept away by the rush of life, and the cub straddled and sprawled toward the entrance.	И наконец страх и послушание были отброшены в сторону напором жизни, и в один прекрасный день волчонок неверными, робкими шагами направился к выходу из пещеры.

Unlike any other wall with which he had had experience, this wall seemed to recede from him as he approached.	В противоположность другим стенам, с которыми ему приходилось сталкиваться, эта стена, казалось, отступала все дальше и дальше, по мере того как он приближался к ней.
No hard surface collided with the tender little nose he thrust out tentatively before him. The substance of the wall seemed as permeable and yielding as light.	Испытующе вытянув вперед свой маленький нежный нос, он ждал, что натолкнется на твердую поверхность, но стена оказалась такой же прозрачной и проницаемой, как свет.
And as condition, in his eyes, had the seeming of form, so he entered into what had been wall to him and bathed in the substance that composed it.	Волчонок вошел в то, что мнилось ему стеной, и погрузился в составляющее ее вещество.
It was bewildering. He was sprawling through solidity.	Это сбивало его с толку: ведь он полз сквозь что-то твердое!
And ever the light grew brighter.	А свет становился все ярче и ярче.
Fear urged him to go back, but growth drove him on.	Страх гнал волчонка назад, но крепнущая жизнь заставляла идти дальше.
Suddenly he found himself at the mouth of the cave.	А вот и выход из пещеры.
The wall, inside which he had thought himself, as suddenly leaped back before him to an immeasurable distance.	Стена, внутри которой, как ему мнилось, он находился, неожиданно отошла неизмеримо далеко.
The light had become painfully bright. He was dazzled by it. Likewise he was made dizzy by this abrupt and tremendous extension of space.	От яркого света стало больно глазам, он ослеплял волчонка; внезапно раздвинувшееся пространство кружило ему голову.
Automatically, his eyes were adjusting themselves to the brightness, focusing themselves to meet the increased distance of objects.	Глаза понемногу привыкали к яркому свету и приноравливались к увеличившемуся расстоянию между предметами.
At first, the wall had leaped beyond his vision.	Сначала стена отодвинулась так далеко, что потерялась из виду.
He now saw it again; but it had taken upon itself a remarkable remoteness. Also, its appearance had changed.	Теперь он снова разглядел ее, но она отступила вдаль и выглядела уже совсем по-другому.
It was now a variegated wall, composed of the trees that fringed the stream, the opposing mountain that towered above the trees, and the sky that out-towered the mountain.	Стена стала пестрой: в нее входили деревья, окаймляющие ручей, и гора, возвышающаяся позади деревьев, и небо, которое было еще выше горы.
A great fear came upon him.	На волчонка напал ужас.
This was more of the terrible unknown.	Неизвестных и грозных вещей стало еще больше.
He crouched down on the lip of the cave and gazed out on the world.	Он съежился у входа в пещеру и стал смотреть на открывшийся перед ним мир.
He was very much afraid.	Как страшно!
Because it was unknown, it was hostile to him.	Все неизвестное казалось ему враждебным.
Therefore the hair stood up on end along his back and his lips wrinkled weakly in an attempt at a ferocious and intimidating snarl.	Шерсть у него на спине встала дыбом; он оскалил зубы, пытаясь издать яростное, устрашающее рычание.

Out of his puniness and fright he challenged and menaced the whole wide world.	Крошечный испуганный звереныш бросал вызов и грозил всему миру.
Nothing happened.	Однако все обошлось благополучно.
He continued to gaze, and in his interest he forgot to snarl. Also, he forgot to be afraid.	Волчонок продолжал смотреть и от любопытства даже позабыл, что надо рычать, забыл даже про свой испуг.
For the time, fear had been routed by growth, while growth had assumed the guise of curiosity.	Жизнь, крепнущая в нем, на время победила страх, и страх уступил место любопытству.
He began to notice near objects-an open portion of the stream that flashed in the sun, the blasted pine-tree that stood at the base of the slope, and the slope itself, that ran right up to him and ceased two feet beneath the lip of the cave on which he crouched.	Волчонок начал различать то, что было у него перед глазами: открытую часть ручья, сверкающего на солнце, засохшую сосну около откоса и самый откос, поднимающийся прямо к пещере, у входа в которую он примостился.
Now the grey cub had lived all his days on a level floor. He had never experienced the hurt of a fall. He did not know what a fall was. So he stepped boldly out upon the air.	До сих пор серый волчонок жил на ровной поверхности, ему еще не приходилось испытывать ушибы от падений -- да он и не знал, что такое падение, -- поэтому он смело шагнул прямо в воздух.
His hind-legs still rested on the cave-lip, so he fell forward head downward.	Задние ноги у него задержались на выступе у входа в пещеру, так что он упал головой вниз.
The earth struck him a harsh blow on the nose that made him yelp. Then he began rolling down the slope, over and over.	Земля больно стукнула его по носу, он жалобно тявкнул и тут же вслед за этим покатился кубарем по откосу.
He was in a panic of terror.	На него напал панический страх.
The unknown had caught him at last. It had gripped savagely hold of him and was about to wreak upon him some terrific hurt.	Неизвестное наконец овладело им, оно держало его в своей власти и готовилось причинить ему невыносимую боль.
Growth was now routed by fear, and he ki-yi'd like any frightened puppy.	Жизнь, крепнущая в нем, снова уступила место страху, и он завизжал, как завизжал бы всякий перепуганный щенок.
The unknown bore him on he knew not to what frightful hurt, and he yelped and ki-yi'd unceasingly.	Неизвестное грозило ему; он еще не мог понять -- чем, и выл и визжал, не переставая.
This was a different proposition from crouching in frozen fear while the unknown lurked just alongside.	Это было куда хуже, чем лежать, замирая от страха, когда неизвестное только промелькнуло мимо него.
Now the unknown had caught tight hold of him.	Теперь оно завладело им целиком.
Silence would do no good.	Молчание ничему не поможет.
Besides, it was not fear, but terror, that convulsed him.	Кроме того, теперь его терзал уже не страх, а ужас.
But the slope grew more gradual, and its base was grass-covered.	Но откос становился все более пологим, а у его подножия росла трава.
Here the cub lost momentum.	Скорость падения уменьшилась.

When at last he came to a stop, he gave one last agonised yell and then a long, whimpering wail. Also, and quite as a matter of course, as though in his life he had already made a thousand toilets, he proceeded to lick away the dry clay that soiled him.	Остановившись наконец, волчонок отчаянно взвыл, потом заскулил протяжно и жалобно; а вслед за тем, как ни в чем не бывало, точно ему уже тысячу раз приходилось заниматься своим туалетом, принялся слизывать приставшую к бокам сухую глину.
After that he sat up and gazed about him, as might the first man of the earth who landed upon Mars.	Покончив с этим, он сел и осмотрелся по сторонам -- так же, как это сделал бы первый человек, попавший с Земли на Марс.
The cub had broken through the wall of the world, the unknown had let go its hold of him, and here he was without hurt.	Волчонок пробился сквозь стену мира, неизвестное выпустило его из своих объятий, и он остался невредимым.
But the first man on Mars would have experienced less unfamiliarity than did he.	Но первый человек на Марсе встретил бы гораздо меньше необычного для себя, чем волчонок здесь на земле.
Without any antecedent knowledge, without any warning whatever that such existed, he found himself an explorer in a totally new world.	Без всякого предварительного знания, без всякой подготовки он очутился в роли исследователя совершенно незнакомого ему мира.
Now that the terrible unknown had let go of him, he forgot that the unknown had any terrors.	Теперь, когда страшная неизвестность отпустила волчонка на свободу, он забыл обо всех ее ужасах.
He was aware only of curiosity in all the things about him.	Он испытывал лишь любопытство ко всему, что его окружало.
He inspected the grass beneath him, the moss-berry plant just beyond, and the dead trunk of the blasted pine that stood on the edge of an open space among the trees.	Он осмотрел траву под собой, кустик брусники чуть подальше, ствол засохшей сосны, которая стояла на краю полянки, окруженной деревьями.
A squirrel, running around the base of the trunk, came full upon him, and gave him a great fright.	Белка выбежала из-за сосны прямо на волчонка и привела его в ужас.
He cowered down and snarled.	Он припал к земле и зарычал.
But the squirrel was as badly scared. It ran up the tree, and from a point of safety chattered back savagely.	Но белка перепугалась еще больше; она быстро вскарабкалась на дерево и, очутившись в безопасности, сердито зацокала оттуда.
This helped the cub's courage, and though the woodpecker he next encountered gave him a start, he proceeded confidently on his way.	Это придало волчонку храбрости, и хотя дятел, с которым ему пришлось вслед за тем встретиться, заставил его вздрогнуть, он уверенно продолжал свой путь.
Such was his confidence, that when a moose-bird impudently hopped up to him, he reached out at it with a playful paw.	Уверенность эта возросла до такой степени, что, когда какая-то дерзкая птица подскочила к волчонку, он, играя, протянул к ней лапу.
The result was a sharp peck on the end of his nose that made him cower down and ki-yi.	В ответ на это птица больно клюнула его в нос; он весь сжался и завизжал.
The noise he made was too much for the moose-bird, who sought safety in flight.	Птица испугалась его визга и тут же упорхнула.
But the cub was learning.	Волчонок учился.
His misty little mind had already made an unconscious classification.	Его маленький, слабый мозг хоть и бессознательно, но сделал вывод.

There were live things and things not alive.	Вещи бывают живые -- и неживые.
Also, he must watch out for the live things.	И живых вещей надо остерегаться.
The things not alive remained always in one place, but the live things moved about, and there was no telling what they might do.	Неживые всегда остаются на месте, а живые двигаются, и никогда нельзя знать заранее, что они могут сделать.
The thing to expect of them was the unexpected, and for this he must be prepared.	От них надо ждать всяких неожиданностей, с ними надо быть начеку.
He travelled very clumsily. He ran into sticks and things.	Волчонок шагал неуклюже, он то и дело натыкался на что-нибудь.
A twig that he thought a long way off, would the next instant hit him on the nose or rake along his ribs. There were inequalities of surface.	Ветка, которая, казалось, была так далеко, задевала его по носу или хлестала по бокам; земля была неровная.
Sometimes he overstepped and stubbed his nose.	Он спотыкался, ушибал нос, лапы.
Quite as often he understepped and stubbed his feet.	Мелкие камни выскальзывали у него из-под ног, лишь только он наступал на них.
Then there were the pebbles and stones that turned under him when he trod upon them; and from them he came to know that the things not alive were not all in the same state of stable equilibrium as was his cave-also, that small things not alive were more liable than large things to fall down or turn over.	И наконец волчонок понял, что не все неживые вещи находятся в состоянии устойчивого равновесия, как его пещера, и что маленькие неживые вещи гораздо чаще падают и переворачиваются, чем большие.
But with every mishap he was learning.	С каждой своей ошибкой волчонок узнавал все больше и больше.
The longer he walked, the better he walked.	Чем дальше он шел, тем тверже становился его шаг.
He was adjusting himself.	Он приспосабливался.
He was learning to calculate his own muscular movements, to know his physical limitations, to measure distances between objects, and between objects and himself.	Он учился рассчитывать свои движения, приноравливаться к своим физическим возможностям, измерять расстояние между различными предметами, а также между ними и собой.
His was the luck of the beginner.	Удача всегда сопутствует новичкам.
Born to be a hunter of meat (though he did not know it), he blundered upon meat just outside his own cave-door on his first foray into the world.	Рожденный, чтобы стать охотником (хотя сам он и не знал этого), волчонок напал на дичь сразу около пещеры, в первую же свою вылазку на свет божий.
It was by sheer blundering that he chanced upon the shrewdly hidden ptarmigan nest. He fell into it.	Искусно спрятанное гнездо куропатки попалось ему только вследствие его же собственной неловкости: он свалился на него.
He had essayed to walk along the trunk of a fallen pine. The rotten bark gave way under his feet, and with a despairing yelp he pitched down the rounded crescent, smashed through the leafage and stalks of a small bush, and in the heart of the bush, on the ground, fetched up in the midst of seven ptarmigan chicks.	Он попробовал пройтись по стволу упавшей сосны; гнилая кора подалась под его ногами, и он с отчаянным визгом сорвался с круглого ствола, упал на куст и, пролетев сквозь листву и ветви, очутился прямо в гнезде, где сидели семь птенцов куропатки.

They made noises, and at first he was frightened at them. Then he perceived that they were very little, and he became bolder.	Птенцы запищали, и волчонок сначала испугался; потом, увидев, что они совсем маленькие, он осмелел.
They moved.	Птенцы двигались.
He placed his paw on one, and its movements were accelerated.	Он примял одного лапой, и тот затрепыхался еще сильнее.
This was a source of enjoyment to him.	Волчонку это очень понравилось.
He smelled it. He picked it up in his mouth.	Он обнюхал птенца, взял его в рот.
It struggled and tickled his tongue.	Птенец бился и щекотал ему язык.
At the same time he was made aware of a sensation of hunger.	В ту же минуту волчонок почувствовал голод.
His jaws closed together. There was a crunching of fragile bones, and warm blood ran in his mouth.	Челюсти его сомкнулись, птичьи косточки хрустнули, и он почувствовал на языке теплую кровь.
The taste of it was good.	Кровь оказалась очень вкусной.
This was meat, the same as his mother gave him, only it was alive between his teeth and therefore better.	В зубах у него была дичь, такая же дичь, какую ему приносила мать, только гораздо вкуснее, потому что она была живая.
So he ate the ptarmigan. Nor did he stop till he had devoured the whole brood.	Волчонок съел птенца и остановился только тогда, когда покончил со всем выводком.
Then he licked his chops in quite the same way his mother did, and began to crawl out of the bush.	Вслед за тем он облизнулся, точно так же, как это делала его мать, и стал выбираться из куста.
He encountered a feathered whirlwind.	Его встретил крылатый вихрь.
He was confused and blinded by the rush of it and the beat of angry wings.	Стремительный натиск и яростные удары крыльев ослепили, ошеломили волчонка.
He hid his head between his paws and yelped.	Он уткнулся головой в лапы и завизжал.
The blows increased.	Удары посыпались с новой силой.
The mother ptarmigan was in a fury.	Куропатка-мать была вне себя от ярости.
Then he became angry.	Тогда волчонок разозлился.
He rose up, snarling, striking out with his paws. He sank his tiny teeth into one of the wings and pulled and tugged sturdily.	Он вскочил с рычанием и начал отбиваться лапами, потом запустил свои мелкие зубы в крыло птицы и принялся что есть силы дергать и таскать ее из стороны в сторону.
The ptarmigan struggled against him, showering blows upon him with her free wing.	Куропатка рвалась, ударяя его другим крылом.
It was his first battle.	Это была первая схватка волчонка.
He was elated.	Он ликовал.
He forgot all about the unknown. He no longer was afraid of anything. He was fighting, tearing at a live thing that was striking at him.	Он забыл весь свой страх перед неизвестным и уже ничего не боялся Он рвал и бил живое существо, которое наносило еще удары.
Also, this live thing was meat.	Кроме того, это живое существо было мясо.

The lust to kill was on him.	Волчонком овладела жажда крови.
He had just destroyed little live things.	Он только что уничтожил семь маленьких живых существ.
He would now destroy a big live thing.	Сейчас он уничтожит большое живое существо.
He was too busy and happy to know that he was happy.	Он был слишком поглощен дракой и слишком счастлив, чтобы ощущать свое счастье.
He was thrilling and exulting in ways new to him and greater to him than any he had known before.	Он весь дрожал от возбуждения, которого до сих пор ему никогда не приходилось испытывать.
He held on to the wing and growled between his tight-clenched teeth.	Он не выпускал крыла и рычал сквозь стиснутые зубы.
The ptarmigan dragged him out of the bush.	Куропатка вытащила его из куста.
When she turned and tried to drag him back into the bush's shelter, he pulled her away from it and on into the open.	Когда же она допыталась втащить его туда обратно, он выволок ее на открытое место.
And all the time she was making outcry and striking with her free wing, while feathers were flying like a snow-fall.	Птица кричала и била его свободным крылом, а перья ее разлетались по воздуху, как снежные хлопья.
The pitch to which he was aroused was tremendous. All the fighting blood of his breed was up in him and surging through him.	Волчонок уже не помнил себя от ярости, воинственная кровь предков поднялась и забушевала в нем.
This was living, though he did not know it.	Сам того не ощущая, волчонок жил в эти минуты полной жизнью.
He was realising his own meaning in the world; he was doing that for which he was made-killing meat and battling to kill it.	Он выполнял предназначенную ему роль, делал то дело, для которого был рожден, -- убивал добычу и дрался, прежде чем убить ее.
He was justifying his existence, than which life can do no greater; for life achieves its summit when it does to the uttermost that which it was equipped to do.	Он оправдывал свое существование, выполняя высшее назначение жизни, потому что жизнь достигает своих вершин в те минуты, когда все ее силы устремляются на осуществление поставленных перед ней целей.
After a time, the ptarmigan ceased her struggling.	Наконец птица перестала бороться.
He still held her by the wing, and they lay on the ground and looked at each other.	Волчонок все еще держал ее за крыло. Они лежали на земле и смотрели друг на друга.
He tried to growl threateningly, ferociously.	Он попробовал яростно и угрожающе зарычать.
She pecked on his nose, which by now, what of previous adventures was sore.	Куропатка клюнула его в нос, и без того болевший.
He winced but held on.	Волчонок вздрогнул, но не выпустил крыла.
She pecked him again and again.	Птица клюнула его еще и еще раз.
From wincing he went to whimpering. He tried to back away from her, oblivious to the fact that by his hold on her he dragged her after him.	Он завизжал и попятился, не сообразив, что вместе с крылом потащит за собой и птицу.
A rain of pecks fell on his ill-used nose.	Град ударов посыпался на его многострадальный нос.

The flood of fight ebbed down in him, and, releasing his prey, he turned tail and scampered on across the open in inglorious retreat.	Воинственный пыл волчонка погас.
He lay down to rest on the other side of the open, near the edge of the bushes, his tongue lolling out, his chest heaving and panting, his nose still hurting him and causing him to continue his whimper.	Выпустив добычу, он со всех ног пустился в бесславное бегство на другую сторону поляны и лег там возле кустарника, тяжело дыша, высунув язык и жалобно повизгивая.
But as he lay there, suddenly there came to him a feeling as of something terrible impending.	И вдруг предчувствие неминуемой беды сжало ему сердце.
The unknown with all its terrors rushed upon him, and he shrank back instinctively into the shelter of the bush.	Неизвестное со всеми своими ужасами снова обрушилось на волчонка. Он инстинктивно отпрянул под защиту куста.
As he did so, a draught of air fanned him, and a large, winged body swept ominously and silently past. A hawk, driving down out of the blue, had barely missed him.	На него пахнуло ветром, и большое крылатое тело в зловещем молчании пронеслось мимо: ястреб, ринувшийся на волчонка из поднебесья, промахнулся.
While he lay in the bush, recovering from his fright and peering fearfully out, the mother-ptarmigan on the other side of the open space fluttered out of the ravaged nest.	Пока волчонок лежал под кустом и, мало-помалу приходя в себя, начинал боязливо выглядывать оттуда, на другой стороне поляны из разоренного гнезда выпорхнула куропатка, -- горе утраты заставило ее забыть о крылатой молнии небес.
It was because of her loss that she paid no attention to the winged bolt of the sky.	Но волчонок все видел, и это послужило ему предостережением и уроком.
But the cub saw, and it was a warning and a lesson to him-the swift downward swoop of the hawk, the short skim of its body just above the ground, the strike of its talons in the body of the ptarmigan, the ptarmigan's squawk of agony and fright, and the hawk's rush upward into the blue, carrying the ptarmigan away with it.	Он видел, как ястреб камнем упал вниз, пронесся над землей, почти задевая траву крыльями, вонзил когти в куропатку, пронзительно вскрикнувшую от смертельной боли и ужаса, и взмыл ввысь, унося ее с собой.
It was a long time before the cub left its shelter.	Волчонок долго не выходил из своего убежища.
He had learned much.	Он познал многое.
Live things were meat. They were good to eat.	Живые существа -- это мясо, они приятны на вкус.
Also, live things when they were large enough, could give hurt.	Но большие живые существа причиняют боль.
It was better to eat small live things like ptarmigan chicks, and to let alone large live things like ptarmigan hens.	Надо есть маленьких -- таких, как птенцы куропатки, а с большими, как сама куропатка, лучше не связываться.
Nevertheless he felt a little prick of ambition, a sneaking desire to have another battle with that ptarmigan hen-only the hawk had carried her away.	И все же его самолюбие было ущемлено. Ему вдруг захотелось еще раз схватиться с большой птицей, -- жаль, что ястреб унес ее.
May be there were other ptarmigan hens.	А может быть, найдутся другие куропатки?
He would go and see.	Надо пойти поискать.
He came down a shelving bank to the stream.	Волчонок спустился по отлогому берегу к ручью.
He had never seen water before.	Воды он до сих пор еще не видал.

The footing looked good. There were no inequalities of surface.	На первый взгляд она была вполне надежная, ровная.
He stepped boldly out on it; and went down, crying with fear, into the embrace of the unknown.	Он смело шагнул вперед и, визжа от страха, пошел ко дну, прямо в объятия неизвестного.
It was cold, and he gasped, breathing quickly.	Стало холодно, у него перехватило дыхание.
The water rushed into his lungs instead of the air that had always accompanied his act of breathing.	Вместо воздуха, которым он привык дышать, в легкие хлынула вода.
The suffocation he experienced was like the pang of death.	Удушье сдавило ему горло, как смерть.
To him it signified death.	Для волчонка оно было равносильно смерти.
He had no conscious knowledge of death, but like every animal of the Wild, he possessed the instinct of death.	Он не знал, что такое смерть, но, как и все жители Северной глуши, боялся ее.
To him it stood as the greatest of hurts.	Она была для него олицетворением самой страшной боли.
It was the very essence of the unknown; it was the sum of the terrors of the unknown, the one culminating and unthinkable catastrophe that could happen to him, about which he knew nothing and about which he feared everything.	В ней таилась самая сущность неизвестного, совокупность всех его ужасов. Это была последняя, непоправимая беда, которой он страшился, хоть и не мог представить ее себе до конца.
He came to the surface, and the sweet air rushed into his open mouth.	Волчонок выбрался на поверхность и всей пастью глотнул свежего воздуха.
He did not go down again.	На этот раз он не пошел ко дну.
Quite as though it had been a long-established custom of his he struck out with all his legs and began to swim.	Он ударил всеми четырьмя лапами, словно это было для него самым привычным делом, и поплыл.
The near bank was a yard away; but he had come up with his back to it, and the first thing his eyes rested upon was the opposite bank, toward which he immediately began to swim.	Ближний берег находился в каком-нибудь ярде от волчонка, но он вынырнул спиной к нему и, увидев дальний, сейчас же устремился туда.
The stream was a small one, but in the pool it widened out to a score of feet.	Ручей был узкий, но как раз в этом месте разливался широкой заводью.
Midway in the passage, the current picked up the cub and swept him downstream. He was caught in the miniature rapid at the bottom of the pool.	На середине волчонка подхватило и понесло вниз по течению, прямо на маленькие пороги, начинавшиеся там, где русло снова сужалось.
Here was little chance for swimming.	Плыть здесь было трудно.
The quiet water had become suddenly angry.	Спокойная вода вдруг забурлила.
Sometimes he was under, sometimes on top.	Волчонок то выбивался на поверхность, то уходил с головой под воду.
At all times he was in violent motion, now being turned over or around, and again, being smashed against a rock.	Его кидало из стороны в сторону, переворачивало то на бок, то на спину, ударяло о камни.
And with every rock he struck, he yelped. His progress was a series of yelps, from which might have been adduced the number of rocks he encountered.	При каждом таком ударе он взвизгивал, и по этим визгам можно было сосчитать, сколько подводных камней попалось ему на пути.

Below the rapid was a second pool, and here, captured by the eddy, he was gently borne to the bank, and as gently deposited on a bed of gravel.	Ниже порогов, где берега снова расширялись, волчонок попал в водоворот, который легонько отнес его к берегу и так же легонько положил на отмель.
He crawled frantically clear of the water and lay down.	Он выкарабкался из воды и лег.
He had learned some more about the world.	Его знакомство с внешним миром продолжалось.
Water was not alive. Yet it moved.	Вода была неживая и все-таки двигалась!
Also, it looked as solid as the earth, but was without any solidity at all.	Кроме того, на первый взгляд она казалась твердой, как земля, на самом же деле твердости в ней не было и в помине.
His conclusion was that things were not always what they appeared to be.	И волчонок пришел к выводу, что вещи не всегда таковы, какими кажутся.
The cub's fear of the unknown was an inherited distrust, and it had now been strengthened by experience. Thenceforth, in the nature of things, he would possess an abiding distrust of appearances.	Страх перед неизвестным, бывший не чем иным, как унаследованным от предков недоверием к окружающему миру, только усилился после столкновения с действительностью.
He would have to learn the reality of a thing before he could put his faith into it.	Отныне в нем на всю жизнь укоренится это недоверие к внешнему виду вещей.
One other adventure was destined for him that day.	И, прежде чем довериться им, он постарается узнать, каковы они на самом деле.
He had recollected that there was such a thing in the world as his mother.	В этот день волчонку было суждено испытать еще одно приключение.
And then there came to him a feeling that he wanted her more than all the rest of the things in the world.	Он вдруг вспомнил, что у него есть мать, и почувствовал, что она нужна ему больше всего на свете.
Not only was his body tired with the adventures it had undergone, but his little brain was equally tired.	От всех перенесенных испытаний у него устало не только тело -- устал и мозг.
In all the days he had lived it had not worked so hard as on this one day.	За всю предыдущую жизнь мозгу его не приходилось так работать, как за один этот день.
Furthermore, he was sleepy.	К тому же волчонку захотелось спать.
So he started out to look for the cave and his mother, feeling at the same time an overwhelming rush of loneliness and helplessness.	И он отправился на поиски пещеры и матери, испытывая гнетущее чувство одиночества и полной беспомощности.
He was sprawling along between some bushes, when he heard a sharp intimidating cry.	Пробираясь сквозь кустарник, волчонок вдруг услышал пронзительный свирепый крик.
There was a flash of yellow before his eyes.	Перед глазами у него промелькнуло что-то желтое.
He saw a weasel leaping swiftly away from him.	Он увидел метнувшуюся в кусты ласку.
It was a small live thing, and he had no fear.	Ласка была маленькая, и волчонок не испугался ее.

Then, before him, at his feet, he saw an extremely small live thing, only several inches long, a young weasel, that, like himself, had disobediently gone out adventuring.	Потом у самых своих ног он увидел живое существо, совсем крохотное, -- это был детеныш ласки, который, так же как и волчонок, убежал из дому и отправился путешествовать.
It tried to retreat before him.	Крохотная ласка хотела было юркнуть в траву.
He turned it over with his paw.	Волчонок перевернул ее на спину.
It made a queer, grating noise.	Ласка пискнула -- голос у нее был скрипучий.
The next moment the flash of yellow reappeared before his eyes.	В ту же минуту перед глазами у волчонка снова пронеслось желтое пятно.
He heard again the intimidating cry, and at the same instant received a sharp blow on the side of the neck and felt the sharp teeth of the mother-weasel cut into his flesh.	Он услышал свирепый крик, что-то сильно ударило его по голове, и острые зубы ласкиматери впились ему в шею.
While he yelped and ki-yi'd and scrambled backward, he saw the mother-weasel leap upon her young one and disappear with it into the neighbouring thicket.	Пока он с визгом и воем пятился назад, ласка подбежала к своему детенышу и скрылась с ним в кустах.
The cut of her teeth in his neck still hurt, but his feelings were hurt more grievously, and he sat down and weakly whimpered.	Боль от укуса все еще не проходила, но боль от обиды давала себя чувствовать еще сильнее, и волчонок сел и тихо заскулил.
This mother-weasel was so small and so savage.	Ведь ласка-мать была такая маленькая, а кусалась так больно!
He was yet to learn that for size and weight the weasel was the most ferocious, vindictive, and terrible of all the killers of the Wild. But a portion of this knowledge was quickly to be his.	Волчонок еще не знал, что маленькая ласка -один из самых свирепых, мстительных и страшных хищников Северной глуши, но скоро ему предстояло узнать это.
He was still whimpering when the mother-weasel reappeared.	Он еще не перестал скулить, когда ласка-мать снова появилась перед ним.
She did not rush him, now that her young one was safe.	Она не бросилась на него сразу, потому что теперь ее детеныш был в безопасности.
She approached more cautiously, and the cub had full opportunity to observe her lean, snakelike body, and her head, erect, eager, and snake-like itself.	Она приближалась осторожно, так что он мог рассмотреть ее тонкое, змеиное тельце и высоко поднятую змеиную головку.
Her sharp, menacing cry sent the hair bristling along his back, and he snarled warningly at her.	В ответ на резкий, угрожающий крик ласки шерсть на спине у волчонка поднялась дыбом, он зарычал.
She came closer and closer.	Она подходила все ближе и ближе.
There was a leap, swifter than his unpractised sight, and the lean, yellow body disappeared for a moment out of the field of his vision. The next moment she was at his throat, her teeth buried in his hair and flesh.	И вдруг прыжок, за которым он не мог уследить своим неопытным глазом, -- тонкое желтое тело на одну секунду исчезло из его поля зрения, и ласка вцепилась ему в горло, глубоко прокусив шкуру.
At first he snarled and tried to fight; but he was very young, and this was only his first day in the world, and his snarl became a whimper, his fight a struggle to escape.	Волчонок рычал, отбивался, но он был очень молод, это был его первый выход в мир, и поэтому рычание его перешло в визг, и он уже не дрался, а старался вырваться из зубов ласки и убежать.

The weasel never relaxed her hold.	Но ласка не отпускала волчонка.
She hung on, striving to press down with her teeth to the great vein where his life-blood bubbled.	Продолжая висеть у него на шее, она добиралась до вены, где пульсирует жизнь.
The weasel was a drinker of blood, and it was ever her preference to drink from the throat of life itself.	Ласка любила кровь и предпочитала сосать ее прямо из горла -- средоточия жизни.
The grey cub would have died, and there would have been no story to write about him, had not the she-wolf come bounding through the bushes.	Серого волчонка ждала верная гибель, и рассказ о нем остался бы ненаписанным, если бы из-за кустов не выскочила волчица.
The weasel let go the cub and flashed at the she-wolfs throat, missing, but getting a hold on the jaw instead.	Ласка выпустила его и метнулась к горлу волчицы, но, промахнувшись, вцепилась ей в челюсть.
The she-wolf flirted her head like the snap of a whip, breaking the weasel's hold and flinging it high in the air.	Волчица -- взмахнула головой, как бичом, зубы ласки сорвались, и она взлетела высоко в воздух.
And, still in the air, the she-wolfs jaws closed on the lean, yellow body, and the weasel knew death between the crunching teeth.	Не дав тонкому желтому тельцу даже опуститься на землю, волчица подхватила его на лету, и ласка встретила свою смерть на ее острых зубах.
The cub experienced another access of affection on the part of his mother.	Новый прилив материнской нежности послужил наградой волчонку.
Her joy at finding him seemed even greater than his joy at being found.	Мать радовалась еще больше, чем сын.
She nozzled him and caressed him and licked the cuts made in him by the weasel's teeth.	Она легонько подкидывала его носом, зализывала ему раны.
Then, between them, mother and cub, they ate the blood-drinker, and after that went back to the cave and slept.	А потом оба они поделили между собой кровопийцу-ласку, съели ее, вернулись в пещеру и легли спать.
CHAPTER V-THE LAW OF MEAT	ГЛАВА ПЯТАЯ ЗАКОН ДОБЫЧИ.
The cub's development was rapid.	Волчонок развивался с поразительной быстротой.
He rested for two days, and then ventured forth from the cave again.	Два дня он отдыхал, а затем снова отправился путешествовать.
It was on this adventure that he found the young weasel whose mother he had helped eat, and he saw to it that the young weasel went the way of its mother.	В этот свой выход он встретил молодую ласку, мать которой была съедена с его помощью, и позаботился, чтобы детеныш отправился вслед за матерью.
But on this trip he did not get lost.	Но теперь он уже не плутал и, устав, нашел дорогу к пещере и лег спать.
When he grew tired, he found his way back to the cave and slept. And every day thereafter found him out and ranging a wider area.	После этого волчонок каждый день отправлялся на прогулку и с каждым разом заходил все дальше и дальше.
He began to get accurate measurement of his strength and his weakness, and to know when to be bold and when to be cautious.	Он привык точно соразмерять свою силу и слабость, соображая, когда надо проявить отвагу, а когда -- осторожность.

He found it expedient to be cautious all the time, except for the rare moments, when, assured of his own intrepidity, he abandoned himself to petty rages and lusts.	Оказалось, что осторожность следует соблюдать всегда, за исключением тех редких случаев, когда уверенность в собственных силах позволяет дать волю злобе и жадности.
He was always a little demon of fury when he chanced upon a stray ptarmigan.	При встречах с куропатками волчонок становился сущим дьяволом.
Never did he fail to respond savagely to the chatter of the squirrel he had first met on the blasted pine.	Точно так же не упускал он случая ответить злобным рычанием на трескотню белки, которая попалась ему впервые около засохшей сосны.
While the sight of a moose-bird almost invariably put him into the wildest of rages; for he never forgot the peck on the nose he had received from the first of that ilk he encountered.	И один только вид птицы, напоминавшей ему ту, что клюнула его в нос, почти неизменно приводил его в бешенство.
But there were times when even a moose-bird failed to affect him, and those were times when he felt himself to be in danger from some other prowling meat hunter.	Но бывало и так, что волчонок не обращал внимания даже на птиц, и это случалось тогда, когда ему грозило нападение других хищников, которые так же, как он, рыскали в поисках добычи.
He never forgot the hawk, and its moving shadow always sent him crouching into the nearest thicket.	Волчонок не забыл ястреба и, завидев его тень, скользящую по траве, прятался подальше в кусты.
He no longer sprawled and straddled, and already he was developing the gait of his mother, slinking and furtive, apparently without exertion, yet sliding along with a swiftness that was as deceptive as it was imperceptible.	Лапы его больше не разъезжались на ходу в разные стороны, -- он уже перенял от матери ее легкую, бесшумную походку, быстрота которой была неприметна для глаза.
In the matter of meat, his luck had been all in the beginning.	Что касается охоты, то удачи его кончились с первым же днем.
The seven ptarmigan chicks and the baby weasel represented the sum of his killings.	Семь птенцов куропатки и маленькая ласка -вот и вся добыча волчонка.
His desire to kill strengthened with the days, and he cherished hungry ambitions for the squirrel that chattered so volubly and always informed all wild creatures that the wolf-cub was approaching.	Но жажда убивать крепла в нем день ото дня, и он лелеял мечту добраться когда-нибудь до белки, которая своей трескотней извещала всех обитателей леса о его приближении.
But as birds flew in the air, squirrels could climb trees, and the cub could only try to crawl unobserved upon the squirrel when it was on the ground.	Но белка с такой же легкостью лазала по деревьям, с какой птицы летали по воздуху, и волчонку оставалось только одно: незаметно подкрадываться к ней, пока она была на земле.
The cub entertained a great respect for his mother.	Волчонок питал глубокое уважение к своей матери.
She could get meat, and she never failed to bring him his share.	Она умела добывать мясо и никогда не забывала принести сыну его долю.
Further, she was unafraid of things.	Больше того -- она ничего не боялась.
It did not occur to him that this fearlessness was founded upon experience and knowledge.	Волчонку не приходило в голову, что это бесстрашие -- плод опыта и знания.
Its effect on him was that of an impression of power.	Он думал, что бесстрашие есть выражение силы.

His mother represented power; and as he grew older he felt this power in the sharper admonishment of her paw; while the reproving nudge of her nose gave place to the slash of her fangs.	Мать была олицетворением силы; и, подрастая, он ощутил эту силу и в более резких ударах ее лапы и в том, что толчки носом, которыми мать наказывала его прежде, заменились теперь свирепыми укусами.
For this, likewise, he respected his mother.	Это тоже внушало волчонку уважение к матери.
She compelled obedience from him, and the older he grew the shorter grew her temper.	Она требовала от него покорности, и чем больше он подрастал, тем суровее становилось ее обращение с ним.
Famine came again, and the cub with clearer consciousness knew once more the bite of hunger.	Снова наступил голод, и теперь волчонок уже вполне сознательно испытывал его муки.
The she-wolf ran herself thin in the quest for meat.	Волчица совсем отощала в поисках пищи.
She rarely slept any more in the cave, spending most of her time on the meat-trail, and spending it vainly.	Проводя почти все время на охоте и большей частью безуспешно, она редко приходила спать в пещеру.
This famine was not a long one, but it was severe while it lasted.	На этот раз голодовка была недолгая, но свирепая.
The cub found no more milk in his mother's breast, nor did he get one mouthful of meat for himself.	Волчонок не мог высосать ни капли молока из материнских сосков, а мяса ему уже давно не перепадало.
Before, he had hunted in play, for the sheer joyousness of it; now he hunted in deadly earnestness, and found nothing.	Прежде он охотился ради забавы, ради того удовольствия, которое доставляет охота, теперь же принялся за это по-настоящему, и все-таки ему не везло.
Yet the failure of it accelerated his development.	Но неудачи лишь способствовали развитию волчонка.
He studied the habits of the squirrel with greater carefulness, and strove with greater craft to steal upon it and surprise it.	Он с еще большей старательностью изучал повадки белки и прилагал еще больше усилий к тому, чтобы подкрасться к ней незамеченным.
He studied the wood-mice and tried to dig them out of their burrows; and he learned much about the ways of moose-birds and woodpeckers.	Он выслеживал полевых мышей и учился выкапывать их из норок, узнал много нового о дятлах и других птицах.
And there came a day when the hawk's shadow did not drive him crouching into the bushes.	И вот наступило время, когда волчонок уже не забирался в кусты при виде скользящей по земле тени ястреба.
He had grown stronger and wiser, and more confident.	Он стал сильнее, опытнее, чувствовал в себе большую уверенность.
Also, he was desperate.	Кроме того, голод ожесточил его.
So he sat on his haunches, conspicuously in an open space, and challenged the hawk down out of the sky.	Теперь он садился посреди поляны на самом видном месте и ждал, когда ястреб спустится к нему.
For he knew that there, floating in the blue above him, was meat, the meat his stomach yearned after so insistently.	Там, над ним, в синеве неба летала пища -- пища, которой так настойчиво требовал его желудок.

But the hawk refused to come down and give battle, and the cub crawled away into a thicket and whimpered his disappointment and hunger.	Но ястреб отказывался принять бой, и волчонок забирался в чащу, жалобно скуля от разочарования и голода.
The famine broke.	Голод кончился.
The she-wolf brought home meat.	Волчица принесла домой мясо.
It was strange meat, different from any she had ever brought before.	Мясо было необычное, совсем не похожее на то, которое она приносила раньше.
It was a lynx kitten, partly grown, like the cub, but not so large.	Это был детеныш рыси, уже подросший, но не такой крупный, как волчонок.
And it was all for him.	И все мясо целиком предназначалось волчонку.
His mother had satisfied her hunger elsewhere; though he did not know that it was the rest of the lynx litter that had gone to satisfy her.	Мать уже успела утолить свой голод, хотя сын ее и не подозревал, что для этого ей понадобился весь выводок рыси.
Nor did he know the desperateness of her deed.	Не подозревал он и того, какой отчаянный поступок пришлось совершить матери.
He knew only that the velvet-furred kitten was meat, and he ate and waxed happier with every mouthful.	Волчонок знал только одно: молоденькая рысь с бархатистой шкуркой была мясом; и он ел это мясо, наслаждаясь каждым проглоченным куском.
A full stomach conduces to inaction, and the cub lay in the cave, sleeping against his mother's side.	Полный желудок располагает к покою, и волчонок прилег в пещере рядом с матерью и заснул.
He was aroused by her snarling.	Его разбудил ее голос.
Never had he heard her snarl so terribly.	Никогда еще волчонок не слыхал такого страшного рычания.
Possibly in her whole life it was the most terrible snarl she ever gave.	Возможно, за всю свою жизнь его мать никогда не рычала страшнее.
There was reason for it, and none knew it better than she.	Но для такого рычания повод был, и никто не знал этого лучше, чем сама волчица.
A lynx's lair is not despoiled with impunity.	Выводок рыси нельзя уничтожить безнаказанно.
In the full glare of the afternoon light, crouching in the entrance of the cave, the cub saw the lynx-mother.	В ярких лучах полуденного солнца волчонок увидел самку-рысь, припавшую к земле у входа в пещеру.
The hair rippled up along his back at the sight.	Шерсть у него на спине поднялась дыбом.
Here was fear, and it did not require his instinct to tell him of it.	Ужас смотрел ему в глаза, -- он понял это, не дожидаясь подсказки инстинкта.
And if sight alone were not sufficient, the cry of rage the intruder gave, beginning with a snarl and rushing abruptly upward into a hoarse screech, was convincing enough in itself.	И если бы даже вид рыси был недостаточно грозен, то ярость, которая послышалась в ее хриплом визге, внезапно сменившем рычание; говорила сама за себя.
The cub felt the prod of the life that was in him, and stood up and snarled valiantly by his mother's side.	Жизнь, крепнущая в волчонке, словно подтолкнула его вперед. Он зарычал и храбро занял место рядом с матерью.
But she thrust him ignominiously away and behind her.	Но его позорно оттолкнули назад.

Because of the low-roofed entrance the lynx could not leap in, and when she made a crawling rush of it the she-wolf sprang upon her and pinned her down.	Низкий вход не позволял рыси сделать прыжок, она скользнула в пещеру, но волчица ринулась ей навстречу и прижала ее к земле.
The cub saw little of the battle.	Мало что удалось волчонку разобрать в этой схватке.
There was a tremendous snarling and spitting and screeching.	Он слышал только рев, фырканье и пронзительный визг.
The two animals threshed about, the lynx ripping and tearing with her claws and using her teeth as well, while the she-wolf used her teeth alone.	Оба зверя катались по земле; рысь рвала свою противницу зубами и когтями, а волчица могла пускать в ход только зубы.
Once, the cub sprang in and sank his teeth into the hind leg of the lynx. He clung on, growling savagely.	Волчонок подскочил к рыси и с яростным рычанием вцепился ей в заднюю ногу.
Though he did not know it, by the weight of his body he clogged the action of the leg and thereby saved his mother much damage.	Тяжестью своего тела он, сам того не подозревая, мешал ее движениям и помогал матери.
A change in the battle crushed him under both their bodies and wrenched loose his hold.	Борьба приняла новый оборот: сражающиеся подмяли под себя волчонка, и ему пришлось разжать зубы.
The next moment the two mothers separated, and, before they rushed together again, the lynx lashed out at the cub with a huge fore-paw that ripped his shoulder open to the bone and sent him hurtling sidewise against the wall.	Но вот обе матери отскочили друг от друга, и рысь, прежде чем снова сцепиться с волчицей, ударила волчонка своей могучей лапой, разорвала ему плечо до самой кости и отбросила его к стене.
Then was added to the uproar the cub's shrill yelp of pain and fright.	Теперь к реву сражающихся прибавился жалобный плач.
But the fight lasted so long that he had time to cry himself out and to experience a second burst of courage; and the end of the battle found him again clinging to a hind-leg and furiously growling between his teeth.	Но схватка так затянулась, что у волчонка было достаточно времени, чтобы наплакаться вдоволь и испытать новый прилив мужества. И к концу схватки он снова вцепился в заднюю ногу рыси, яростно рыча сквозь сжатые челюсти.
The lynx was dead.	Рысь была мертва.
But the she-wolf was very weak and sick.	Но и волчица ослабела от полученных ран.
At first she caressed the cub and licked his wounded shoulder; but the blood she had lost had taken with it her strength, and for all of a day and a night she lay by her dead foe's side, without movement, scarcely breathing.	Она принялась было ласкать волчонка и лизать ему плечо, но потеря крови лишила ее сил, и весь этот день и всю ночь она пролежала около своего мертвого врага, не двигаясь и еле дыша.
For a week she never left the cave, except for water, and then her movements were slow and painful.	Следующую неделю, выходя из пещеры только для того, чтобы напиться, волчица еле передвигала ноги, так как каждое движение причиняло ей боль.
At the end of that time the lynx was devoured, while the she-wolfs wounds had healed sufficiently to permit her to take the meat-trail again.	А потом, когда рысь была съедена, раны волчицы уже настолько зажили, что она могла снова начать охоту.

The cub's shoulder was stiff and sore, and for some time he limped from the terrible slash he had received.	Плечо у волчонка все еще болело, и он еще долго ходил прихрамывая.
But the world now seemed changed.	Но за это время его отношение к миру изменилось.
He went about in it with greater confidence, with a feeling of prowess that had not been his in the days before the battle with the lynx.	Он держался теперь с большей уверенностью, с чувством гордости, незнакомой ему до схватки с рысью.
He had looked upon life in a more ferocious aspect; he had fought; he had buried his teeth in the flesh of a foe; and he had survived.	Он убедился, что жизнь сурова; он участвовал в битве; он вонзил зубы в тело врага и остался жив.
And because of all this, he carried himself more boldly, with a touch of defiance that was new in him.	И это придало ему смелости, в нем появился даже задор, чего раньше не было.
He was no longer afraid of minor things, and much of his timidity had vanished, though the unknown never ceased to press upon him with its mysteries and terrors, intangible and ever-menacing.	Он перестал робеть и уже не боялся мелких зверьков, но неизвестное с его тайнами и ужасами по-прежнему властвовало над ним и не переставало угнетать его.
He began to accompany his mother on the meat-trail, and he saw much of the killing of meat and began to play his part in it.	Волчонок стал сопровождать волчицу на охоту, много раз видел, как она убивает дичь, и сам принимал участие в этом.
And in his own dim way he learned the law of meat.	Он смутно начинал постигать закон добычи.
There were two kinds of life-his own kind and the other kind.	В жизни есть две породы: его собственная и чужая.
His own kind included his mother and himself. The other kind included all live things that moved.	К первой принадлежит он с матерью, ко второй -- все остальные существа, обладающие способностью двигаться.
But the other kind was divided.	Но и они, в свою очередь, не едины.
One portion was what his own kind killed and ate. This portion was composed of the non-killers and the small killers. The other portion killed and ate his own kind, or was killed and eaten by his own kind.	Среди них существуют не хищники и мелкие хищники -- те, кого убивают и едят его сородичи; и существуют враги, которые убивают и едят его сородичей или сами попадаются им.
And out of this classification arose the law.	Из этого разграничения складывался закон.
The aim of life was meat.	Цель жизни -- добыча.
Life itself was meat.	Сущность жизни -- добыча.
Life lived on life.	Жизнь питается жизнью.
There were the eaters and the eaten.	Все живое в мире делится на тех, кто ест, и тех, кого едят.
The law was: EAT OR BE EATEN.	И закон этот говорил: ешь, или съедят тебя самого.
He did not formulate the law in clear, set terms and moralise about it.	Волчонок не мог ясно и четко сформулировать этот закон и не пытался сделать из него вывод.
He did not even think the law; he merely lived the law without thinking about it at all.	Он даже не думал о нем, а просто жил согласно его велениям.

He saw the law operating around him on every side.	Действие этого закона волчонок видел повсюду.
He had eaten the ptarmigan chicks.	Он съел птенцов куропатки.
The hawk had eaten the ptarmigan-mother. The hawk would also have eaten him.	Ястреб съел их мать и хотел съесть самого волчонка.
Later, when he had grown more formidable, he wanted to eat the hawk.	Позднее, когда волчонок подрос, ему захотелось съесть ястреба.
He had eaten the lynx kitten.	Он съел маленькую рысь.
The lynx-mother would have eaten him had she not herself been killed and eaten.	Мать-рысь съела бы волчонка, если бы сама не была убита и съедена.
And so it went.	Так оно и шло.
The law was being lived about him by all live things, and he himself was part and parcel of the law.	Все живое вокруг волчонка жило согласно этому закону, крохотной частицей которого являлся и он сам.
He was a killer.	Он был хищником.
His only food was meat, live meat, that ran away swiftly before him, or flew into the air, or climbed trees, or hid in the ground, or faced him and fought with him, or turned the tables and ran after him.	Он питался только мясом, живым мясом, которое убегало от него, взлетало на воздух, карабкалось по деревьям, пряталось под землю или вступало с ним в бой, а иногда и обращало его в бегство.
Had the cub thought in man-fashion, he might have epitomised life as a voracious appetite and the world as a place wherein ranged a multitude of appetites, pursuing and being pursued, hunting and being hunted, eating and being eaten, all in blindness and confusion, with violence and disorder, a chaos of gluttony and slaughter, ruled over by chance, merciless, planless, endless.	Если бы волчонок умел мыслить, как человек, он, возможно, пришел бы к выводу, что жизнь -это неутомимая жажда насыщения, а мир -арена, где сталкиваются все те, кто, стремясь к насыщению, преследует друг друга, охотится друг за другом, поедает друг друга; арена, где льется кровь, где царит жестокость, слепая случайность и хаос без начала и конца.
But the cub did not think in man-fashion. He did not look at things with wide vision.	Но волчонок не умел мыслить, как человек, и не обладал способностью к обобщениям.
He was single-purposed, and entertained but one thought or desire at a time.	Поставив себе какую-нибудь одну цель, он только о ней и думал, только ее одной и добивался.
Besides the law of meat, there were a myriad other and lesser laws for him to learn and obey.	Кроме закона добычи, в жизни волчонка было множество других, менее важных законов, которые все же следовало изучить и, изучив, повиноваться им.
The world was filled with surprise.	Мир был полон неожиданностей.
The stir of the life that was in him, the play of his muscles, was an unending happiness.	Жизнь, играющая в волчонке, силы, управляющие его телом, служили ему неиссякаемым источником счастья.
To run down meat was to experience thrills and elations.	Погоня за добычей заставляла его дрожать от наслаждения.
His rages and battles were pleasures.	Ярость и битвы приносили с собой одно удовольствие.

Terror itself, and the mystery of the unknown, led to his living.	И даже ужасы и тайны неизвестного помогали ему жить.
And there were easements and satisfactions.	Кроме этого, в жизни было много других приятных ощущений.
To have a full stomach, to doze lazily in the sunshine-such things were remuneration in full for his ardours and toils, while his ardours and tolls were in themselves self-remunerative. They were expressions of life, and life is always happy when it is expressing itself.	Полный желудок, ленивая дремота на солнышке -- все это служило волчонку наградой за его рвение и труды, а рвение и труды сами по себе доставляли ему радость.
So the cub had no quarrel with his hostile environment.	И волчонок жил в ладу с окружающей его враждебной средой.
He was very much alive, very happy, and very proud of himself.	Он был полон сил, он был счастлив и гордился собой.
PART III	* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *
CHAPTER I-THE MAKERS OF FIRE	ГЛАВА ПЕРВАЯ. ТВОРЦЫ ОГНЯ
The cub came upon it suddenly.	Волчонок наткнулся на это совершенно неожиданно.
It was his own fault.	Все произошло по его вине.
He had been careless.	Осторожность -- вот что было забыто.
He had left the cave and run down to the stream to drink.	Он вышел из пещеры и побежал к ручью напиться.
It might have been that he took no notice because he was heavy with sleep. (He had been out all night on the meat-trail, and had but just then awakened.) And his carelessness might have been due to the familiarity of the trail to the pool.	Причиной его оплошности, возможно, было еще и то, что ему хотелось спать. (Вся ночь прошла на охоте, и волчонок только что проснулся.) Но ведь дорога к ручью была ему так хорошо знакома!
He had travelled it often, and nothing had ever happened on it.	Он столько раз бегал по ней, и до сих пор все сходило благополучно.
He went down past the blasted pine, crossed the open space, and trotted in amongst the trees. Then, at the same instant, he saw and smelt.	Волчонок спустился по тропинке к засохшей сосне, пересек полянку и побежал между деревьями, И вдруг он одновременно увидел и почуял что-то незнакомое.
Before him, sitting silently on their haunches, were five live things, the like of which he had never seen before.	Перед ним молча сидели на корточках пять живых существ, -- таких ему еще не приходилось видеть.
It was his first glimpse of mankind.	Это была первая встреча волчонка с людьми.
But at the sight of him the five men did not spring to their feet, nor show their teeth, nor snarl.	Но люди не вскочили, не оскалили зубов и не зарычали на него.
They did not move, but sat there, silent and ominous.	Они не двигались и продолжали сидеть на корточках, храня зловещее молчание.
Nor did the cub move.	Не двигался и волчонок.

Every instinct of his nature would have impelled him to dash wildly away, had there not suddenly and for the first time arisen in him another and counter instinct. A great awe descended upon him.	Повинуясь инстинкту, он, не раздумывая, кинулся бы бежать от них, но впервые за всю его жизнь в нем внезапно возникло другое, совершенно противоположное чувство: волчонка объял трепет.
He was beaten down to movelessness by an overwhelming sense of his own weakness and littleness.	Сознание собственной слабости и ничтожества лишило его способности двигаться.
Here was mastery and power, something far and away beyond him.	Перед ним были власть и сила, неведомые ему до сих пор.
The cub had never seen man, yet the instinct concerning man was his.	Волчонок никогда еще не видел человека, но инстинктивно понял все его могущество.
In dim ways he recognised in man the animal that had fought itself to primacy over the other animals of the Wild.	Где-то в глубине его сознания возникла уверенность, что это живое существо отвоевало себе право первенства у всех остальных обитателей Северной глуши.
Not alone out of his own eyes, but out of the eyes of all his ancestors was the cub now looking upon man-out of eyes that had circled in the darkness around countless winter camp-fires, that had peered from safe distances and from the hearts of thickets at the strange, two-legged animal that was lord over living things.	На человека сейчас смотрела не одна пара глаз -на него уставились глаза всех предков волчонка, круживших в темноте около бесчисленных зимних стоянок, приглядывавшихся издали, из-за густых зарослей, к странному двуногому существу, которое стало властителем над всеми другими живыми существами.
The spell of the cub's heritage was upon him, the fear and the respect born of the centuries of struggle and the accumulated experience of the generations.	Волчонок очутился в плену у своих предков, в плену благоговейного страха, рожденного вековой борьбой и опытом, накопленным поколениями.
The heritage was too compelling for a wolf that was only a cub.	Это наследие подавило волка, который был всего-навсего волчонком.
Had he been full-grown, he would have run away.	Будь он постарше, он бы убежал.
As it was, he cowered down in a paralysis of fear, already half proffering the submission that his kind had proffered from the first time a wolf came in to sit by man's fire and be made warm.	Но сейчас он припал к земле, скованный страхом и готовый изъявить ту покорность, с которой его отдаленный предок шел к человеку, чтобы погреться у разведенного им костра.
One of the Indians arose and walked over to him and stooped above him.	Один из индейцев встал, подошел к волчонку и нагнулся над ним.
The cub cowered closer to the ground.	Волчонок еще ниже припал к земле.
It was the unknown, objectified at last, in concrete flesh and blood, bending over him and reaching down to seize hold of him.	Неизвестное обрело наконец плоть и кровь, приблизилось к нему и протянуло руку, собираясь схватить его.
His hair bristled involuntarily; his lips writhed back and his little fangs were bared.	Шерсть у волчонка поднялась дыбом, губы дрогнули, обнажив маленькие клыки.
The hand, poised like doom above him, hesitated, and the man spoke laughing,	Рука, нависшая над ним, на минуту задержалась, и человек сказал со смехом:
"Wabam wabisca ip pit tah." ("Look!	-- Бабам вабиска ип пит та! (Смотрите!
The white fangs!")	Какие белые клыки!)

The other Indians laughed loudly, and urged the man on to pick up the cub.	Остальные громко рассмеялись и стали подзадоривать индейца, чтобы он взял волчонка.
As the hand descended closer and closer, there raged within the cub a battle of the instincts. He experienced two great impulsions-to yield and to fight.	Рука опускалась все ниже и ниже, а в волчонке бушевали два инстинкта: один внушал, что надо покориться, другой толкал на борьбу.
The resulting action was a compromise.	В конце концов волчонок пошел на сделку с самим собой.
He did both. He yielded till the hand almost touched him. Then he fought, his teeth flashing in a snap that sank them into the hand.	Он послушался обоих инстинктов: покорялся до тех пор, пока рука не коснулась его, а потом решил бороться и схватил ее зубами.
The next moment he received a clout alongside the head that knocked him over on his side.	И сейчас же вслед за тем удар по голове свалил его на бок.
Then all fight fled out of him.	Всякая охота бороться пропала.
His puppyhood and the instinct of submission took charge of him. He sat up on his haunches and ki-yi'd.	Волчонок превратился в покорного щенка, сел на задние лапы и заскулил.
But the man whose hand he had bitten was angry.	Но человек, которого он укусил за руку, рассердился.
The cub received a clout on the other side of his head. Whereupon he sat up and ki-yi'd louder than ever.	Волчонок получил второй удар по голове и, поднявшись на ноги, заскулил еще громче прежнего.
The four Indians laughed more loudly, while even the man who had been bitten began to laugh.	Индейцы рассмеялись, и даже тот, с укушенной рукой, присоединился к их смеху.
They surrounded the cub and laughed at him, while he wailed out his terror and his hurt.	Все еще смеясь, они окружили волчонка, продолжавшего выть от боли и ужаса.
In the midst of it, he heard something.	И вдруг он насторожился.
The Indians heard it too.	Индейцы тоже насторожились.
But the cub knew what it was, and with a last, long wail that had in it more of triumph than grief, he ceased his noise and waited for the coming of his mother, of his ferocious and indomitable mother who fought and killed all things and was never afraid.	Волчонок узнал этот голос и, издав последний протяжный вопль, в котором звучало скорее торжество, чем горе, смолк и стал ждать появления матери -- своей неустрашимой, свирепой матери, которая умела сражаться с противниками, умела убивать их и никогда ни перед кем не трусила.
She was snarling as she ran. She had heard the cry of her cub and was dashing to save him.	Волчица приближалась с громким рычанием: она услыхала крики своего детеныша и бежала к нему на помощь.
She bounded in amongst them, her anxious and militant motherhood making her anything but a pretty sight. But to the cub the spectacle of her protective rage was pleasing.	Волчица бросилась к людям. Разъяренная, готовая на все, она являла собой малоприятное зрелище, но волчонка ее спасительный гнев только обрадовал.
He uttered a glad little cry and bounded to meet her, while the man-animals went back hastily several steps.	Он взвизгнул от счастья и кинулся ей навстречу, а люди быстро отступили на несколько шагов назад.

The she-wolf stood over against her cub, facing the men, with bristling hair, a snarl rumbling deep in her throat.	Волчица стала между своим детенышем и людьми.
Her face was distorted and malignant with menace, even the bridge of the nose wrinkling from tip to eyes so prodigious was her snarl.	Шерсть на ней поднялась дыбом, в горле клокотало яростное рычание, губы и нос судорожно подергивались.
Then it was that a cry went up from one of the men.	И вдруг один из индейцев крикнул:
"Kiche!" was what he uttered.	-- Кичи! В этом возгласе слышалось удивление.
It was an exclamation of surprise. The cub felt his mother wilting at the sound.	Волчонок почувствовал, как мать съежилась при звуке человеческого голоса.
"Kiche!" the man cried again, this time with sharpness and authority.	-- Кичи! -- снова крикнул индеец, на этот раз резко и повелительно.
And then the cub saw his mother, the she-wolf, the fearless one, crouching down till her belly touched the ground, whimpering, wagging her tail, making peace signs.	И тогда волчонок увидел, как волчица, его бесстрашная мать, припала к земле, коснувшись ее брюхом, и завиляла хвостом, повизгивая и прося мира.
The cub could not understand.	Волчонок ничего не понял.
He was appalled.	Его охватил ужас.
The awe of man rushed over him again.	Он снова затрепетал перед человеком.
His instinct had been true.	Инстинкт говорил ему правду.
His mother verified it.	И мать подтвердила это.
She, too, rendered submission to the man-animals.	Она тоже выражала покорность людям.
The man who had spoken came over to her.	Человек, сказавший "Кичи", подошел к волчице.
He put his hand upon her head, and she only crouched closer.	Он положил ей руку на голову, и волчица еще ниже припала к земле.
She did not snap, nor threaten to snap.	Она не укусила его, да и не собиралась это делать.
The other men came up, and surrounded her, and felt her, and pawed her, which actions she made no attempt to resent.	Те четверо тоже подошли к ней, стали ощупывать и гладить ее, но она не протестовала.
They were greatly excited, and made many noises with their mouths.	Волчонок не сводил глаз с людей. Их рты издавали громкие звуки.
These noises were not indication of danger, the cub decided, as he crouched near his mother still bristling from time to time but doing his best to submit.	В этих звуках не было ничего угрожающего. Волчонок прижался к матери и решил смириться, но шерсть у него на спине все-таки стояла дыбом.
"It is not strange," an Indian was saying. "Her father was a wolf. It is true, her mother was a dog; but did not my brother tie her out in the woods all of three nights in the mating season?	-- Что же тут удивительного? -- заговорил один из индейцев. -- Отец у нее был волк, а мать собака. Ведь брат мой привязывал ее весной на три ночи в лесу!
Therefore was the father of Kiche a wolf."	Значит, отец Кичи был Волк.
"It is a year, Grey Beaver, since she ran away," spoke a second Indian.	-- С тех пор как Кичи убежала. Серый Бобр, прошел целый год, -- сказал другой индеец.

"It is not strange, Salmon Tongue," Grey Beaver answered. "It was the time of the famine, and there was no meat for the dogs."	-- И тут нет ничего удивительного. Язык Лосося, -- ответил Серый Бобр. -- Тогда был голод, и собакам не хватало мяса.
"She has lived with the wolves," said a third Indian.	-- Она жила среди волков, -- сказал третий индеец.
"So it would seem, Three Eagles," Grey Beaver answered, laying his hand on the cub; "and this be the sign of it."	-- Ты прав. Три Орла, -- усмехнулся Серый Бобр, дотронувшись до волчонка, -- и вот доказательство твоей правоты.
The cub snarled a little at the touch of the hand, and the hand flew back to administer a clout.	Почувствовав прикосновение человеческой руки, волчонок глухо зарычал, и рука отдернулась назад, готовясь ударить его.
Whereupon the cub covered its fangs, and sank down submissively, while the hand, returning, rubbed behind his ears, and up and down his back.	Тогда он спрятал клыки и покорно приник к земле, а рука снова опустилась и стала Почесывать у него за ухом и гладить его по спине.
"This be the sign of it," Grey Beaver went on. "It is plain that his mother is Kiche.	-- Вот доказательство твоей правоты, -- повторил Серый Бобр. -- Кичи -- его мать.
But his father was a wolf.	Но отец у него был волк.
Wherefore is there in him little dog and much wolf.	Поэтому собачьего в нем мало, а волчьего много.
His fangs be white, and White Fang shall be his name.	У него белые клыки, и я дам ему кличку Белый Клык.
I have spoken.	Я сказал.
He is my dog.	Это моя собака.
For was not Kiche my brother's dog?	Разве Кичи не принадлежала моему брату?
And is not my brother dead?"	И разве брат мой не умер?
The cub, who had thus received a name in the world, lay and watched.	Волчонок, получивший имя, лежал и слушал.
For a time the man-animals continued to make their mouth-noises.	Люди продолжали говорить.
Then Grey Beaver took a knife from a sheath that hung around his neck, and went into the thicket and cut a stick.	Потом Серый Бобр вынул нож из ножен, висевших у него на шее, подошел к кусту и вырезал палку.
White Fang watched him.	Белый Клык наблюдал за ним.
He notched the stick at each end and in the notches fastened strings of raw-hide.	Серый Бобр сделал на обоих концах палки по зарубке и обвязал вокруг них ремни из сыромятной кожи.
One string he tied around the throat of Kiche. Then he led her to a small pine, around which he tied the other string.	Один ремень он надел на шею Кичи, подвел ее к невысокой сосне и привязал второй ремень к дереву.
White Fang followed and lay down beside her.	Белый Клык пошел за матерью и улегся рядом с ней.
Salmon Tongue's hand reached out to him and rolled him over on his back.	Язык Лосося протянул к волчонку руку и опрокинул его на спину.
Kiche looked on anxiously.	Кичи испуганно смотрела на них.

White Fang felt fear mounting in him again.	Белый Клык почувствовал, как страх снова охватывает его.
He could not quite suppress a snarl, but he made no offer to snap.	Он не удержался и зарычал, но кусаться уже не посмел.
The hand, with fingers crooked and spread apart, rubbed his stomach in a playful way and rolled him from side to side.	Рука с растопыренными крючковатыми пальцами стала почесывать ему живот и перекатывать с боку на бок.
It was ridiculous and ungainly, lying there on his back with legs sprawling in the air.	Лежать на спине с задранными вверх ногами было глупо и унизительно.
Besides, it was a position of such utter helplessness that White Fang's whole nature revolted against it.	Кроме того. Белый Клык чувствовал себя совершенно беспомощным, и все его существо восставало против такого унижения.
He could do nothing to defend himself.	Но что тут поделаешь?
If this man-animal intended harm, White Fang knew that he could not escape it.	Если этот человек захочет причинить ему боль, он в его власти.
How could he spring away with his four legs in the air above him?	Разве можно отскочить в сторону, когда все четыре ноги болтаются в воздухе?
Yet submission made him master his fear, and he only growled softly.	И все-таки покорность взяла верх над страхом, и Белый Клык ограничился тихим рычанием.
This growl he could not suppress; nor did the man-animal resent it by giving him a blow on the head.	Рычания он не смог подавить, но человек не рассердился и не ударил его по голове.
And furthermore, such was the strangeness of it, White Fang experienced an unaccountable sensation of pleasure as the hand rubbed back and forth.	И, как это ни странно, Белый Клык испытывал какое-то необъяснимое удовольствие, когда рука человека гладила его по шерсти взад и вперед.
When he was rolled on his side he ceased to growl, when the fingers pressed and prodded at the base of his ears the pleasurable sensation increased; and when, with a final rub and scratch, the man left him alone and went away, all fear had died out of White Fang.	Перевернувшись на бок, он перестал рычать. Пальцы начали скрести и почесывать у него за ухом, и от этого приятное ощущение только усилилось. И когда наконец человек погладил его в последний раз и отошел. Белый Клык окончательно приободрился.
He was to know fear many times in his dealing with man; yet it was a token of the fearless companionship with man that was ultimately to be his.	Ему предстояло еще не один раз испытать страх перед человеком, но дружеские отношения между ними зародились в эти минуты.
After a time, White Fang heard strange noises approaching.	Спустя немного Белый Клык услышал приближение каких-то странных звуков.
He was quick in his classification, for he knew them at once for man-animal noises.	Он быстро догадался, что звуки эти исходят от людей.
A few minutes later the remainder of the tribe, strung out as it was on the march, trailed in.	На тропинку вереницей вышло все индейское племя, перекочевывавшее на новое место.
There were more men and many women and children, forty souls of them, and all heavily burdened with camp equipage and outfit. Also there were many dogs; and these, with the exception of the part-grown puppies, were likewise burdened with camp outfit.	Их было человек сорок -- мужчин, женщин, детей, сгибавшихся под тяжестью лагерного скарба С ними шло много собак; и все собаки, кроме щенят, тоже были нагружены разной поклажей.

On their backs, in bags that fastened tightly around underneath, the dogs carried from twenty to thirty pounds of weight.	Каждая собака несла на спине мешок с вещами фунтов в двадцать -- тридцать весом.
White Fang had never seen dogs before, but at sight of them he felt that they were his own kind, only somehow different.	Белый Клык никогда еще не видал собак, но сразу почувствовал, что они мало чем отличаются от его собственной породы.
But they displayed little difference from the wolf when they discovered the cub and his mother.	Учуяв волчонка и его мать, собаки сейчас же доказали, как незначительна эта разница.
There was a rush.	Началась свалка.
White Fang bristled and snarled and snapped in the face of the open-mouthed oncoming wave of dogs, and went down and under them, feeling the sharp slash of teeth in his body, himself biting and tearing at the legs and bellies above him.	Весь ощетинившись. Белый Клык рычал и огрызался на окружившие его со всех сторон разверстые собачьи пасти; собаки повалили волчонка, но он не переставал кусать и рвать их за ноги и за брюхо, чувствуя в то же время, как собачьи зубы впиваются ему в тело.
There was a great uproar.	Поднялся оглушительный лай.
He could hear the snarl of Kiche as she fought for him; and he could hear the cries of the man-animals, the sound of clubs striking upon bodies, and the yelps of pain from the dogs so struck.	Волчонок слышал рычание Кичи, рванувшейся ему на подмогу, слышал крики людей, удары палок и визг собак, которым доставались эти удары.
Only a few seconds elapsed before he was on his feet again.	Через несколько секунд волчонок снова был на ногах.
He could now see the man-animals driving back the dogs with clubs and stones, defending him, saving him from the savage teeth of his kind that somehow was not his kind.	Он увидел, что люди отгоняют собак палками и камнями, защищая, спасая его от свирепых клыков этих существ, которые все же чем-то отличались от волчьей породы.
And though there was no reason in his brain for a clear conception of so abstract a thing as justice, nevertheless, in his own way, he felt the justice of the man-animals, and he knew them for what they were-makers of law and executors of law.	И хотя волчонок не мог ясно представить себе такого отвлеченного понятия, как справедливое возмездие, тем не менее он по-своему почувствовал справедливость человека и признал в нем существо, которое устанавливает закон и следит за его выполнением.
Also, he appreciated the power with which they administered the law.	Оценил он также способ, которым люди заставляют подчиняться своим законам.
Unlike any animals he had ever encountered, they did not bite nor claw. They enforced their live strength with the power of dead things.	Они не кусались и не пускали в ход когтей, как все прочие звери, а использовали силы неживых предметов.
Dead things did their bidding. Thus, sticks and stones, directed by these strange creatures, leaped through the air like living things, inflicting grievous hurts upon the dogs.	Неживые предметы подчинялись их воле: камни и палки, брошенные этими странными существами, летали по воздуху, как живые, и наносили собакам чувствительные удары.
To his mind this was power unusual, power inconceivable and beyond the natural, power that was godlike.	Власть эта казалась Белому Клыку необычайной, божественной властью, она выходила за пределы всего мыслимого.

White Fang, in the very nature of him, could never know anything about gods; at the best he could know only things that were beyond knowing-but the wonder and awe that he had of these man-animals in ways resembled what would be the wonder and awe of man at sight of some celestial creature, on a mountain top, hurling thunderbolts from either hand at an astonished world.	Белый Клык по самой природе своей не мог даже подозревать о существовании богов, в лучшем случае он чувствовал, что есть вещи непостижимые. Но благоговение и трепет, которые ему внушали люди, были сродни тому благоговению и трепету, которые ощутил бы человек при виде божества, мечущего с горной вершины молнии на землю.
The last dog had been driven back. The hubbub died down. And White Fang licked his hurts and meditated upon this, his first taste of pack-cruelty and his introduction to the pack.	Но вот последняя собака отбежала в сторону, суматоха улеглась, и Белый Клык принялся зализывать раны, размышляя о своем первом приобщении к стае и о своем первом знакомстве с ее жестокостью.
He had never dreamed that his own kind consisted of more than One Eye, his mother, and himself.	До сих пор ему казалось, что вся их порода состоит из Одноглазого, матери и его самого.
They had constituted a kind apart, and here, abruptly, he had discovered many more creatures apparently of his own kind.	Они трое стояли особняком. Но вдруг, совершенно внезапно, обнаружилось, что есть еще много других существ, принадлежащих, очевидно, к его породе.
And there was a subconscious resentment that these, his kind, at first sight had pitched upon him and tried to destroy him.	И где-то в глубине сознания у волчонка появилось чувство обиды на своих собратьев, которые, едва завидев его, воспылали к нему смертельной ненавистью.
In the same way he resented his mother being tied with a stick, even though it was done by the superior man-animals.	Кроме того, он негодовал, что мать привязали к палке, хотя это и было сделано руками высшего существа.
It savoured of the trap, of bondage.	Тут попахивало капканом, неволей.
Yet of the trap and of bondage he knew nothing.	Но что волчонок мог знать о капкане, о неволе?
Freedom to roam and run and lie down at will, had been his heritage; and here it was being infringed upon.	Свободу бродить, бегать, лежать, когда заблагорассудится, он унаследовал от предков.
His mother's movements were restricted to the length of a stick, and by the length of that same stick was he restricted, for he had not yet got beyond the need of his mother's side.	Теперь движения волчицы ограничивались длиной палки, и та же самая палка ограничивала и движения волчонка, потому что он еще не мог обойтись без матери.
He did not like it. Nor did he like it when the man-animals arose and went on with their march; for a tiny man-animal took the other end of the stick and led Kiche captive behind him, and behind Kiche followed White Fang, greatly perturbed and worried by this new adventure he had entered upon.	Волчонку это не нравилось, и когда люди поднялись и отправились в путь, он окончательно остался недоволен такими порядками, потому что какое-то маленькое человеческое существо взяло в руки палку, к которой была привязана Кичи, и повело ее за собой, как пленницу, а за Кичи побрел и Белый Клык, очень смущенный и обеспокоенный всем происходящим.
They went down the valley of the stream, far beyond White Fang's widest ranging, until they came to the end of the valley, where the stream ran into the Mackenzie River.	Они отправились вниз по речной долине, гораздо дальше тех мест, куда заходил в своих скитаниях Белый Клык, и дошли до самого конца ее, где речка впадала в Маккензи.

Here, where canoes were cached on poles high in the air and where stood fish-racks for the drying of fish, camp was made; and White Fang looked on with wondering eyes.	На берегу стояли пироги, поднятые на высокие шесты, лежали решетки для сушки рыбы. Индейцы разбили здесь стоянку. Белый Клык с удивлением осматривался вокруг себя.
The superiority of these man-animals increased with every moment.	Могущество людей росло с каждой минутой.
There was their mastery over all these sharp-fanged dogs.	Он уже убедился в их власти над свирепыми собаками.
It breathed of power.	Эта власть говорила о силе.
But greater than that, to the wolf-cub, was their mastery over things not alive; their capacity to communicate motion to unmoving things; their capacity to change the very face of the world.	Но еще больше изумляла Белого Клыка власть людей над неживыми предметами, их способность изменять лицо мира.
It was this last that especially affected him.	Это было самое поразительное.
The elevation of frames of poles caught his eye; yet this in itself was not so remarkable, being done by the same creatures that flung sticks and stones to great distances.	Вот люди установили шесты для вигвамов; тут, собственно, не было ничего примечательного, -это делали те же самые люди, которые умели бросать камни и палки.
But when the frames of poles were made into tepees by being covered with cloth and skins, White Fang was astounded.	Однако, когда шесты обтянули кожей и парусиной и они стали вигвамами. Белый Клык окончательно растерялся.
It was the colossal bulk of them that impressed him.	Больше всего его поражали огромные размеры вигвамов.
They arose around him, on every side, like some monstrous quick-growing form of life.	Они росли повсюду с чудовищной быстротой, словно какие-то живые существа.
They occupied nearly the whole circumference of his field of vision.	Они занимали почти все поле зрения.
He was afraid of them.	Он боялся их.
They loomed ominously above him; and when the breeze stirred them into huge movements, he cowered down in fear, keeping his eyes warily upon them, and prepared to spring away if they attempted to precipitate themselves upon him.	Вигвамы зловеще маячили в вышине, и когда ветер пробегал по стоянке, вздувая на них парусину и кожу, Белый Клык в страхе припадал к земле, не сводя глаз с этих громад и готовясь отскочить в сторону, как только они начнут валиться на него.
But in a short while his fear of the tepees passed away.	Но скоро Белый Клык привык к вигвамам.
He saw the women and children passing in and out of them without harm, and he saw the dogs trying often to get into them, and being driven away with sharp words and flying stones.	Он видел, что женщины и дети входят и выходят оттуда без всякого вреда для себя, что собакам тоже хочется проникнуть внутрь, но люди прогоняют их с бранью и швыряют камни им вслед.
After a time, he left Kiche's side and crawled cautiously toward the wall of the nearest tepee.	К концу дня Белый Клык оставил Кичи и осторожно подполз к ближайшему вигваму.
It was the curiosity of growth that urged him on-the necessity of learning and living and doing that brings experience.	Его подстрекала любознательность -потребность учиться жить, действовать и набираться опыта.

The last few inches to the wall of the tepee were crawled with painful slowness and precaution.	Последние несколько шагов, отделявших его от стены вигвама. Белый Клык полз мучительно долго и осторожно.
The day's events had prepared him for the unknown to manifest itself in most stupendous and unthinkable ways.	События этого дня уже подготовили его к тому, что неизвестное имеет склонность проявлять себя самым неожиданным, самым невероятным образом.
At last his nose touched the canvas.	Наконец его нос коснулся парусины.
He waited.	Белый Клык ждал, что будет.
Nothing happened.	Ничего... все обошлось благополучно.
Then he smelled the strange fabric, saturated with the man-smell. He closed on the canvas with his teeth and gave a gentle tug.	Тогда он понюхал это страшное вещество, пропитанное запахом человека, взял его зубами и слегка потянул к себе.
Nothing happened, though the adjacent portions of the tepee moved.	Опять все обошлось благополучно, хотя парусиновая стена и дрогнула.
He tugged harder.	Он потянул еще раз.
There was a greater movement.	Стена заколыхалась.
It was delightful.	Ему это очень понравилось.
He tugged still harder, and repeatedly, until the whole tepee was in motion.	Он тянул все сильнее и сильнее, пока вся стена не пришла в движение.
Then the sharp cry of a squaw inside sent him scampering back to Kiche.	Тогда в вигваме послышался резкий окрик индианки, и Белый Клык опрометью бросился к Кичи.
But after that he was afraid no more of the looming bulks of the tepees.	Но с тех пор он перестал бояться высоких вигвамов.
A moment later he was straying away again from his mother.	Не прошло и пяти минут, как Белый Клык снова убежал от матери.
Her stick was tied to a peg in the ground and she could not follow him.	Она была привязана к колышку, вбитому в землю, и не могла пойти за своим детенышем.
A part-grown puppy, somewhat larger and older than he, came toward him slowly, with ostentatious and belligerent importance.	К волчонку с воинственным видом приближался щенок гораздо старше и крупнее его.
The puppy's name, as White Fang was afterward to hear him called, was Lip-lip.	Щенка звали Лип-Лип, как это узнал позднее Белый Клык.
He had had experience in puppy fights and was already something of a bully.	Он уже был искушен в боях и слыл большим забиякой среди своих собратьев.
Lip-lip was White Fang's own kind, and, being only a puppy, did not seem dangerous; so White Fang prepared to meet him in a friendly spirit.	Белый Клык признал в щенке существо своей породы, к тому же на вид совсем неопасное, и, не ожидая от него никаких враждебных действий, приготовился оказать ему дружеский прием.
But when the strangers walk became stiff-legged and his lips lifted clear of his teeth, White Fang stiffened too, and answered with lifted lips.	Но как только незнакомец оскалил зубы и весь подобрался. Белый Клык тоже подобрался и тоже оскалил зубы.

They half circled about each other, tentatively, snarling and bristling.	Ощетинившись и грозно рыча, волчонок и щенок стали кружить друг за другом, готовые ко всему.
This lasted several minutes, and White Fang was beginning to enjoy it, as a sort of game.	Это продолжалось довольно долго, и Белому Клыку такая игра начинала нравиться.
But suddenly, with remarkable swiftness, Lip-lip leaped in, delivering a slashing snap, and leaped away again.	И вдруг Лип-Лип сделал стремительный прыжок, рванул волчонка зубами и отскочил в сторону.
The snap had taken effect on the shoulder that had been hurt by the lynx and that was still sore deep down near the bone.	Укус пришелся как раз в то плечо, которое все еще болело у Белого Клыка после схватки с рысью, болело глубоко, около самой кости.
The surprise and hurt of it brought a yelp out of White Fang; but the next moment, in a rush of anger, he was upon Lip-lip and snapping viciously.	Белый Клык взвыл от неожиданности и боли, но тут же с яростью кинулся на Лип-Липа и впился в него зубами.
But Lip-lip had lived his life in camp and had fought many puppy fights.	Но Лип-Лип недаром родился в индейском поселке и недаром участвовал в стольких драках со щенками.
Three times, four times, and half a dozen times, his sharp little teeth scored on the newcomer, until White Fang, yelping shamelessly, fled to the protection of his mother.	Новичку пришлось плохо от его мелких острых зубов, и он с визгом постыдно бежал под защиту матери.
It was the first of the many fights he was to have with Lip-lip, for they were enemies from the start, born so, with natures destined perpetually to clash.	Это была первая схватка Белого Клыка с Лип-Липом, и таких схваток им предстояло много, потому что они с первой же встречи почувствовали глубокую врожденную ненависть друг к Другу, которая приводила к непрестанным столкновениям.
Kiche licked White Fang soothingly with her tongue, and tried to prevail upon him to remain with her. But his curiosity was rampant, and several minutes later he was venturing forth on a new quest.	Кичи ласково облизывала своего детеныша и старалась удержать его около себя, но любопытство Белого Клыка было ненасытно. Несколько минут спустя он снова отправился на разведку и натолкнулся на человека, которого звали Серым Бобром.
He came upon one of the man-animals, Grey Beaver, who was squatting on his hams and doing something with sticks and dry moss spread before him on the ground.	Присев на корточки, Серый Бобр делал что-то с сухим мохом и палками, разложенными возле него на земле.
White Fang came near to him and watched.	Белый Клык подошел поближе и стал наблюдать за ним.
Grey Beaver made mouth-noises which White Fang interpreted as not hostile, so he came still nearer.	Серый Бобр издал какие-то звуки, в которых, как показалось Белому Клыку, не было ничего враждебного, и он подошел еще ближе.
Women and children were carrying more sticks and branches to Grey Beaver.	Женщины и дети подносили Серому Бобру палки и сучья.
It was evidently an affair of moment.	По-видимому, готовилось что-то интересное.
White Fang came in until he touched Grey Beaver's knee, so curious was he, and already forgetful that this was a terrible man-animal.	Любопытство Белого Клыка так разгорелось, что он подошел к Серому Бобру вплотную, забыв, что перед ним находится грозное человеческое существо.

Suddenly he saw a strange thing like mist beginning to arise from the sticks and moss beneath Grey Beaver's hands.	И вдруг он увидел, что из-под рук Серого Бобра над сучьями и мохом поднимается что-то странное, похожее на туман.
Then, amongst the sticks themselves, appeared a live thing, twisting and turning, of a colour like the colour of the sun in the sky.	Потом из этого тумана, крутясь и извиваясь, возникло чтото живое, красное, как солнце в небе.
White Fang knew nothing about fire.	Белый Клык не подозревал о существовании огня.
It drew him as the light, in the mouth of the cave had drawn him in his early puppyhood.	Но огонь притягивал его к себе, как когда-то в пещере в дни младенчества его притягивал свет.
He crawled the several steps toward the flame. He heard Grey Beaver chuckle above him, and he knew the sound was not hostile.	Он подполз поближе, услышал над собой смех Серого Бобра и понял, что и в этих звуках нет ничего враждебного.
Then his nose touched the flame, and at the same instant his little tongue went out to it.	Потом Белый Клык коснулся пламени носом и одновременно высунул язык.
For a moment he was paralysed.	В первую секунду он оцепенел.
The unknown, lurking in the midst of the sticks and moss, was savagely clutching him by the nose.	Притаившись среди сучьев и моха, неизвестное вцепилось ему в нос.
He scrambled backward, bursting out in an astonished explosion of ki-yi's.	Белый Клык отпрянул от огня, разразившись отчаянным визгом.
At the sound, Kiche leaped snarling to the end of her stick, and there raged terribly because she could not come to his aid.	Услышав этот визг, Кичи с рычанием рванулась вперед, насколько позволяла палка, и заметалась в бессильной ярости, чувствуя, что не может помочь сыну.
But Grey Beaver laughed loudly, and slapped his thighs, and told the happening to all the rest of the camp, till everybody was laughing uproariously.	Но Серый Бобр смеялся, хлопая себя по бедрам, и рассказывал всем о случившемся, и все тоже громко смеялись.
But White Fang sat on his haunches and ki-yi'd and ki-yi'd, a forlorn and pitiable little figure in the midst of the man-animals.	А Белый Клык, усевшись на задние лапы, визжал и визжал и казался таким маленьким и жалким среди окружающих его людей.
It was the worst hurt he had ever known.	Это была самая сильная боль, какую ему пришлось испытать.
Both nose and tongue had been scorched by the live thing, sun-coloured, that had grown up under Grey Beaver's hands.	Живое существо, возникшее под руками Серого Бобра и похожее цветом на солнце, обожгло ему нос и язык.
He cried and cried interminably, and every fresh wail was greeted by bursts of laughter on the part of the man-animals.	Белый Клык скулил, скулил не переставая, и каждый его вопль люди встречали новым взрывом смеха.
He tried to soothe his nose with his tongue, but the tongue was burnt too, and the two hurts coming together produced greater hurt; whereupon he cried more hopelessly and helplessly than ever.	Он попробовал лизнуть нос, но прикосновение обоженного языка к обожженному носу только усилило боль, и он завыл еще отчаянней, еще тоскливей.
And then shame came to him.	А потом ему стало стыдно.
He knew laughter and the meaning of it.	Он понял, почему люди смеются.

It is not given us to know how some animals know laughter, and know when they are being laughed at; but it was this same way that White Fang knew it.	Нам не дано знать, каким образом некоторые животные понимают, что такое смех, и догадываются, что мы смеемся над ними.
And he felt shame that the man-animals should be laughing at him.	Вот это и произошло с Белым Клыком, и ему стало стыдно, когда люди подняли его на смех.
He turned and fled away, not from the hurt of the fire, but from the laughter that sank even deeper, and hurt in the spirit of him.	Он повернулся и убежал, но убежать его заставила не боль от ожогов, а смех, потому что смех проникал глубже и ранил сильнее, чем огонь.
And he fled to Kiche, raging at the end of her stick like an animal gone mad-to Kiche, the one creature in the world who was not laughing at him.	Белый Клык кинулся к матери, бесновавшейся на привязи, к единственному в мире существу, которое не смеялось над ним.
Twilight drew down and night came on, and White Fang lay by his mother's side.	Наступили сумерки, вслед за ними пришла ночь, а Белый Клык не отходил от Кичи.
His nose and tongue still hurt, but he was perplexed by a greater trouble.	Нос и язык у него по-прежнему болели, но ему не давало успокоиться другое, еще более сильное чувство.
He was homesick.	Его охватила тоска.
He felt a vacancy in him, a need for the hush and quietude of the stream and the cave in the cliff.	Он ощущал какую-то пустоту в себе, он томился по тишине и миру, царившим у ручья и в родной пещере.
Life had become too populous.	Жизнь стала слишком беспокойной.
There were so many of the man-animals, men, women, and children, all making noises and irritations.	Тут было слишком много человеческих существ -- мужчин, женщин, детей, -- все они шумели и раздражали его.
And there were the dogs, ever squabbling and bickering, bursting into uproars and creating confusions.	Собаки непрестанно ссорились, рычали, грызлись.
The restful loneliness of the only life he had known was gone.	Спокойное одиночество, которое он знал раньше, кончилось.
Here the very air was palpitant with life.	Здесь даже самый воздух был насыщен жизнью.
It hummed and buzzed unceasingly.	Она жужжала и гудела вокруг Белого Клыка, не умолкая ни на минуту.
Continually changing its intensity and abruptly variant in pitch, it impinged on his nerves and senses, made him nervous and restless and worried him with a perpetual imminence of happening.	Новые звуки смущали и тревожили его, заставляя все время ждать новых событий.
He watched the man-animals coming and going and moving about the camp.	Белый Клык наблюдал за людьми, которые ходили между вигвамами, исчезали, снова появлялись.
In fashion distantly resembling the way men look upon the gods they create, so looked White Fang upon the man-animals before him.	Подобно тому как человек взирает на им же сотворенных богов, Белый Клык взирал на окружающих его людей.
They were superior creatures, of a verity, gods.	Они были для него высшими существами.

To his dim comprehension they were as much wonder-workers as gods are to men.	Он видел во всех их деяниях ту же чудотворную силу, которой человек наделяет бога.
They were creatures of mastery, possessing all manner of unknown and impossible potencies, overlords of the alive and the not alive-making obey that which moved, imparting movement to that which did not move, and making life, sun-coloured and biting life, to grow out of dead moss and wood.	Они обладали непостижимым, безграничным могуществом. Они были властелинами живого и неживого мира; они держали в повиновении все, что способно двигаться, и сообщали движение неподвижным вещам; из сухого моха и палок они творили жизнь, которая больно жгла и цветом своим напоминала солнце.
They were fire-makers!	Они творили огонь!
They were gods.	Они были боги!
CHAPTER II-THE BONDAGE	ГЛАВА ВТОРАЯ. НЕВОЛЯ
The days were thronged with experience for White Fang.	Каждый новый день приносил Белому Клыку что-нибудь новое.
During the time that Kiche was tied by the stick, he ran about over all the camp, inquiring, investigating, learning.	Пока мать сидела на привязи, он бегал по всему поселку, исследуя, изучая его и набираясь опыта.
He quickly came to know much of the ways of the man-animals, but familiarity did not breed contempt.	Он быстро ознакомился с повадками человеческих существ, но такое близкое знакомство не вызвало в нем пренебрежения к ним.
The more he came to know them, the more they vindicated their superiority, the more they displayed their mysterious powers, the greater loomed their god-likeness.	Чем больше он узнавал людей, тем больше убеждался в их могуществе.
To man has been given the grief, often, of seeing his gods overthrown and his altars crumbling; but to the wolf and the wild dog that have come in to crouch at man's feet, this grief has never come.	Человек испытывает душевную боль, когда его богов ниспровергают и когда алтари, воздвигнутые его руками, рушатся, но волку и дикой собаке такая боль неведома.
Unlike man, whose gods are of the unseen and the overguessed, vapours and mists of fancy eluding the garmenture of reality, wandering wraiths of desired goodness and power, intangible out-croppings of self into the realm of spirit-unlike man, the wolf and the wild dog that have come in to the fire find their gods in the living flesh, solid to the touch, occupying earth-space and requiring time for the accomplishment of their ends and their existence.	В противоположность человеку, боги которого -это легкая дымка мечты, никогда не обретающая реальности, это призраки, наделенные добротой и силой, это взлеты его я в царство духа, -- в противоположность человеку волк и дикая собака, пригревшиеся у разведенного человеком костра, видят, что их боги облечены в плоть и кровь, что они осязаемы, занимают определенное место в пространстве и добиваются своих целей, оправдывают свое назначение в жизни, подчиняясь закону времени.
No effort of faith is necessary to believe in such a god; no effort of will can possibly induce disbelief in such a god.	Вера в таких богов дается легко, ее ничто не может поколебать.
There is no getting away from it.	От такого бога никуда не уйдешь.

There it stands, on its two hind-legs, club in hand, immensely potential, passionate and wrathful and loving, god and mystery and power all wrapped up and around by flesh that bleeds when it is torn and that is good to eat like any flesh.	Вот он стоит во весь рост, с палкой в руке -всесильный, гневный и добрый. В нем тайна и могущество, облеченные плотью, которая истекает кровью, когда ее рвут, и которая на вкус ничем не хуже любого другого мяса.
And so it was with White Fang.	Так было и с Белым Клыком.
The man-animals were gods unmistakable and unescapable.	Человеческие существа казались ему богами, несомненными и вездесущими богами.
As his mother, Kiche, had rendered her allegiance to them at the first cry of her name, so he was beginning to render his allegiance.	И он покорился им, так же как покорилась его мать Кичи, едва только она услышала свое имя из их уст.
He gave them the trail as a privilege indubitably theirs.	Он уступал им дорогу.
When they walked, he got out of their way. When they called, he came. When they threatened, he cowered down. When they commanded him to go, he went away hurriedly. For behind any wish of theirs was power to enforce that wish, power that hurt, power that expressed itself in clouts and clubs, in flying stones and stinging lashes of whips.	Когда они подзывали его -- он подходил, когда прогоняли прочь -- поспешно убегал, когда грозили -- припадал к земле, потому что за каждым их желанием была сила, которая проявлялась при помощи кулака и палки, летающих по воздуху камней и обжигающих болью ударов бича.
He belonged to them as all dogs belonged to them.	Белый Клык принадлежал людям, как принадлежали им все собаки.
His actions were theirs to command.	Его поступки зависели от их велений.
His body was theirs to maul, to stamp upon, to tolerate.	Его тело они вольны были искалечить, растоптать или пощадить.
Such was the lesson that was quickly borne in upon him. It came hard, going as it did, counter to much that was strong and dominant in his own nature; and, while he disliked it in the learning of it, unknown to himself he was learning to like it.	Этот урок Белый Клык запомнил быстро, но дался он ему не легко, -- слишком многое в его натуре восставало против того, с чем ему приходилось сталкиваться на каждом шагу. И вместе с тем незаметно для самого себя Белый Клык начинал постигать прелесть новой жизни, хотя привыкать к ней было и трудно и неприятно.
It was a placing of his destiny in another's hands, a shifting of the responsibilities of existence.	Он отдал свою судьбу в чужие руки и снял с себя всякую ответственность за собственное существование.
This in itself was compensation, for it is always easier to lean upon another than to stand alone.	Уже одно это служило ему наградой, потому что опираться на другого всегда легче, чем стоять одному.
But it did not all happen in a day, this giving over of himself, body and soul, to the man-animals.	Но все это случилось не сразу -- за один день нельзя отдаться человеку и душой и телом.
He could not immediately forego his wild heritage and his memories of the Wild.	Белый Клык не мог отречься от наследия предков, не мог забыть Северную глушь.
There were days when he crept to the edge of the forest and stood and listened to something calling him far and away.	Бывали дни, когда он выходил на опушку леса и стоял там, прислушиваясь к зовам, влекущим его вдаль.

And always he returned, restless and uncomfortable, to whimper softly and wistfully at Kiche's side and to lick her face with eager, questioning tongue.	И с таких прогулок он возвращался беспокойный, встревоженный, жалобно и тихо повизгивая, ложился рядом с Кичи и лизал ей морду своим быстрым, пытливым язычком.
White Fang learned rapidly the ways of the camp.	Белый Клык быстро изучил жизнь индейского поселка.
He knew the injustice and greediness of the older dogs when meat or fish was thrown out to be eaten.	Он узнал, как несправедливы и жадны взрослые собаки при раздаче мяса и рыбы.
He came to know that men were more just, children more cruel, and women more kindly and more likely to toss him a bit of meat or bone.	Убедился, что мужчины справедливы, дети жестоки, а женщины добры и от них скорее, чем от других, можно получить кусок мяса или кость.
And after two or three painful adventures with the mothers of part-grown puppies, he came into the knowledge that it was always good policy to let such mothers alone, to keep away from them as far as possible, and to avoid them when he saw them coming.	А после двух или трех стычек с матерями щенят Белый Клык понял, что с этими фуриями лучше не связываться, -- чем дальше от них держаться, тем будет спокойнее.
But the bane of his life was Lip-lip.	Но больше всех ему отравлял жизнь Лип-Лип.
Larger, older, and stronger, Lip-lip had selected White Fang for his special object of persecution.	Он был старше и сильнее его.
While Fang fought willingly enough, but he was outclassed.	Белый Клык не избегал драк с ним, но всегда терпел поражение.
His enemy was too big.	Такой противник был ему не по силам.
Lip-lip became a nightmare to him.	Лип-Лип преследовал свою жертву всюду.
Whenever he ventured away from his mother, the bully was sure to appear, trailing at his heels, snarling at him, picking upon him, and watchful of an opportunity, when no man-animal was near, to spring upon him and force a fight.	Стоило Белому Клыку отойти от матери, и забияка был тут как тут, ходил за ним по пятам, рычал, привязывался к нему и, если людей поблизости не было, лез в драку.
As Lip-lip invariably won, he enjoyed it hugely.	Эти стычки доставляли Лип-Липу громадное удовольствие, потому что он всегда выходил из них победителем.
It became his chief delight in life, as it became White Fang's chief torment.	Но то, что было для Лип-Липа самым большим наслаждением в жизни, приносило Белому Клыку лишь одни страдания.
But the effect upon White Fang was not to cow him.	Однако запугать Белого Клыка было не так легко.
Though he suffered most of the damage and was always defeated, his spirit remained unsubdued.	Он терпел поражение за поражением, но не смирялся.
Yet a bad effect was produced.	И все-таки эта вечная вражда начинала сказываться на нем.
He became malignant and morose.	Он стал злобным и угрюмым.
His temper had been savage by birth, but it became more savage under this unending persecution.	Свирепость была свойственна ему как волку, а бесконечные преследования еще больше ожесточали его.

The genial, playful, puppyish side of him found little expression.	То добродушное, веселое, юное, что было в нем, не находило себе выхода.
He never played and gambolled about with the other puppies of the camp. Lip-lip would not permit it.	Он никогда не играл и не возился со своими сверстниками: Лип-Лип не допускал этого.
The moment White Fang appeared near them, Lip-lip was upon him, bullying and hectoring him, or fighting with him until he had driven him away.	Стоило Белому Клыку появиться среди щенят, как Лип-Лип подлетал к нему, затевал ссору и в конце концов прогонял его прочь.
The effect of all this was to rob White Fang of much of his puppyhood and to make him in his comportment older than his age.	Вскоре почти все щенячье, что было в Белом Клыке, исчезло, и он стал казаться гораздо старше своего возраста.
Denied the outlet, through play, of his energies, he recoiled upon himself and developed his mental processes.	Лишенный возможности давать выход своей энергии в игре, он ушел в себя и стал развиваться умственно.
He became cunning; he had idle time in which to devote himself to thoughts of trickery.	В нем появилась хитрость, а времени, чтобы обдумать свои проделки, у него было достаточно.
Prevented from obtaining his share of meat and fish when a general feed was given to the camp-dogs, he became a clever thief.	Так как ему мешали получать свою долю мяса и рыбы во время общей кормежки собак, он сделался ловким вором.
He had to forage for himself, and he foraged well, though he was oft-times a plague to the squaws in consequence.	Приходилось самому заботиться о себе, и Белый Клык ухитрялся промышлять еду так искусно, что стал настоящим бичом для индианок.
He learned to sneak about camp, to be crafty, to know what was going on everywhere, to see and to hear everything and to reason accordingly, and successfully to devise ways and means of avoiding his implacable persecutor.	Он шнырял по всему поселку, знал, где что происходит, все видел и слышал, применялся к обстоятельствам и всячески избегал встреч со своим заклятым врагом.
It was early in the days of his persecution that he played his first really big crafty game and got there from his first taste of revenge.	Еще в первые дни своей жизни в поселке Белый Клык сыграл злую шутку с Лип-Липом и вкусил сладость мести.
As Kiche, when with the wolves, had lured out to destruction dogs from the camps of men, so White Fang, in manner somewhat similar, lured Lip-lip into Kiche's avenging jaws.	Он заманил его прямо в пасть свирепой Кичи примерно тем же способом, каким она когда-то заманивала собак и уводила их от людской стоянки на съедение волкам.
Retreating before Lip-lip, White Fang made an indirect flight that led in and out and around the various tepees of the camp.	Спасаясь от Лип-Липа, Белый Клык побежал не напрямик, а стал кружить между вигвамами.
He was a good runner, swifter than any puppy of his size, and swifter than Lip-lip.	Бегал он хорошо, быстрее любого щенка его возраста и быстрее самого Лип-Липа.
But he did not run his best in this chase. He barely held his own, one leap ahead of his pursuer.	Но на этот раз он не особенно торопился и подпустил своего преследователя на расстояние всего только одного прыжка от себя.
Lip-lip, excited by the chase and by the persistent nearness of his victim, forgot caution and locality.	Возбужденный погоней и близостью жертвы, ЛипЛип оставил всякую осторожность и забыл, где находится.
When he remembered locality, it was too late.	Когда он вспомнил об этом, было уже поздно.

Dashing at top speed around a tepee, he ran full tilt into Kiche lying at the end of her stick.	На всем бегу обогнув вигвам, он с размаху налетел прямо на Кичи, лежавшую на привязи.
He gave one yelp of consternation, and then her punishing jaws closed upon him.	Лип-Лип взвыл от ужаса.
She was tied, but he could not get away from her easily.	Хоть Кичи и была привязана, но отделаться от нее оказалось не так-то легко.
She rolled him off his legs so that he could not run, while she repeatedly ripped and slashed him with her fangs.	Она сбила его с ног, чтобы он не мог убежать, и впилась в него зубами.
When at last he succeeded in rolling clear of her, he crawled to his feet, badly dishevelled, hurt both in body and in spirit.	Откатившись наконец от волчицы в сторону, ЛипЛип с трудом поднялся, весь взлохмаченный, побитый и телесно и морально.
His hair was standing out all over him in tufts where her teeth had mauled.	Шерсть на нем торчала клочьями в тех местах, где по ней прошлись зубы Кичи.
He stood where he had arisen, opened his mouth, and broke out the long, heart-broken puppy wail.	Он раскрыл пасть и разразился протяжным, душераздирающим щенячьим воем.
But even this he was not allowed to complete.	Но Белый Клык не дал ему даже повыть как следует.
In the middle of it, White Fang, rushing in, sank his teeth into Lip-lip's hind leg.	Он кинулся на своего врага и рванул его за заднюю ногу.
There was no fight left in Lip-lip, and he ran away shamelessly, his victim hot on his heels and worrying him all the way back to his own tepee.	Куда девалась былая воинственность щенка! Лип-Лип пустился наутек, а его жертва гналась за ним по пятам и не отстала до тех пор, пока ее мучитель не добежал до своего вигвама.
Here the squaws came to his aid, and White Fang, transformed into a raging demon, was finally driven off only by a fusillade of stones.	Тут на выручку Лип-Липу подоспели индианки, и Белый Клык, превратившийся в разъяренного дьявола, отступил только под градом сыпавшихся на него камней.
Came the day when Grey Beaver, deciding that the liability of her running away was past, released Kiche.	Настал день, когда Серый Бобр отвязал Кичи, решив, что теперь она уже не убежит.
White Fang was delighted with his mother's freedom.	Белый Клык ликовал, видя мать на свободе.
He accompanied her joyfully about the camp; and, so long as he remained close by her side, Lip-lip kept a respectful distance.	Он с радостью отправился бродить с ней по всему поселку и, пока Кичи была близко, Лип-Лип держался от Белого Клыка на почтительном расстоянии.
White-Fang even bristled up to him and walked stiff-legged, but Lip-lip ignored the challenge.	Белый Клык даже ощетинивался и подходил к нему с воинственным видом, но Лип-Лип не принимал вызова.
He was no fool himself, and whatever vengeance he desired to wreak, he could wait until he caught White Fang alone.	Он был неглуп и решил подождать с отмщением до тех пор, пока не встретится с Белым Клыком один на один.
Later on that day, Kiche and White Fang strayed into the edge of the woods next to the camp.	В тот же день Кичи и Белый Клык вышли на опушку леса неподалеку от поселка.

He had led his mother there, step by step, and now when she stopped, he tried to inveigle her farther.	Белый Клык постепенно, шаг за шагом, уводил туда мать, и, когда она остановилась на опушке, он попробовал завлечь ее дальше.
The stream, the lair, and the quiet woods were calling to him, and he wanted her to come.	Ручей, логовище и спокойный лес манили к себе Белого Клыка, и ему хотелось, чтобы мать ушла вместе с ним.
He ran on a few steps, stopped, and looked back.	Он отбежал на несколько шагов, остановился и посмотрел на нее.
She had not moved.	Она стояла не двигаясь.
He whined pleadingly, and scurried playfully in and out of the underbrush. He ran back to her, licked her face, and ran on again.	Белый Клык жалобно заскулил и, играя, стал бегать среди кустов, потом вернулся, лизнул мать в морду и снова отбежал.
And still she did not move.	Но она продолжала стоять на месте.
He stopped and regarded her, all of an intentness and eagerness, physically expressed, that slowly faded out of him as she turned her head and gazed back at the camp.	Белый Клык смотрел на нее, и казалось, что настойчивость и нетерпение вселились вдруг в волчонка и затем медленно покинули его, когда Кичи повернула голову и посмотрела на поселок.
There was something calling to him out there in the open.	Даль звала Белого Клыка.
His mother heard it too.	И мать слышала этот зов.
But she heard also that other and louder call, the call of the fire and of man-the call which has been given alone of all animals to the wolf to answer, to the wolf and the wild-dog, who are brothers.	Но еще яснее она слышала зов огня и человека, зов, на который из всех зверей откликается только волк -- волк и дикая собака, ибо они братья.
Kiche turned and slowly trotted back toward camp.	Кичи повернулась и медленно, рысцой побежала обратно.
Stronger than the physical restraint of the stick was the clutch of the camp upon her.	Поселок держал ее в своей власти крепче всякой привязи.
Unseen and occultly, the gods still gripped with their power and would not let her go.	Невидимыми, таинственными путями боги завладели волчицей и не отпускали ее от себя.
White Fang sat down in the shadow of a birch and whimpered softly.	Белый Клык сел в тени березы и тихо заскулил.
There was a strong smell of pine, and subtle wood fragrances filled the air, reminding him of his old life of freedom before the days of his bondage.	Пахло сосной, нежные лесные ароматы наполняли воздух, напоминая Белому Клыку о прежней вольной жизни, на смену которой пришла неволя.
But he was still only a part-grown puppy, and stronger than the call either of man or of the Wild was the call of his mother.	Но Белый Клык был всего-навсего щенком, и зов матери доносился до него яснее, чем зов Северной глуши или человека.
All the hours of his short life he had depended upon her.	Он привык полагаться на нее во всем.
The time was yet to come for independence.	Независимость была еще впереди.

So he arose and trotted forlornly back to camp, pausing once, and twice, to sit down and whimper and to listen to the call that still sounded in the depths of the forest.	Белый Клык встал и грустно поплелся в поселок, но по дороге раза два остановился и поскулил, прислушиваясь к зову, который все еще летел из лесной чащи.
In the Wild the time of a mother with her young is short; but under the dominion of man it is sometimes even shorter.	В Северной глуши мать и детеныш недолго живут друг подле друга, но люди часто сокращают и этот короткий срок.
Thus it was with White Fang.	Так было и с Белым Клыком.
Grey Beaver was in the debt of Three Eagles.	Серый Бобр задолжал другому индейцу, которого звали Три Орла.
Three Eagles was going away on a trip up the Mackenzie to the Great Slave Lake.	А Три Орла уходил вверх по реке Маккензи на Большое Невольничье озеро.
A strip of scarlet cloth, a bearskin, twenty cartridges, and Kiche, went to pay the debt.	Кусок красной материи, медвежья шкура, двадцать патронов и Кичи пошли в уплату долга.
White Fang saw his mother taken aboard Three Eagles' canoe, and tried to follow her.	Белый Клык увидел, как Три Орла взял его мать к себе в пирогу, и хотел последовать за ней.
A blow from Three Eagles knocked him backward to the land.	Ударом кулака Три Орла отбросил его обратно на берег.
The canoe shoved off.	Пирога отчалила.
He sprang into the water and swam after it, deaf to the sharp cries of Grey Beaver to return.	Белый Клык прыгнул в воду и поплыл за ней, не обращая внимания на крики Серого Бобра.
Even a man-animal, a god, White Fang ignored, such was the terror he was in of losing his mother.	Белый Клык не внял даже голосу человека -так боялся он разлуки с матерью.
But gods are accustomed to being obeyed, and Grey Beaver wrathfully launched a canoe in pursuit.	Но боги привыкли, чтобы им повиновались, и разгневанный Серый Бобр, спустив на воду пирогу, поплыл вдогонку за Белым Клыком.
When he overtook White Fang, he reached down and by the nape of the neck lifted him clear of the water. He did not deposit him at once in the bottom of the canoe. Holding him suspended with one hand, with the other hand he proceeded to give him a beating.	Настигнув беглеца, он вытащил его за загривок из воды и, держа в левой руке, задал ему хорошую трепку.
And it was a beating.	Белому Клыку попало как следует.
His hand was heavy. Every blow was shrewd to hurt; and he delivered a multitude of blows.	Рука у индейца была тяжелая, удары были рассчитаны точно и сыпались один за другим.
Impelled by the blows that rained upon him, now from this side, now from that, White Fang swung back and forth like an erratic and jerky pendulum.	Под градом этих ударов Белый Клык болтался из стороны в сторону, как испортившийся маятник.
Varying were the emotions that surged through him.	Самые разнообразные чувства волновали его.
At first, he had known surprise. Then came a momentary fear, when he yelped several times to the impact of the hand.	Сначала он удивился, потом на него напал страх, и он начал взвизгивать от каждого удара.
But this was quickly followed by anger.	Но страх вскоре сменился злобой.
His free nature asserted itself, and he showed his teeth and snarled fearlessly in the face of the wrathful god.	Свободолюбивая натура заявила о себе -- Белый Клык оскалил зубы и бесстрашно зарычал прямо в лицо разгневанному божеству.

This but served to make the god more wrathful.	Божество разгневалось еще больше.
The blows came faster, heavier, more shrewd to hurt.	Удары посыпались чаще, стали тяжелее и больнее.
Grey Beaver continued to beat, White Fang continued to snarl.	Серый Бобр не переставал бить Белого Клыка, Белый Клык не переставал рычать.
But this could not last for ever. One or the other must give over, and that one was White Fang.	Но это не могло продолжаться вечно, кто-то должен был уступить, и уступил Белый Клык.
Fear surged through him again.	Страх снова овладел им.
For the first time he was being really man-handled.	В первый раз в жизни человек бил его по-настоящему.
The occasional blows of sticks and stones he had previously experienced were as caresses compared with this.	Случайные удары палкой или камнем казались лаской по сравнению с тем, что ему пришлось испытать сейчас.
He broke down and began to cry and yelp.	Белый Клык сдался и начал визжать и выть.
For a time each blow brought a yelp from him; but fear passed into terror, until finally his yelps were voiced in unbroken succession, unconnected with the rhythm of the punishment.	Сначала он взвизгивал от каждого удара, но скоро страх его перешел в ужас, и визги сменились непрерывным воем, не совпадающим с ритмом побоев.
At last Grey Beaver withheld his hand.	Наконец, Серый Бобр опустил правую руку.
White Fang, hanging limply, continued to cry.	Белый Клык продолжал выть, повиснув в воздухе, как тряпка.
This seemed to satisfy his master, who flung him down roughly in the bottom of the canoe.	Хозяин, по-видимому, остался доволен этим и швырнул его на дно пироги.
In the meantime the canoe had drifted down the stream.	Тем временем пирогу отнесло вниз по течению.
Grey Beaver picked up the paddle.	Серый Бобр взялся за весло.
White Fang was in his way.	Белый Клык мешал ему грести.
He spurned him savagely with his foot.	Серый Бобр злобно толкнул его ногой.
In that moment White Fang's free nature flashed forth again, and he sank his teeth into the moccasined foot.	В этот миг свободолюбие снова дало себя знать в Белом Клыке, и он впился зубами в ногу, обутую в мокасин.
The beating that had gone before was as nothing compared with the beating he now received.	Предыдущая трепка была ничто в сравнении с той, которую ему пришлось вынести.
Grey Beaver's wrath was terrible; likewise was White Fang's fright.	Г нев Серого Бобра был страшен, и Белого Клыка обуял ужас.
Not only the hand, but the hard wooden paddle was used upon him; and he was bruised and sore in all his small body when he was again flung down in the canoe.	На этот раз Серый Бобр пустил в ход тяжелое весло, и, когда Белый Клык очутился на дне пироги, на всем его маленьком теле не было ни одного живого места.
Again, and this time with purpose, did Grey Beaver kick him.	Серый Бобр еще раз ударил его ногой.
White Fang did not repeat his attack on the foot.	Белый Клык не бросился на эту ногу.

He had learned another lesson of his bondage. Never, no matter what the circumstance, must he dare to bite the god who was lord and master over him; the body of the lord and master was sacred, not to be defiled by the teeth of such as he.	Неволя преподала ему еще один урок: никогда, ни при каких обстоятельствах, нельзя кусать бога -- твоего хозяина и повелителя; тело бога священно, и зубы таких, как Белый Клык, не смеют осквернять его.
That was evidently the crime of crimes, the one offence there was no condoning nor overlooking.	Это считалось, очевидно, самой страшной обидой, самым страшным проступком, за который не было ни пощады, ни снисхождения.
When the canoe touched the shore, White Fang lay whimpering and motionless, waiting the will of Grey Beaver.	Пирога причалила к берегу, но Белый Клык не шевельнулся и продолжал лежать, повизгивая и дожидаясь, когда Серый Бобр изъявит свою волю.
It was Grey Beaver's will that he should go ashore, for ashore he was flung, striking heavily on his side and hurting his bruises afresh.	Серый Бобр пожелал, чтобы Белый Клык вышел из пироги, и швырнул его на берег так, что тот со всего размаху ударился боком о землю.
He crawled tremblingly to his feet and stood whimpering.	Дрожа всем телом. Белый Клык встал и заскулил.
Lip-lip, who had watched the whole proceeding from the bank, now rushed upon him, knocking him over and sinking his teeth into him.	Лип-Лип, который наблюдал за происходящим с берега, кинулся, сшиб его с ног и впился в него зубами.
White Fang was too helpless to defend himself, and it would have gone hard with him had not Grey Beaver's foot shot out, lifting Lip-lip into the air with its violence so that he smashed down to earth a dozen feet away.	Белый Клык был слишком беспомощен и не мог защищаться, и ему бы несдобровать, если бы Серый Бобр не ударил Лип-Липа ногой так, что тот взлетел высоко в воздух и шлепнулся на землю далеко от Белого Клыка.
This was the man-animal's justice; and even then, in his own pitiable plight, White Fang experienced a little grateful thrill.	Такова была человеческая справедливость, и Белый Клык, несмотря на боль и страх, не мог не почувствовать признательность к человеку.
At Grey Beaver's heels he limped obediently through the village to the tepee.	Он послушно поплелся за Серым Бобром через весь поселок к его вигваму.
And so it came that White Fang learned that the right to punish was something the gods reserved for themselves and denied to the lesser creatures under them.	И с того дня Белый Клык запомнил, что право наказывать боги оставляют за собой, а животных, подвластных им, этого права лишают.
That night, when all was still, White Fang remembered his mother and sorrowed for her.	В ту же ночь, когда в поселке все стихло. Белый Клык вспомнил мать и загрустил.
He sorrowed too loudly and woke up Grey Beaver, who beat him.	Но грустил он так громко, что разбудил Серого Бобра, и тот побил его.
After that he mourned gently when the gods were around. But sometimes, straying off to the edge of the woods by himself, he gave vent to his grief, and cried it out with loud whimperings and wailings.	После этого в присутствии богов он тосковал молча и давал волю своему горю тогда, когда выходил один на опушку леса.
It was during this period that he might have harkened to the memories of the lair and the stream and run back to the Wild. But the memory of his mother held him.	В эти дни Белый Клык мог бы внять голосу прошлого, который звал его обратно к пещере и ручью, но память о матери удерживала его на месте.
As the hunting man-animals went out and came back, so she would come back to the village some time.	Может быть, она вернется в поселок, как возвращаются люди после охоты.