Она велит, я повинуюсь (ЛП)

Энн ЛЕКИ

Она велит, я повинуюсь

Обитатели Ноаж Итрая могли, подняв глаза, увидеть в десяти милях над головой корт для игры в мяч, шириной четыре мили и длиной пятьдесят от линии до линии. Вдоль каждой стороны тянулись ряды сидений на подпорках, отклоненные вверх и назад. По всей тридцатипятимильной длине цилиндра станции в ярком отраженном солнечном свете раскинулись, прильнув к закругленным внутренним стенам, здания и сады. Ноаж Итрай считался самым крупным и богатым среди четырех поселений на станциях этого Округа, второго по старшинству их четырех Округов.

Доказательством его древности под кортом, в портике, стояли ряды статуй в натуральную величину: они подавали, приседали, прыгали навстречу мячу. Тщательно разукрашенные фиксаторы запястий, драгоценности на руках и шеях, едва заметно мерцающие в тени — каждую статую воздвигали по результатам выборов на корте Голубой Лилии, проходивших на станции Ноаж Итрай раз в семь лет.

Их называли Сотней, но Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную насчитал здесь триста семьдесят две статуи. В дни соревнований каждую украшали цветами. Воздух наполнялся тяжелым ароматом и произносимыми полушепотом молитвами почитателей, потоком струящихся мимо, на стадион. Сегодня же запах едва можно было ощутить, и Сотня глядела в пустое молчаливое пространство, от которого веяло холодом.

Позади, в тускло освещенном уголке, стояла статуя-любимица Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную: женщина. Здесь это было редкостью, но не сказать чтобы неслыханной. Ее-Дыхание-Объемлет пришел в монастырь Голубой Лилии в возрасте четырех лет (сейчас он стал старше, ему скоро должно было исполниться двенадцать), и уже тогда статуя привлекла его. Ее нельзя было назвать особенно красивой. Никаких драгоценностей, только короткие штаны для игры в мяч и фиксатор, тоже без украшений, прикрывающий руку от запястья до локтя. Статуя была изображена не в прыжке и не в приседании; она стояла, опустив руки по бокам, слегка слонив голову, словно прислушиваясь к голосу, которого более никто не слышит. Но Ее-Дыхание-Объемлет видел в статуе личность. Имя на пьедестале у ног изваяния гласило: Она-Велит-Я-Повинуюсь. Для маленького мальчика, скучавшего по няне и окруженного незнакомцами в холодном чужом месте, ее лицо было воплощением дружелюбия.

Каждый день одному из монахов или, чаще, послушнику низкого ранга вроде Ее-Дыхание-Объемлет, полагалось останавливаться в портике, предлагать статуям церемониальное угощение из вареной рыбы и называть их по именам. К девяти годам Ее-Дыхание-Объемлет выучил список наизусть, но нужного ему имени там не оказалось. Он пересчитал имена. Триста семьдесят одно имя, триста семьдесят две статуи обожествленных игроков в мяч.

Его беспокоило, что любимицу обходили вниманием при ежедневных приношениях. Ее забросили, о ней забыли. Так нечестно. И Ее-Дыхание-Объемлет знал ее тайну. Если встать как раз справа от статуи, так что пальцы босых ног коснутся пьедестала у ее босых ног, и наклонить голову под нужным углом, он услышит то, что слышит она: голоса в келье, отстоящей от этого места на триста метров, где высшие духовные лица монастыря зачастую совещались. Насколько было известно Ее-Дыхание-Объемлет, никто больше не подозревал, что помещение прослушивается.

Аббат, которого звали Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти, проявлял необычный интерес к образованию Ее-Дыхание-Объемлет. Он не раз говорил Ее-Дыхание-Объемлет, что знание того, что неведомо другим, обязательно дает преимущество. Он намекал не раз, что любое преимущество само по себе может отделить жизнь от смерти. Ее-Дыхание-Объемлет лишь недавно понял, почему для аббата эти наставления были, вероятно, болезненны, но даже маленьким принимал их близко к сердцу. Когда он совершил свое открытие, то стал посещать Она-Велит-Я-Повинуюсь так часто, как только мог, не возбудив подозрений.

Иногда его встречала только тишина. В другие дни — скучные, практически непостижимые для него теологические споры. Сегодня обсуждалась Игра.

— ... как говорят, женщина. Харимейский корабль причалил сегодня утром.

Этот голос принадлежал Кефалю Бренду, губернатору станции. Через три дня состоится Игра, в ходе которой определится будущее Кефаля Бренда. В зависимости от ее исхода он продолжит исполнять обязанности тетрарха или же будет смещен со своего поста. Ее-Дыхание-Объемлет часто слышал его выступления по широковещательной сети. И знал, хотя не должен был, что тетрарх приходится Ее-Дыхание-Объемлет старшим, намного старшим братом.

— Ну что ж, — сказал аббат Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти, — если она красива, то, несомненно, обретет популярность среди Сотни.

Краткая пауза. Ее-Дыхание-Объемлет потянулся: его плечи ныли от долгого стояния в поклоне перед Она-Велит.

— И что вас тревожит? — спросил аббат.

— Голубая Лилия не знала поражений на последних десяти выборах, в обычной игре одолеть ее практически невозможно. Белая Лилия сильна, но не так хороша, как Голубая. Исход игры очевиден. Губернатор Хариме не может заблуждаться на сей счет, он хорошо знает, что места в Совете ему не видать, он знает, что капитан Белой Лилии, кто б то ни оказался, умрет под конец игры. Он с таким же успехом может воспользоваться этой возможностью для устранения неугодной персоны. Я узнал имена четырех наиболее вероятных кандидатов, но явилась... эта женщина.

— А-а. Вы не любите сюрпризы.

— Сюрпризы, — молвил тетрарх Кефаль Бренд, — суть симптомы ошибочной информации.

— Или ошибочных предпосылок, — сказал аббат. — Хотите знать, что обнаружил Семь-Сверкающих-Истин-Что-Сияют-Подобно-Солнцам?

Пауза.

— Он вышел встречать их после стыковки. Последние полтора года эта женщина защищала честь заштатного харимейского конвента. Очень малочисленного, но она хороший игрок в мяч, при всем при том. Семь-Сверкающих-Истин-Что-Сияют-Подобно-Солнцам говорит, что она показалась ему фанатичкой.

Голос аббата Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти едва ощутимо переменился, стал чуть более ровным и спокойным. Такой тон был хорошо знаком Ее-Дыхание-Объемлет и означал, что аббат желает высказать несколько больше, нежели следует из его слов.

— Наш капитан, монах Семь-Сверкающих-Истин-Что-Сияют-Подобно-Солнцам, возможно, не столь благочестив, как подобает.

Ответ тетрарха, брата Ее-Дыхание-Объемлет, не удалось услышать. Голос среди статуй Сотни заставил мальчика испуганно вздернуть голову, сердце его заколотилось.

— Вы не тратили времени даром! — сказал Семь-Сверкающих-Истин-Что-Сияют-Подобно-Солнцам, и его уверенный тенор эхом раскатился в портике.

Ответил незнакомый голос.

— А зачем терять время, брат?

Голос был женский, акцент — старомодный, слова — артикулированные со странной старательностью. Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную, услышав его, подумал почему-то о певцах, хотя не был уверен, что это певица.

Семь-Сверкающих-Истин рассмеялся. Ее-Дыхание-Объемлет все еще стоял в поклоне перед Она-Велит-Я-Повинуюсь, едва осмеливаясь дышать. Семь-Сверкающих-Истин был героем у младших послушников. Зубы он заменил муассанитовыми протезами, и каждый раз, как улыбался, а делал он это часто, они ослепительно сияли на темном лице. Он носил скромную монашескую рясу с таким видом, словно то были богато украшенные и расшитые драгоценностями одеяния тетрарха. Он неизменно был снисходителен и ласков, даже потакал мальчишкам монастыря Голубой Лилии, но когда Ее-Дыхание-Объемлет представил, как Семь-Сверкающих-Истин обнаруживает его здесь за частной молитвой и, что еще хуже, подслушивающим, у него неприятно загорелись щеки от стыда.

— Я так понимаю, стоит вас друг другу представить, — сказал Семь-Сверкающих-Истин женщине. Присутствия Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную он, к счастью, все еще не обнаружил. — О благословенная Сотня, многочисленная, как солнца, кратковечная и сверкающая, подобно кометам, о дети Богини, гаранты Ее милосердия, представляю вам сестру Окончательное-Правосудие-Свершится, которая присоединится к вам три дня спустя.

Это, наверное, прибыла капитан команды Белой Лилии со станции Хариме. Ее-Дыхание-Объемлет осторожно шевельнулся, и аббат Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти сказал ему в ухо:

— Разумеется, мы будем за ней наблюдать.

Тетрарх Кефаль Бренд с сомнением хмыкнул.

— Проблема не в ней. Женщины...

Ее-Дыхание-Объемлет слегка изменил позу, и голос тетрарха пропал.

— Улетайте, сестра. Возвращайтесь покамест на Хариме, поговорите с людьми, благословите детишек. Они вашу икону на рынке станут покупать и приводить к ней детей, хвастаясь, что встречались с вами лично перед тем, как я вам голову с плеч на корте снял.

Ее-Дыхание-Объемлет знал, что Семь-Сверкающих-Истин говорит буквальную правду: все знали, что Голубая Лилия одержит победу, а капитан Белой Лилии умрет на корте в конце игры. Но услышав, как эти слова произносят с такими хвастовством и откровенностью, Ее-Дыхание-Объемлет испытал странное отвращение. Он снова шевельнулся.

— ...нечно, тетрарх, ваша мать, что покинула нас...

— Кстати, а чему вы моего брата учите?

— Насколько я понимаю, — сказал аббат Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти, — ваш брат Кефаль Ареш в бегах.

— Нас не подслушивают? Вы меня убеждали в этом.

— Нет. Вообще-то это место одно из самых надежных в отношении прослушки на всей станции, а не только в монастыре.

Смешанные чувства — вина и восторг — обуяли Ее-Дыхание-Объемлет. Он никому не говорил об открытии, сделанном у ног Она-Велит-Я-Повинуюсь. Он себе твердил, что, знай об этом аббат, то одобрил бы такое поведение. С другой стороны, аббат был бы весьма разочарован, окажись Ее-Дыхание-Объемлет с очевидностью неспособным применить уроки на пользу.

— Ну и? — сказал тетрарх Кефаль Бренд. — Избавьте меня от этого словоблудия.

Спина у Ее-Дыхание-Объемлет ныла. Разговор между Семь-Сверкающих-Истин и сестрой Окончательное-Правосудие продолжался, но его сейчас ничто не могло бы оторвать от беседы аббата и тетрарха.

— Монах отсекается от всех общественных и родственных связей, — отвечал аббат Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти, — вследствие обета принять новую личность. Не думаю, что стоит вам это лишний раз объяснять.

Раздраженный вздох.

— Чему вы учите послушника Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную?

— Обычным вещам, и только.

— Не шутите со мной, аббат. Я с вами сам когда-то занимался. Убить моего младшего брата было бы легче, нежели устроить его сюда. Пускай учит свои литании — и не более, или я могу пересмотреть свои взгляды на то, что удобно, а что неудобно.

Ее-Дыхание-Объемлет охватило странное чувство: дрожь, выползающая одновременно из желудка и затылка. Это случилось за миг до того, как он в полной мере осознал смысл слов, только что сказанных Кефалем Брендом.

— Не притворяйтесь, что шокированы, — продолжил тетрарх, брат Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную. — Вы не хуже меня умеете играть в политические игры.

— Вы этому в значительной мере научились именно от меня, — подчеркнул аббат Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти. — Но кое-чему я вас научить оказался бессилен. Вы полагаете, что любая жалость либо неискренна, либо глупа. Но как бы ни был я жесток и привержен политике, а я обязан быть жесток и привержен политике для блага монастыря, я остаюсь слугой...

На плечо Ее-Дыхание-Объемлет опустилась сильная рука. Он отнял руки от основания статуи, поднялся, выпрямился и покрутился на месте. На него, хмурясь, смотрел Семь-Сверкающих-Истин. Ее-Дыхание-Объемлет тупо заморгал.

— А-а...

— Оставьте ребенка, — сказала сестра Окончательное-Правосудие. Ее-Дыхание-Объемлет обернулся и наконец увидел ее четко: женщину в простом коричневом одеянии монашки, с коротко остриженными волосами. Темное лицо ее выглядело немного необычно, но чем именно отличалось от знакомых, Ее-Дыхание-Объемлет не смог бы сказать. Она выглядела собранной, как и ее речь, и уверенной, какова и была, такой уверенной, словно в тех местах, куда ступали ее ноги, они моментально укоренялись в поверхности. Он задумался, что имел в виду Семь-Сверкающих-Истин, сказав, что у нее вид фанатички.

Семь-Сверкающих-Истин смотрел на него странным взглядом и не улыбался. Не то чтоб он был рассержен, нет, это что-то другое.

— Она твоя любимица?

Ее-Дыхание-Объемлет снова кровь бросилась в щеки.

— Да.

На лице Семь-Сверкающих-Истин возникло и быстро пропало тревожное выражение. Он снял руку с плеча Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную и оглянулся, словно собираясь отступить на шаг.

— Это очень похвально, — сказала сестра Окончательное-Правосудие, тщательно выговаривая каждый звук. — Можешь ли ты больше рассказать мне о ее игре?

— Она не из игроков, — Семь-Сверкающих-Истин спас Ее-Дыхание-Объемлет, не дав тому выказать свое невежество. — Не из Сотни. Она, гм, как вы бы сказали, символ, идея...

— Аллегория.

— Да.

На лице Семь-Сверкающих-Истин снова возникло странное выражение и на сей раз задержалось. Он посмотрел на Ее-Дыхание-Объемлет.

— Но ты этого не знал.

Ее-Дыхание-Объемлет жестом показал, что нет. Он рад был бы сквозь землю провалиться. Ему ничего не хотелось объяснять, не хотелось никому показывать, какой он еще в сущности ребенок. Не хотелось озвучивать: когда я был маленьким, она стала мне подругой. Он ожидал, что Семь-Сверкающих-Истин спросит, отчего выбрана именно эта статуя, или попытается его поддразнить. Но монах сказал:

— Она тут скорей для гостевых команд, чем для нас, в эти дни, по крайней мере. Когда Та-Кто-Явилась-Из-Лилии повелевает... — Он резанул горло ребром ладони. — Следует подчиниться. Вы меня понимаете, сестра.

Он снова усмехнулся. Сверкнул муассанит.

— Да, — согласилась та без малейших признаков беспокойства.

— Она была особым объектом поклонения аббата Пусть-Ее-Веления-Станут-Зеркалом-Твоего-Сердца, ты знал об этом, паренек?

— Нет.

Семь-Сверкающих-Истин обернулся к сестре Окончательное-Правосудие.

— Несомненно, вы о нем наслышаны, сестра. Пусть-Ее-Веления-Станут-Зеркалом-Твоего-Сердца медитировал у монастырского пруда с двумя учениками, когда телесно вознесся из этого мира и был принят Богиней. Он физически перешел из этого мира в следующий. Подлинный святой.

— Из двух учеников, наблюдавших это, — заметила Окончательное-Правосудие, — один стал аббатом, заступив ему на смену. Второй вскоре умер.

— Вы изучали историю Голубой Лилии.

— Нет, — сказала она. — Такое развитие событий очевидно.

Семь-Сверкающих-Истин сморгнул, нахмурился и отступил на шаг от Окончательное-Правосудие.

— Предоставлю вас вашим молитвам, брат, сестра.

Он отвесил легкий поклон, развернулся и ушел. Ее-Дыхание-Объемлет мог бы поклясться, что Семь-Сверкающих-Истин обеспокоен. Это его напугало.

— Он боится тебя, — сказала Окончательное-Правосудие грубоватым голосом, тщательно выговаривая слова. Будто прочла его мысли. — Расскажи мне, ты так же амбициозен, как твой брат?

— Чт... — То самообладание, какое сумел себе вернуть Ее-Дыхание-Объемлет, развеялось вновь. — Как?..

— Когда ты в последний раз смотрел в зеркало?

Ее-Дыхание-Объемлет не ответил. Сестра Окончательное-Правосудие продолжала:

— Ребенку сложно в такой ситуации. Дам тебе совет. Следи за теми, кто рядом. Если ты амбициозен, держи язык за зубами. Или окажешься в компании с рыбами и подлинным святым на дне монастырского пруда.

Внезапно до Ее-Дыхание-Объемлет дошла подоплека истории, только что рассказанной Семь-Сверкающих-Истин: уверенность сестры помогла. Он уже сотни раз слышал ее, но только сейчас ему в голову пришла идея о возможном убийстве. Он вспомнил слова брата: я могу пересмотреть свои взгляды на то, что удобно, а что неудобно. Ему стало дурно.

Сестра Окончательное-Правосудие мягко улыбнулась, стоя так, словно ноги ее вросли в камень.

— Чему ты учишься, вознося молитвы Она-Велит-Я-Повинуюсь?

Она знает, подумал он, понимая, однако, что это невозможно. Откуда бы ей знать? Он открыл было рот для ответа и тут вспомнил только что услышанные от нее слова.

— Ты быстро учишься.

Ее улыбка не изменилась.

* * *

В день игры Ноаж Итрай затопило бескрайнее голубое море, не считая неправильного белого клочка близ одного конца и по направлению вращения, где гости с Хариме покрыли свои палатки белым. Аббат Должен-Ли-Я-Один-Избежать-Смерти приказал Ее-Дыхание-Объемлет-Вселенную сопровождать его на корт, так что тот стоял сразу за линией Голубой Лилии с мягко дымящейся курильницей в руках. Тетрарх Кефаль Бренд стоял по другую руку аббата — высокий, с длинным и угловатым темным лицом, волосы зачесаны назад и заплетены декоративными атласными ленточками, виду не подает, что заметил присутствие Ее-Дыхание-Объемлет. Семь-Сверкающих-Истин-Что-Сияют-Подобно-Солнцам готовился получить благословение аббата. На нем была свободная ряса из алого атласа, окаймленная золотой нитью и расшитая небольшими голубыми лилиями. Золотые украшения свисали с мочек ушей и наслаивались на шею под венками синих и оранжевых цветов. Трое других игроков Голубой Лилии были разодеты соответственно, но менее роскошно. Он получил столько даров, и в том числе весьма дорогих, что даже отдай монастырю свою долю, все равно купался бы в деньгах.

Перед ними, за линией, расстилался корт. Он был окружен стенами высотой четыре метра, и по обе стороны глядели друг на друга болельщики Голубой и Белой Лилий. Все трибуны оказались забиты до отказа, кроме мест перед центральной линией, которые отводились аббату и тетрарху Кефалю Бренду. Напротив, на трибуне Белой Лилии, также имелось незанятое место — для губернатора Хариме. Толпа пестрела красочными одеждами и цветами. Монахи монастыря Голубой Лилии — коричневая полоса на центральной линии трибуны Голубых, — постились со вчерашнего дня и должны были продолжать пост еще значительное время после завершения игры, но светским зрителям в это утро пост не вменялся. Аромат выпечки и сушеных фруктов, которыми обменивались болельщики, забивал благовония и кружил голову Ее-Дыхание-Объемлет в ожидании.

— Брат Семь-Сверкающих-Истин-Что-Сияют-Подобно-Солнцам, — сказал аббат, — я должен тебе кое о чем напомнить, прежде чем мы переступим линию.

За линией командам было позволено общаться в частном порядке. Но переступи ее, и каждое слово, каждый звук будут усилены для болельщиков, ретранслированы для всех, кто смотрит матч в домах с синими крышами, что закруглялись повсюду вокруг, и на кораблях рядом со станцией, а в конечном счете — для жителей всех остальных станций и Округа, управляемого Советом Четырех. Сверкнула муассанитовая усмешка Семь-Сверкающих-Истин-Что-Сияют-Подобно-Солнцам.

— Это твоя первая игра на выборы, — сказал аббат. — Как тебе известно, прежде чем стать аббатом, именно я исполнял функции капитана Голубой Лилии. Трижды я приводил мать тетрарха Кефаля Бренда в Совет Четырех. В первый раз мне это было тяжелей всего.

Он помедлил, глядя на теснившихся по стенам зрителей, и покачал головой.

— Мы вчера вечером говорили об аллегории Она-Велит-Я-Повинуюсь.

Семь-Сверкающих-Истин перевел взгляд на Ее-Дыхание-Объемлет, потом обратно на аббата, который продолжал: