| Михаил Булгаков | Mikhail Bulgakov. |
| Мастер и Маргарита | The Master and Margarita (1997) |
| | |
| | |
| ...Так кто ж ты, наконец? | '... who are you, then?' |
| - Я - часть той силы, | 'I am part of that power |
| что вечно хочет | which eternally wills |
| зла и вечно совершает благо. | evil and eternally works good.' |
| Гете. "Фауст" | Goethe, Faust |
| ЧАСТЬ ПЕРВАЯ | * BOOK ONE * |
| Глава 1. Никогда не разговаривайте с неизвестными | CHAPTER 1. Never Talk with Strangers |
| В час жаркого весеннего заката, на Патриарших прудах, появилось двое граждан. Первый из них, приблизительно сорокалетний, одетый в серенькую летнюю пару, был маленького роста, темноволос, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а аккуратно выбритое лицо его украшали сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй - плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке - был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках. | At the hour of the hot spring sunset two citizens appeared at the Patriarch's Ponds. One of them, approximately forty years old, dressed in a grey summer suit, was short, dark-haired, plump, bald, and carried his respectable fedora hat in his hand. His neatly shaven face was adorned with black horn-rimmed glasses of a supernatural size. The other, a broadshouldered young man with tousled reddish hair, his checkered cap cocked back on his head, was wearing a cowboy shirt, wrinkled white trousers and black sneakers. |
| Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, редактор толстого художественного журнала и председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, а молодой спутник его - поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный. | The first was none other than Mikhail Alexandrovich Berlioz,[2] editor of a fat literary journal and chairman of the board of one of the major Moscow literary associations, called Massolit[3] for short, and his young companion was the poet Ivan Nikolaevich Ponyrev, who wrote under the pseudonym of Homeless.[4] |
| Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью "Пиво и воды". | Once in the shade of the barely greening lindens, the writers dashed first thing to a brightly painted stand with the sign: 'Beer and Soft Drinks.' |
| Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, | Ah, yes, note must be made of the first oddity of this dreadful May evening. There was not a single person to be seen, not only by the stand, |
| параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, - никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея. | but also along the whole walk parallel to Malaya Bronnaya Street. At that hour when it seemed no longer possible to breathe, when the sun, having scorched Moscow, was collapsing in a dry haze somewhere beyond Sadovoye Ring, no one came under the lindens, no one sat on a bench, the walk was empty. |
| - Дайте нарзану, - попросил Берлиоз. | 'Give us seltzer,' Berlioz asked. |
| - Нарзану нету, - ответила женщина в будочке и почему-то обиделась. | 'There is no seltzer,' the woman in the stand said, and for some reason became offended. |
| - Пиво есть? - сиплым голосом осведомился Бездомный. | 'Is there beer?' Homeless inquired in a rasping voice. |
| - Пиво привезут к вечеру, - ответила женщина. | 'Beer'll be delivered towards evening,' the woman replied. |
| - А что есть? - спросил Берлиоз. | 'Then what is there?' asked Berlioz. |
| - Абрикосовая, только теплая, - сказала женщина. | 'Apricot soda, only warm,' said the woman. |
| - Ну, давайте, давайте, давайте!.. | 'Well, let's have it, let's have it! . . .' |
| Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной. | The soda produced an abundance of yellow foam, and the air began to smell of a barbershop. Having finished drinking, the writers immediately started to hiccup, paid, and sat down on a bench face to the pond and back to Bronnaya. |
| Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки. | Here the second oddity occurred, touching Berlioz alone. He suddenly stopped hiccuping, his heart gave a thump and dropped away somewhere for an instant, then came back, but with a blunt needle lodged in it. Besides that, Berlioz was gripped by fear, groundless, yet so strong that he wanted to flee the Ponds at once without looking back. |
| Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: "Что это со мной? Этого никогда не было... сердце шалит... я переутомился. Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск... " | Berlioz looked around in anguish, not understanding what had frightened him. He paled, wiped his forehead with a handkerchief, thought: "What's the matter with me? This has never happened before. My heart's acting up ... I'm overworked . .. Maybe it's time to send it all to the devil and go to Kislovodsk . . .'[5] |
| И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же | And here the sweltering air thickened before him, and a transparent citizen of the strangest appearance wove himself out of it. A peaked jockey's cap on his little head, a short checkered jacket also made of air ... A citizen |
| пиджачок... Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая. | seven feet tall, but narrow in the shoulders, unbelievably thin, and, kindly note, with a jeering physiognomy. |
| Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: "Этого не может быть!.." | The life of Berlioz had taken such a course that he was unaccustomed to extraordinary phenomena. Turning paler still, he goggled his eyes and thought in consternation: 'This can't be! . . .' |
| Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо. | But, alas, it was, and the long, see-through citizen was swaying before him to the left and to the right without touching the ground. |
| Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца. | Here terror took such possession of Berlioz that he shut his eyes. When he opened them again, he saw that it was all over, the phantasm had dissolved, the checkered one had vanished, and with that the blunt needle had popped out of his heart. |
| - Фу ты черт! - воскликнул редактор, - ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюцинации было, - он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала тревога, и руки дрожали. | 'Pah, the devil!' exclaimed the editor. 'YOU know, Ivan, I nearly had heatstroke just now! There was even something like a hallucination . ..' He attempted to smile, but alarm still jumped in his eyes and his hands trembled. |
| Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро: "Ну-с, итак..." - повел речь, прерванную питьем абрикосовой. | However, he gradually calmed down, fanned himself with his handkerchief and, having said rather cheerfully: 'Well, and so . . .', went on with the conversation interrupted by their soda-drinking. |
| Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. | This conversation, as was learned afterwards, was about Jesus Christ. The thing was that the editor had commissioned from the poet a long anti-religious poem for the next issue of his journal. Ivan Nikolaevich had written this poem, and in a very short time, but unfortunately the editor was not at all satisfied with it. Homeless had portrayed the main character of his poem - that is, Jesus - in very dark colours, but nevertheless the whole poem, in the editor's opinion, had to be written over again. And so the editor was now giving the poet something of a lecture on Jesus, with the aim of underscoring the poet's essential error. |
| Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича - изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с | It is hard to say what precisely had let Ivan Nikolaevich down - the descriptive powers of his talent or a total unfamiliarity with the |
| вопросом, по которому он писал, - но Иисус в него получился ну совершенно как живой, некогда существовавший Иисус, только правда снабженный всеми отрицательными чертами Иисус. | question he was writing about - but his Jesus came out, well, completely alive, the once-existing Jesus, though, true, a Jesus furnished with all negative features. |
| Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем - простые выдумки, самый обыкновенный миф. | Now, Berlioz wanted to prove to the poet that the main thing was not how Jesus was, good or bad, but that this same Jesus, as a person, simply never existed in the world, and all the stories about him were mere fiction, the most ordinary mythology. |
| Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень умело указывал в своей речи на древних историков, например, на знаменитого Филона Александрийского, на блестяще образованного Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших о существовании Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й книге, в главе 44-й знаменитых Тацитовых "Анналов", где говорится о казни Иисуса, -есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка. | It must be noted that the editor was a well-read man and in his conversation very skilfully pointed to ancient historians - for instance, the famous Philo of Alexandria[6] and the brilliantly educated Flavius Josephus[7] - who never said a word about the existence of Jesus. Displaying a solid erudition, Mikhail Alexandrovich also informed the poet, among other things, that the passage in the fifteenth book of Tacitus's famous Annals, the forty-fourth chapter, where mention is made of the execution of Jesus, was nothing but a later spurious interpolation. |
| Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось новостью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на него свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовую воду. | The poet, for whom everything the editor was telling him was new, listened attentively to Mikhail Alexandrovich, fixing his pert green eyes on him, and merely hiccuped from time to time, cursing the apricot soda under his breath. |
| - Нет ни одной восточной религии, -говорил Берлиоз, - в которой, как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор... | ‘There's not a single Eastern religion,' Berlioz was saying, 'in which, as a rule, an immaculate virgin did not give birth to a god. And in just the same way, without inventing anything new, the Christians created their Jesus, who in fact never lived. It's on this that the main emphasis should be placed . . .' |
| Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, - поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного | Berlioz's high tenor rang out in the deserted walk, and as Mikhail Alexandrovich went deeper into the maze, which only a highly educated man can go into without risking a broken neck, the poet learned more and more interesting and useful things about the Egyptian Osiris,[9] a benevolent god and the son of Heaven and Earth, and about the |
| бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике. | Phoenician god Tammoz,[10] and about Marduk," and even about a lesser known, terrible god, Vitzliputzli,'[2] once greatly venerated by the Aztecs in Mexico. |
| И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек. | And just at the moment when Mikhail Alexandrovich was telling the poet how the Aztecs used to fashion figurines of Vitzli-putzli out of dough - the first man appeared in the walk. |
| Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. | Afterwards, when, frankly speaking, it was already too late, various institutions presented reports describing this man. A comparison of them cannot but cause amazement. |
| Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй - что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было. | Thus, the first of them said that the man was short, had gold teeth, and limped on his right leg. The second, that the man was enormously tall, had platinum crowns, and limped on his left leg. The third laconically averred that the man had no distinguishing marks. |
| Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится. | It must be acknowledged that none of these reports is of any value. |
| Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой - золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду - лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом - иностранец. | First of all, the man described did not limp on any leg, and was neither short nor enormous, but simply tall. As for his teeth, he had platinum crowns on the left side and gold on the right. He was wearing an expensive grey suit and imported shoes of a matching colour. His grey beret was cocked rakishly over one ear; under his arm 1-e carried a stick with a black knob shaped like a poodle's head.[13] He looked to be a little over forty. Mouth somehow twisted. Clean-shaven. Dark-haired. Right eye black, left - for some reason - green. Dark eyebrows, but one higher than the other. In short, a foreigner.[14] |
| Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей. | Having passed by the bench on which the editor and the poet were placed, the foreigner gave them a sidelong look, stopped, and suddenly sat down on the next bench, two steps away from the friends. |
| "Немец", - подумал Берлиоз. | 'A German . . .' thought Berlioz. |
| "Англичанин, - подумал Бездомный, - ишь, | 'An Englishman . . .' thought Homeless. 'My, |
| и не жарко ему в перчатках". | he must be hot in those gloves.' |
| А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало. | And the foreigner gazed around at the tall buildings that rectangularly framed the pond, making it obvious that he was seeing the place for the first time and that it interested him. |
| Он остановил взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки. | He rested his glance on the upper floors, where the glass dazzlinglv reflected the broken-up sun which was for ever departing from Mikhail Alexandrovich, then shifted it lower down to where the windows were beginning to darken before evening, smiled condescendingly at something, narrowed his eyes, put his hands on the knob and his chin on his hands. |
| - Ты, Иван, - говорил Берлиоз, - очень хорошо и сатирически изобразил, например, рождение Иисуса, сына божия, но соль-то в том, что еще до Иисуса родился целый ряд сынов божиих, как, скажем, феникийский Адонис, фригийский Аттис, персидский Митра, коротко же говоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо, чтоб ты, вместо рождения или, предпложим, прихода волхвов, изобразил бы нелепые слухи об этом приходе... | 'For instance, Ivan,' Berlioz was saying, 'you portrayed the birth of Jesus, the son of God, very well and satirically, but the gist of it is that a whole series of sons of God were born before Jesus, like, say, the Phoenician Adonis, [15] the Phrygian Atris,[16] the Persian Mithras.[17] And, to put it briefly, not one of them was born or ever existed, Jesus included, and what's necessary is that, instead of portraying his birth or, suppose, the coming of the Magi,'[8] you portray the absurd rumours of their coming. |
| А то выходит по твоему рассказу, что он действительно родился!.. | Otherwise it follows from your story that he really was born! . . .' |
| Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям. | Here Homeless made an attempt to stop his painful hiccuping by holding his breath, which caused him to hiccup more painfully and loudly, and at that same moment Berlioz interrupted his speech, because the foreigner suddenly got up and walked towards the writers. |
| Те поглядели на него удивленно. | They looked at him in surprise. |
| - Извините меня, пожалуйста, - заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, - что я, не будучи знаком, позволяю себе... но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что... | 'Excuse me, please,' the approaching man began speaking, with a foreign accent but without distorting the words, 'if, not being your acquaintance, I allow myself... but the subject of your learned conversation is so interesting that...' |
| Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться. | Here he politely took off his beret, and the friends had nothing left but to stand up and make their bows. |
| "Нет, скорее француз..." - подумал Берлиоз. | 'No, rather a Frenchman .. .' thought Berlioz. |
| "Поляк?.." - подумал Бездомный. | 'A Pole? . . .' thought Homeless. |
| Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а... как бы выразиться... заинтересовал, что ли. | It must be added that from his first words the foreigner made a repellent impression on the poet, but Berlioz rather liked him - that is, not liked but ... how to put it ... was interested, or whatever. |
| - Разрешите мне присесть? - вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор. - Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? - спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз. | 'May I sit down?' the foreigner asked politely, and the friends somehow involuntarily moved apart; the foreigner adroidy sat down between them and at once entered into the conversation: 'Unless I heard wrong, you were pleased to say that Jesus never existed?' the foreigner asked, turning his green left eye to Berlioz. |
| - Нет, вы не ослышались, - учтиво ответил Берлиоз, - именно это я и говорил. | 'No, you did not hear wrong,' Berlioz replied courteously, 'that is precisely what I was saying.' |
| - Ах, как интересно! - воскликнул иностранец. | 'Ah, how interesting!' exclaimed the foreigner. |
| "А какого черта ему надо?" - подумал Бездомный и нахмурился. | 'What the devil does he want?' thought Homeless, frowning. |
| - А вы соглашались с вашим собеседником?- осведомился неизвестный, повернувшись вправо к Бездомному. | 'And you were agreeing with your interlocutor?' inquired the stranger, turning to Homeless on his right. |
| - На все сто! - подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально. | 'A hundred per cent!' confirmed the man, who was fond of whimsical and figurative expressions. |
| - Изумительно! - воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: - Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога? - он сделал испуганные глаза и прибавил: - Клянусь, я никому не скажу. | 'Amazing!' exclaimed the uninvited interlocutor and, casting a thievish glance around and muffling his low voice for some reason, he said: 'Forgive my importunity, but, as I understand, along with everything else, you also do not believe in God?' he made frightened eyes and added: 'I swear I won't tell anyone!' |
| - Да, мы не верим в бога, - чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. - Но об этом можно говорить совершенно свободно. | 'No, we don't believe in God,' Berlioz replied, smiling slightly at the foreign tourist's fright, but we can speak of it quite freely.' |
| Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства: | The foreigner sat back on the bench and asked, even with a slight shriek of curiosity: |
| - Вы - атеисты?! | 'You are - atheists?!' |
| - Да, мы - атеисты, - улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: "Вот прицепился, заграничный гусь!" | ‘Yes, we're atheists,' Berlioz smilingly replied, and Homeless thought, getting angry: 'Latched on to us, the foreign goose!' |
| - Ох, какая прелесть! - вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора. | 'Oh, how lovely!' the astonishing foreigner cried out and began swivelling his head, looking from one writer to the other. |
| - В нашей стране атеизм никого не удивляет, - дипломатически вежливо сказал Берлиоз, - большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге. | 'In our country atheism does not surprise anyone,' Berlioz said with diplomatic politeness. 'The majority of our population consciously and long ago ceased believing in the fairytales about God.' |
| Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом такие слова: | Here the foreigner pulled the following stunt: he got up and shook the amazed editor's hand, accompanying it with these words: |
| - Позвольте вас поблагодарить от всей души! | 'Allow me to thank you with all my heart!' |
| - За что это вы его благодарите? - заморгав, осведомился Бездомный. | 'What are you thanking him for?' Homeless inquired, blinking. |
| - За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, - многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак. | 'For some very important information, which is of great interest to me as a traveller,' the outlandish fellow explained, raising his finger significantly. |
| Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту. | The important information apparendy had indeed produced a strong impression on the traveller, because he passed his frightened glance over the buildings, as if afraid of seeing an atheist in every window. |
| "Нет, он не англичанин... " - подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: "Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!" - и опять нахмурился. | 'No, he's not an Englishman ...' thought Berlioz, and Homeless thought: 'Where'd he pick up his Russian, that's the interesting thing!' and frowned again. |
| - Но, позвольте вас спросить, - после тревожного раздумья заговорил заграничный гость, - как же быть с доказательствами бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять? | 'But, allow me to ask you,' the foreign visitor spoke after some anxious reflection, 'what, then, about the proofs of God's existence, of which, as is known, there are exactly five?' |
| - Увы! - с сожалением ответил Берлиоз, -ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования бога быть не может. | 'Alas!' Berlioz said with regret. 'Not one of these proofs is worth anything, and mankind shelved them long ago. You must agree that in the realm of reason there can be no proof of God's existence.' |
| - Браво! - вскричал иностранец, - браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство! | 'Bravo!' cried the foreigner. 'Bravo! You have perfectly repeated restless old Immanuel's[19] thought in this regard. But here's the hitch: he roundly demolished all five proofs, and then, as if mocking himself, constructed a sixth of his own.' |
| - Доказательство Канта, - тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, - также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством. | 'Kant's proof,' the learned editor objected with a subtle smile, 'is equally unconvincing. Not for nothing did Schiller say that the Kantian reasoning on this question can satisfy only slaves, and Strauss simply laughed at this proof.' |
| Берлиоз говорил, а сам в это время думал: "Но, все-таки, кто же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?" | Berlioz spoke, thinking all the while: 'But, anyhow, who is he? And why does he speak Russian so well?' |
| - Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! -совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич. | ‘They ought to take this Kant and give him a three-year stretch in Solovki[22] for such proofs!' Ivan Nikolaevich plumped quite unexpectedly. |
| - Иван! - сконфузившись, шепнул Берлиоз. | 'Ivan!' Berlioz whispered, embarrassed. |
| Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг. | But the suggestion of sending Kant to Solovki not only did not shock the foreigner, but even sent him into raptures. |
| - Именно, именно, - закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, засверкал, - ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: "Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут". | 'Precisely, precisely,' he cried, and his green left eye, turned to Berlioz, flashed. 'Just the place for him! Didn't I tell him that time at breakfast: "As you will, Professor, but what you've thought up doesn't hang together. It's clever, maybe, but mighty unclear. You'll be laughed at."' |
| Берлиоз выпучил глаза. "За завтраком... Канту?.. Что это он плетет?" - подумал он. | Berlioz goggled his eyes. 'At breakfast... to Kant? . . . What is this drivel?' he thought. |
| - Но, - продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту,- отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас! | 'But,' the outlander went on, unembarrassed by Berlioz's amazement and addressing the poet, 'sending him to Solovki is unfeasible, for the simple reason that he has been abiding for over a hundred years now in places considerably more remote than Solovki, and to extract him from there is in no way possible, I assure you.' |
| - А жаль! - отозвался задира-поэт. | 'Too bad!' the feisty poet responded. |
| - И мне жаль! - подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал: - Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога | 'Yes, too bad!' the stranger agreed, his eye flashing, and went on: 'But here is a question that is troubling me: if there is no God, then, |
| нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле? | one may ask, who governs human life and, in general, the whole order of things on earth?' |
| - Сам человек и управляет, - поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос. | 'Man governs it himself,' Homeless angrily hastened to reply to this admittedly none-too-clear question. |
| - Виноват, - мягко отозвался неизвестный,- для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, - тут неизвестный повернулся к Берлиозу, - вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас... кхе... кхе... саркома легкого... | 'Pardon me,' the stranger responded gently, 'but in order to govern, one needs, after all, to have a precise plan for a certain, at least somewhat decent, length of time. Allow me to ask you, then, how can man govern, if he is not only deprived of the opportunity of making a plan for at least some ridiculously short period -well, say, a thousand years - but cannot even vouch for his own tomorrow? 'And in fact,' here the stranger turned to Berlioz, 'imagine that you, for instance, start governing, giving orders to others and yourself, generally, so to speak, acquire a taste for it, and suddenly you get ...hem ... hem ... lung cancer ...' |
| - тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, - да, саркома, - жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, - и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье- совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. | - here the foreigner smiled sweetly, and if the thought of lung cancer gave him pleasure -'yes, cancer' - narrowing his eyes like a cat, he repeated the sonorous word - 'and so your governing is over! 'You are no longer interested in anyone's fate but your own. Your family starts lying to you. Feeling that something is wrong, you rush to learned doctors, then to quacks, and sometimes to fortune-tellers as well. Like the first, so the second and third are completely senseless, as you understand. And it all ends tragically: a man who still recently thought he was governing something, suddenly winds up lying motionless in a wooden box, and the people around him, seeing that the man lying there is no longer good for anything, burn him in an oven. |
| А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, - тут иностранец прищурился на Берлиоза, -пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, так как неизвестно почему вдруг возьмет - поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, | 'And sometimes it's worse stilname = "note" the man has just decided to go to Kislovodsk' - here the foreigner squinted at Berlioz - 'a trifling matter, it seems, but even this he cannot accomplish, because suddenly, no one knows why, he slips and falls under a tram-car! Are you going to say it was he who governed himself that way? |
| что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? - и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком. | Would it not be more correct to think that he was governed by someone else entirely?' And here the unknown man burst into a strange little laugh. |
| Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. "Он не иностранец! Он не иностранец! - думал он, - он престранный субъект... Но позвольте, кто же он такой?" | Berlioz listened with great attention to the unpleasant story about the cancer and the tram-car, and certain alarming thoughts began to torment him. 'He's not a foreigner .. . he's not a foreigner . ..' he thought, 'he's a most peculiar specimen ... but, excuse me, who is he then?...' |
| - Вы хотите курить, как я вижу? -неожиданно обратился к Бездомному неизвестный, - вы какие предпочитаете? | ‘You'd like to smoke, I see?' the stranger addressed Homeless unexpectedly. "Which kind do you prefer?' |
| - А у вас разные, что ли, есть? - мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились. | 'What, have you got several?' the poet, who had run out of cigarettes, asked glumly. |
| - Какие предпочитаете? - повторил неизвестный. | 'Which do you prefer?' the stranger repeated. |
| - Ну, "Нашу марку", - злобно ответил Бездомный. | 'Okay - Our Brand,' Homeless replied spitefully. |
| Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному: | The unknown man immediately took a cigarette case from his pocket and offered it to Homeless: |
| - "Наша марка". | 'Our Brand . . .' |
| И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно "Наша марка", сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник. | Editor and poet were both struck, not so much by Our Brand precisely turning up in the cigarette case, as by the cigarette case itself. It was of huge size, made of pure gold, and, as it was opened, a diamond triangle flashed white and blue fire on its lid. |
| Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: "Нет, иностранец!", а Бездомный: "Вот черт его возьми! А?" | Here the writers thought differently. Berlioz: 'No, a foreigner!', and Homeless: 'Well, devil take him, eh!...' |
| Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался. | The poet and the owner of the cigarette case lit up, but the non-smoker Berlioz declined. |
| "Надо будет ему возразить так, - решил Берлиоз, - да, человек смертен, никто против этого и не спорит. Но дело в том, что... " | 'I must counter him like this,' Berlioz decided, 'yes, man is mortal, no one disputes that. But the thing is . .. ' |
| Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец: | However, before he managed to utter these words, the foreigner spoke: |
| - Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно | 'Yes, man is mortal, but that would be only half the trouble. The worst of it is that he's |
| смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер. | sometimes unexpectedly mortal - there's the trick! And generally he's unable to say what he's going to do this same evening.' |
| "Какая-то нелепая постановка вопроса..." -помыслил Берлиоз и возразил: | 'What an absurd way of putting the question ...' Berlioz thought and objected: |
| - Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич... | 'Well, there's some exaggeration here. About this same evening I do know more or less certainly. It goes without saying, if a brick should fall on my head on Bronnaya . . ' |
| - Кирпич ни с того ни с сего, -внушительно перебил неизвестный, -никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в каком случае не угрожает. Вы умрете другой смертью. | 'No brick,' the stranger interrupted imposingly, 'will ever fall on anyone's head just out of the blue. In this particular case, I assure you, you are not in danger of that at all. You will die a different death.' |
| - Может быть, вы знаете, какой именно? - с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор, - и скажете мне? | 'Maybe you know what kind precisely?' Berlioz inquired with perfectly natural irony, getting drawn into an utterly absurd conversation. 'And will tell me?' |
| - Охотно, - отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: "Раз, два... Меркурий во втором доме... луна ушла... шесть - несчастье... вечер - семь... " - и громко и радостно объявил: - Вам отрежут голову! | 'Willingly,' the unknown man responded. He looked Berlioz up and down as if he were going to make him a suit, muttered through his teeth something like: 'One, two . . . Mercury in the second house . . . moon gone ... six -disaster . . . evening - seven . . .' then announced loudly and joyfully: 'Your head will be cut off!' |
| Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись: | Homeless goggled his eyes wildly and spitefully at the insouciant stranger, and Berlioz asked, grinning crookedly: |
| - А кто именно? Враги? Интервенты? | 'By whom precisely? Enemies? Interventi oni sts?'[23] |
| - Нет, - ответил собеседник, - русская женщина, комсомолка. | 'No,' replied his interlocutor, 'by a Russian woman, a Komsomol[24 ]girl.' |
| - Гм... - промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, - ну, это, извините, маловероятно. | 'Hm . . .' Berlioz mumbled, vexed at the stranger's little joke, 'well, excuse me, but that's not very likely.' |
| - Прошу и меня извинить, - ответил иностранец, - но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет? | 'And I beg you to excuse me,' the foreigner replied, 'but it's so. Ah, yes, I wanted to ask you, what are you going to do tonight, if it's not a secret?' |
| - Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в | 'It's not a secret. Right now I'll stop by my place on Sadovaya, and then at ten this evening |
| МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем председательствовать. | there will be a meeting at Massolit, and I will chair it.' |
| - Нет, этого быть никак не может, - твердо возразил иностранец. | 'No, that simply cannot be,' the foreigner objected firmly. |
| - Это почему? | 'Why not?' |
| - Потому, - ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, - что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила. Так что заседание не состоится. | 'Because,' the foreigner replied and, narrowing his eyes, looked into the sky, where, anticipating the cool of the evening, black birds were tracing noiselessly, 'Annushka has already bought the sunflower oil, and has not only bought it, but has already spilled it. So the meeting will not take place.' |
| Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание. | Here, quite understandably, silence fell under the lindens. |
| - Простите, - после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на мелющего чепуху иностранца, - при чем здесь подсолнечное масло... и какая Аннушка? | 'Forgive me,' Berlioz spoke after a pause, glancing at the drivel-spouting foreigner, 'but what has sunflower oil got to do with it ... and which Annushka?' |
| - Подсолнечное масло здесь вот при чем, -вдруг заговорил Бездомный, очевидно, решив объявить незванному собеседнику войну, - вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных? | 'Sunflower oil has got this to do with it,' Homeless suddenly spoke, obviously deciding to declare war on the uninvited interlocutor. 'Have you ever happened, citizen, to be in a hospital for the mentally ill?' |
| - Иван!.. - тихо воскликнул Михаил Александрович. | 'Ivan!.. .' Mikhail Alexandrovich exclaimed quietly. |
| Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся. | But the foreigner was not a bit offended and burst into the merriest laughter. |
| - Бывал, бывал и не раз! - вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта, - где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич! | 'I have, I have, and more than once!' he cried out, laughing, but without taking his unlaughing eye off the poet. 'Where haven't I been! Only it's too bad I didn't get around to asking the professor what schizophrenia is. So you will have to find that out from him yourself, Ivan Nikolaevich!' |
| - Откуда вы знаете, как меня зовут? | 'How do you know my name?' |
| - Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? - здесь иностранец вытащил из кармана вчерашний номер "Литературной газеты", и Иван Николаевич увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта. | 'Gracious, Ivan Nikolaevich, who doesn't know you?' Here the foreigner took out of his pocket the previous day's issue of the Literary Gazette, and Ivan Nikolaevich saw his own picture on the very first page and under it his very own verses. But the proof of fame and popularity, which yesterday had delighted the poet, this time did not delight him a bit. |
| - Я извиняюсь, - сказал он, и лицо его потемнело, - вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать. | 'Excuse me,' he said, and his face darkened, 'could you wait one little moment? I want to say a couple of words to my friend.' |
| - О, с удовольствием! - воскликнул неизвестный, - здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу. | 'Oh, with pleasure!' exclaimed the stranger. 'It's so nice here under the lindens, and, by the way, I'm not in any hurry.' |
| - Вот что, Миша, - зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону, - он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет... | 'Listen here, Misha,' the poet whispered, drawing Berlioz aside, 'he's no foreign tourist, he's a spy. A Russian emigre[25] who has crossed back over. Ask for his papers before he gets away...' |
| - Ты думаешь? - встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал: "А ведь он прав!" | 'YOU think so?' Berlioz whispered worriedly, and thought: 'Why, he's right...' |
| - Уж ты мне верь, - засипел ему в ухо поэт,- он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит, - поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал, - идем, задержим его, а то уйдет... | 'Believe me,' the poet rasped into his ear, 'he's pretending to be a fool in order to find out something or other. Just hear how he speaks Russian.' As he spoke, the poet kept glancing sideways, to make sure the stranger did not escape. 'Let's go and detain him, or he'll get away . . .' |
| И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке. | And the poet pulled Berlioz back to the bench by the arm. |
| Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую-то книжечку в темносером переплете, плотный конверт хорошей бумаги и визитную карточку. | The unknown man was not sitting, but was standing near it, holding in his hands some booklet in a dark-grey binding, a sturdy envelope made of good paper, and a visiting card. |
| - Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Москву для консультации, - веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов. | 'Excuse me for having forgotten, in the heat of our dispute, to introduce myself. Here is my card, my passport, and an invitation to come to Moscow for a consultation,' the stranger said weightily, giving both writers a penetrating glance. |
| Те сконфузились. "Черт, все слышал," -подумал Берлиоз и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности. Пока иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово "профессор" и начальную букву фамилии - двойное "В". | They were embarrassed. 'The devil, he heard everything .. .' Berlioz thought, and with a polite gesture indicated that there was no need to show papers. While the foreigner was pushing them at the editor, the poet managed to make out the word 'Professor' printed in foreign type on the card, and the initial letter of the last name - a double 'V' - 'W'. |
| - Очень приятно, - тем временем смущенно бормотал редактор, и иностранец спрятал документы в карман. | 'My pleasure,' the editor meanwhile muttered in embarrassment, and the foreigner put the papers back in his pocket. |
| Отношения таким образом были восстановлены, и все трое снова сели на скамью. | Relations were thus restored, and all three sat down on the bench again. |
| - Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? - спросил Берлиоз. | 'You've been invited here as a consultant. Professor?' asked Berlioz. |
| - Да, консультантом. | 'Yes, as a consultant.' |
| - Вы - немец? - осведомился Бездомный. | "You're German?' Homeless inquired. |
| - Я-то?.. - Переспросил профессор и вдруг задумался. - Да, пожалуй, немец... - сказал он. | 'I? . ..' the professor repeated and suddenly fell to thinking. 'Yes, perhaps I am German .. .' he said. |
| - Вы по-русски здорово говорите, - заметил Бездомный. | 'YOU speak real good Russian,' Homeless observed. |
| - О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, - ответил профессор. | 'Oh, I'm generally a polyglot and know a great number of languages,' the professor replied. |
| - А у вас какая специальность? -осведомился Берлиоз. | 'And what is your field?' Berlioz inquired. |
| - Я - специалист по черной магии. | 'I am a specialist in black magic.' |
| "На тебе!" - стукнуло в голове у Михаила Александровича. | ‘There he goes!...' struck in Mikhail Alexandrovich's head. |
| - И... и вас по этой специальности пригласили к нам? - заикнувшись спросил он. | 'And . .. and you've been invited here in that capacity?' he asked, stammering. |
| - Да, по этой пригласили, - подтвердил профессор и пояснил: - Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, | 'Yes, in that capacity,' the professor confirmed, and explained: 'In a state library here some original manuscripts of the tenth-century necromancer Gerbert of Aurillac[26] have been found. |
| так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист. | So it is necessary for me to sort them out. I am the only specialist in the world.' |
| - А-а! Вы историк? - с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз. | 'Aha! You're a historian?' Berlioz asked with great relief and respect. |
| - Я - историк, - подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: - Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история! | 'I am a historian,' the scholar confirmed, and added with no rhyme or reason: This evening there will be an interesting story at the Ponds!' |
| И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал: | Once again editor and poet were extremely surprised, but the professor beckoned them both to him, and when they leaned towards him, whispered: |
| - Имейте в виду, что Иисус существовал. | 'Bear in mind that Jesus did exist.' |
| - Видите ли, профессор, - принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, - мы | 'You see. Professor,' Berlioz responded with a forced smile, 'we respect your great learning, |
| уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения. | but on this question we hold to a different point of view.' |
| - А не надо никаких точек зрения! -ответил странный профессор, - просто он существовал, и больше ничего. | 'There's no need for any points of view,' the strange professor replied, 'he simply existed, that's all.' |
| - Но требуется же какое-нибудь доказательство... - начал Берлиоз. | 'But there's need for some proof. . .' Berlioz began. |
| - И доказательств никаких не требуется, -ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: - Все просто: в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана... | "There's no need for any proofs,' replied the professor, and he began to speak softly, while his accent for some reason disappeared: 'It's all very simple: In a white cloak with blood-red lining, with the shuffling gait of a cavalryman, early in the morning of the fourteenth day of the spring month of Nisan . . ,'[27] |
| Глава 2. Понтий Пилат | CHAPTER 2. Pontius Pilate |
| В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат. | In a white cloak with blood-red lining, with the shuffling gait of a cavalryman, early in the morning of the fourteenth day of the spring month of Nisan, there came out to the covered colonnade between the two wings of the palace of Herod the Great' the procurator of Judea,[2] Pontius Pilate.[3] |
| Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. | More than anything in the world the procurator hated the smell of rose oil, and now everything foreboded a bad day, because this smell had been pursuing the procurator since dawn. |
| Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и пота от конвоя примешивается проклятая розовая струя. | It seemed to the procurator that a rosy smell exuded from the cypresses and palms in the garden, that the smell of leather trappings and sweat from the convoy was mingled with the cursed rosy flux. |
| От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором в Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивался все тот же жирный розовый дух. | From the outbuildings at the back of the palace, where the first cohort of the Twelfth Lightning legion,[4] which had come to Yershalaim[5 ]with the procurator, was quartered, a whiff of smoke reached the colonnade across the upper terrace of the palace, and this slightly acrid smoke, which testified that the centuries' mess cooks had begun to prepare dinner, was mingled with the same thick rosy scent. |
| "О боги, боги, за что вы наказываете меня? Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой". | 'Oh, gods, gods, why do you punish me? . . . Yes, no doubt, this is it, this is it again, the invincible, terrible illness . .. hemicrania, when half of the head aches . . . there's no remedy for it, no escape ... I'll try not to move my head . . .' |
| На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону. | On the mosaic floor by the fountain a chair was already prepared, and the procurator, without looking at anyone, sat in it and reached his hand out to one side. |
| Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил: | His secretary deferentially placed a sheet of parchment in this hand. Unable to suppress a painful grimace, the procurator ran a cursory, sidelong glance over the writing, returned the parchment to the secretary, and said with difficulty: |
| - Подследственный из Г алилеи? К тетрарху дело посылали? | "The accused is from Galilee?[6] Was the case sent to the tetrarch?' |
| - Да, прокуратор, - ответил секретарь. | 'Yes, Procurator,' replied the secretary. |
| - Что же он? | 'And what then?' |
| - Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на ваше утверждение, - объяснил секретарь. | 'He refused to make a decision on the case and sent the Sanhedrin's[7 ]death sentence to you for confirmation,' the secretary explained. |
| Прокуратор дернул щекой и сказал тихо: | The procurator twitched his cheek and said quietly: |
| - Приведите обвиняемого. | 'Bring in the accused.' |
| И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта -ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора. | And at once two legionaries brought a man of about twenty-seven from the garden terrace to the balcony under the columns and stood him before the procurator's chair. The man was dressed in an old and torn light-blue chiton. His head was covered by a white cloth with a leather band around the forehead, and his hands were bound behind his back. Under the man's left eye there was a large bruise, in the corner of his mouth a cut caked with blood. The man gazed at the procurator with anxious curiosity. |
| Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски: | The latter paused, then asked quietly in Aramaic:[8] |
| - Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм? | 'So it was you who incited the people to destroy the temple of Yershalaim?'[9] |
| Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть | The procurator sat as if made of stone while he spoke, and only his lips moved slighdy as he |
| при произнесении слов. | pronounced the words. |
| Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой. | The procurator was as if made of stone because he was afraid to move his head, aflame with infernal pain. |
| Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить: | The man with bound hands leaned forward somewhat and began to speak: |
| - Добрый человек! Поверь мне... | 'Good man! Believe me . ..' |
| Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его: | But the procurator, motionless as before and not raising his voice in the least, straight away interrupted him: |
| - Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, - и так же монотонно прибавил: - Кентуриона Крысобоя ко мне. | 'Is it me that you are calling a good man? You are mistaken. It is whispered about me in Yershalaim that I am a fierce monster, and that is perfectly correct.' And he added in the same monotone: 'Bring the centurion Ratslayer.' |
| Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион пепвой кентурии Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором. | It seemed to everyone that it became darker on the balcony when the centurion of the first century. Mark, nicknamed Ratslayer, presented himself before the procurator. |
| Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце. | Ratslayer was a head taller than the tallest soldier of the legion and so broad in the shoulders that he completely blocked out the still low sun. |
| Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни: | The procurator addressed the centurion in Latin: |
| - Преступник называет меня "добрый человек". Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить. | 'The criminal calls me "good man". Take him outside for a moment, explain to him how I ought to be spoken to. But no maiming.' |
| И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним. | And everyone except the motionless procurator followed Mark Ratslayer with their eyes as he motioned to the arrested man, indicating that he should go with him. |
| Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы. | Everyone generally followed Ratslayer with their eyes wherever he appeared, because of his height, and those who were seeing him for the first time also because the centurion's face was disfigured: his nose had once been smashed by a blow from a Germanic club. |
| Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в | Mark's heavy boots thudded across the mosaic, the bound man noiselessly went out with him, complete silence fell in the colonnade, and one |
| колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане. | could hear pigeons cooing on the garden terrace near the balcony and water singing an intricate, pleasant song in the fountain. |
| Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет. | The procurator would have liked to get up, put his temple under the spout, and stay standing that way. But he knew that even that would not help him. |
| Выведя арестованного из-под колонн в сад. Крысобой вынул из рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились. | Having brought the arrested man from under the columns out to the garden, Ratslayer took a whip from the hands of a legionary who was standing at the foot of a bronze statue and, swinging easily, struck the arrested man across the shoulders. The centurion's movement was casual and light, yet the bound man instantly collapsed on the ground as if his legs had been cut from under him; he gasped for air, the colour drained from his face, and his eyes went vacant. |
| Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова: | With his left hand only, Mark heaved the fallen man into the air like an empty sack, set him on his feet, and spoke nasally, in poorly pronounced Aramaic: |
| - Римского прокуратора называть - игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя? | ‘The Roman procurator is called Hegemon.[10] Use no other words. Stand at attention. Do you understand me, or do I hit you?' |
| Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло: | The arrested man swayed, but got hold of himself, his colour returned, he caught his breath and answered hoarsely: |
| - Я понял тебя. Не бей меня. | ‘I understand. Don't beat me.' |
| Через минуту он вновь стоял перед прокуратором. | A moment later he was again standing before the procurator. |
| Прозвучал тусклый больной голос: | A lustreless, sick voice sounded: |
| - Имя? | 'Name?' |
| - Мое? - торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева. | 'Mine?' the arrested man hastily responded, his whole being expressing a readiness to answer sensibly, without provoking further wrath. |
| Прокуратор сказал негромко: | The procurator said softly: |
| - Мое - мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое. | 'I know my own. Don't pretend to be stupider than you are. Yours.' |
| - Иешуа, - поспешно ответил арестант. | 'Yeshua,'" the prisoner replied promptly. |
| - Прозвище есть? | 'Any surname?' |
| - Га-Ноцри. | 'Ha-Nozri.' |
| - Откуда ты родом? | 'Where do you come from?' |
| - Из города Гамалы, - ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала. | The town of Gamala,'[12] replied the prisoner, indicating with his head that there, somewhere far off to his right, in the north, was the town of Gamala. |
| - Кто ты по крови? | 'Who are you by blood?' |
| - Я точно не знаю, - живо ответил арестованный, - я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец... | 'I don't know exactly,' the arrested man replied animatedly, 'I don't remember my parents. I was told that my father was a Syrian . . .' |
| - Где ты живешь постоянно? | "Where is your permanent residence?' |
| - У меня нет постоянного жилища, -застенчиво ответил арестант, - я путешествую из города в город. | 'I have no permanent home,' the prisoner answered shyly, 'I travel from town to town.' |
| - Это можно выразить короче, одним словом - бродяга, - сказал прокуратор и спросил: - Родные есть? | ‘That can be put more briefly, in a word - a vagrant,' the procurator said, and asked: 'Any family?' |
| - Нет никого. Я один в мире. | ‘None. I'm alone in the world.' |
| - Знаешь ли грамоту? | 'Can you read and write?' |
| - Да. | 'Yes.' |
| - Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского? | 'Do you know any language besides Aramaic?' |
| - Знаю. Греческий. | 'Yes. Greek.' |
| Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым. | A swollen eyelid rose, an eye clouded with suffering fixed the arrested man. The other eye remained shut. |
| Пилат заговорил по-гречески: | Pilate spoke in Greek. |
| - Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ? | 'So it was you who was going to destroy the temple building and called on the people to do that?' |
| Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески: | Here the prisoner again became animated, his eyes ceased to show fear, and he spoke in Greek: |
| - Я, доб... - тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, - я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие. | 'Never, goo .. .' Here terror flashed in the prisoner's eyes, because he had nearly made a slip. 'Never, Hegemon, never in my life was I going to destroy the temple building, nor did I incite anyone to this senseless act.' |
| Удивление выразилось на лице секретаря, | Surprise showed on the face of the secretary, |
| сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту. | hunched over a low table and writing down the testimony. He raised his head, but immediately bent it to the parchment again. |
| - Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, -говорил монотонно прокуратор, - а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди. | 'All sorts of people gather in this town for the feast. Among them there are magicians, astrologers, diviners and murderers,' the procurator spoke in monotone, 'and occasionally also liars. You, for instance, are a liar. It is written clearly: "Incited to destroy the temple". People have testified to it.' |
| - Эти добрые люди, - заговорил арестант и, торопливо прибавив: - игемон, -продолжал: - ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной. | ‘These good people,' the prisoner spoke and, hastily adding 'Hegemon', went on: '... haven't any learning and have confused everything I told them. Generally, I'm beginning to be afraid that this confusion may go on for a very long time. And all because he writes down the things I say incorrectly.' |
| Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта. | Silence fell. By now both sick eyes rested heavily on the prisoner. |
| - Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, - произнес Пилат мягко и монотонно, - за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить. | 'I repeat to you, but for the last time, stop pretending that you're a madman, robber,' Pilate said softly and monotonously, 'there's not much written in your record, but what there is is enough to hang you.' |
| - Нет, нет, игемон, - весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный,- ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал. | 'No, no, Hegemon,' the arrested man said, straining all over in his wish to convince, 'there's one with a goatskin parchment who follows me, follows me and keeps writing all the time. But once I peeked into this parchment and was horrified. I said decidedly nothing of what's written there. I implored him: "Burn your parchment, I beg you!" But he tore it out of my hands and ran away.' |
| - Кто такой? - брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой. | 'Who is that?' Pilate asked squeamishly and touched his temple with his hand. |
| - Левий Матвей, - охотно объяснил арестант, - он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, - тут арестант усмехнулся, - я лично не вижу | 'Matthew Levi,'[13] the prisoner explained willingly. 'He used to be a tax collector, and I first met him on the road in Bethphage,'[4] where a fig grove juts out at an angle, and I got to talking with him. He treated me hostilely at first and even insulted me - that is, thought he insulted me - by calling me a dog.' Here the prisoner smiled. 'I personally see nothing bad about this animal, that I should be offended by |
| ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово... | this word . . .' |
| Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора. | The secretary stopped writing and stealthily cast a surprised glance, not at the arrested man, but at the procurator. |
| - ...однако, послушав меня, он стал смягчаться, - продолжал Иешуа, - наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать... | '. . . However, after listening to me, he began to soften,' Yeshua went on, 'finally threw the money down in the road and said he would go journeying with me . . .' |
| Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю: | Pilate grinned with one cheek, baring yellow teeth, and said, turning his whole body towards the secretary: |
| - О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу! | 'Oh, city of Yershalaim! What does one not hear in it! A tax collector, do you hear, threw money down in the road!' |
| Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата. | Not knowing how to reply to that, the secretary found it necessary to repeat Pilate's smile. |
| - А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, - объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: - И с тех пор он стал моим спутником. | 'He said that henceforth money had become hateful to him,' Yeshua explained Matthew Levi's strange action and added: 'And since then he has been my companion.' |
| Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: "Повесить его". Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора. | His teeth still bared, the procurator glanced at the arrested man, then at the sun, steadily rising over the equestrian statues of the hippodrome, which lay far below to the right, and suddenly, in some sickening anguish, thought that the simplest thing would be to drive this strange robber off the balcony by uttering just two words: 'Hang him.' To drive the convoy away as well, to leave the colonnade, go into the palace, order the room darkened, collapse on the bed, send for cold water, call in a plaintive voice for his dog Banga, and complain to him about the hemicrania. And the thought of poison suddenly flashed temptingly in the procurator's sick head. |
| Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать. | He gazed with dull eyes at the arrested man and was silent for a time, painfully trying to remember why there stood before him in the pitiless morning sunlight of Yershalaim this prisoner with his face disfigured by beating, and what other utterly unnecessary questions he had to ask him. |
| - Левий Матвей? - хриплым голосом | 'Matthew Levi?' the sick man asked in a hoarse |
| спросил больной и закрыл глаза. | voice and closed his eyes. |
| - Да, Левий Матвей, - донесся до него высокий, мучающий его голос. | 'Yes, Matthew Levi,' the high, tormenting voice came to him. |
| - А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре? | 'And what was it in any case that you said about the temple to the crowd in the bazaar?' |
| Голос отвечавшего, казалось, колол Пилату в висок, был невыразимо мучителен, и этот голос говорил: | The responding voice seemed to stab at Pilate's temple, was inexpressibly painful, and this voice was saying: |
| - Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее. | 'I said, Hegemon, that the temple of the old faith would fall and a new temple of truth would be built. I said it that way so as to make it more understandable.' |
| - Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина? | 'And why did you stir up the people in the bazaar, you vagrant, talking about the truth, of which you have no notion? What is truth?'[15] |
| И тут прокуратор подумал: "О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. "Яду мне, яду!" | And here the procurator thought: 'Oh, my gods! I'm asking him about something unnecessary at a trial... my reason no longer serves me . . .' And again he pictured a cup of dark liquid. 'Poison, bring me poison . . .' |
| И вновь он услышал голос: | And again he heard the voice: |
| - Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. | ‘The truth is, first of all, that your head aches, and aches so badly that you're having fainthearted thoughts of death. You're not only unable to speak to me, but it is even hard for you to look at me. |
| И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет. | And I am now your unwilling torturer, which upsets me. You can't even think about anything and only dream that your dog should come, apparently the one being you are attached to. But your suffering will soon be over, your headache will go away.' |
| Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова. | The secretary goggled his eyes at the prisoner and stopped writing in mid-word. |
| Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца. | Pilate raised his tormented eyes to the prisoner and saw that the sun already stood quite high over the hippodrome, that a ray had penetrated the colonnade and was stealing towards Yeshua's worn sandals, and that the man was trying to step out of the sun's way. |
| Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом | Here the procurator rose from his chair, clutched his head with his hands, and his |
| лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло. | yellowish, shaven face expressed dread. But he instantly suppressed it with his will and lowered himself into his chair again. |
| Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова. | The prisoner meanwhile continued his speech, but the secretary was no longer writing it down, and only stretched his neck like a goose, trying not to let drop a single word. |
| - Ну вот, все и кончилось, - говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, - и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, -арестант повернулся, прищурился на солнце, - позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека. | 'Well, there, it's all over,' the arrested man said, glancing benevolently at Pilate, 'and I'm extremely glad of it. I'd advise you, Hegemon, to leave the palace for a while and go for a stroll somewhere in the vicinity - say, in the gardens on the Mount of Olives.[16] A storm will come . . .' the prisoner turned, narrowing his eyes at the sun,'... later on, towards evening. A stroll would do you much good, and I would be glad to accompany you. Certain new thoughts have occurred to me, which I think you might find interesting, and I'd willingly share them with you, the more so as you give the impression of being a very intelligent man.' |
| Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол. | The secretary turned deathly pale and dropped the scroll on the floor. |
| - Беда в том, - продолжал никем не останавливаемый связанный, - что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, - и тут говорящий позволил себе улыбнуться. | 'The trouble is,' the bound man went on, not stopped by anyone, 'that you are too closed off and have definitively lost faith in people. You must agree, one can't place all one's affection in a dog. Your life is impoverished, Hegemon.' And here the speaker allowed himself to smile. |
| Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить. | The secretary now thought of only one thing, whether to believe his ears or not. He had to believe. |
| Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора. | Then he tried to imagine precisely what whimsical form the wrath of the hot-tempered procurator would take at this unheard-of impudence from the prisoner. And this the secretary was unable to imagine, though he knew the procurator well. |
| Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос прокуратора, по-латыни сказавшего: | Then came the cracked, hoarse voice of the procurator, who said in Latin: |
| - Развяжите ему руки. | 'Unbind his hands.' |
| Один из конвойных легионеров стукнул | One of the convoy legionaries rapped with his |
| копьем, передал его другому, подошел и снял веревки с арестанта. Секретарь поднял свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться. | spear, handed it to another, went over and took the ropes off the prisoner. The secretary picked up his scroll, having decided to record nothing for now, and to be surprised at nothing. |
| - Сознайся, - тихо по-гречески спросил Пилат, - ты великий врач? | 'Admit,' Pilate asked softly in Greek, 'that you are a great physician?' |
| - Нет, прокуратор, я не врач, - ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки. | 'No, Procurator, I am not a physician,' the prisoner replied, delightedly rubbing a crimped and swollen purple wrist. |
| Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры. | Scowling deeply, Pilate bored the prisoner with his eyes, and these eyes were no longer dull, but flashed with sparks familiar to all. |
| - Я не спросил тебя, - сказал Пилат, - ты, может быть, знаешь и латинский язык? | 'I didn't ask you,' Pilate said, 'maybe you also know Latin?' |
| - Да, знаю, - ответил арестант. | 'Yes, I do,' the prisoner replied. |
| Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни: | Colour came to Pilate's yellowish cheeks, and he asked in Latin: |
| - Как ты узнал, что я хотел позвать собаку? | 'How did you know I wanted to call my dog?' |
| - Это очень просто, - ответил арестант по-латыни, - ты водил рукой по воздуху, -арестант повторил жест Пилата, - как будто хотел погладить, и губы... | 'It's very simple,' the prisoner replied in Latin.'YOU were moving your hand in the air' - andthe prisoner repeated Pilate's gesture - 'as ifyou wanted to stroke something, and your lips .1 |
| - Да, - сказал Пилат. | 'Yes,' said Pilate. |
| Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески: | There was silence. Then Pilate asked a question in Greek: |
| - Итак, ты врач? | 'And so, you are a physician?' |
| - Нет, нет, - живо ответил арестант, -поверь мне, я не врач. | 'No, no,' the prisoner replied animatedly, 'believe me, I'm not a physician.' |
| - Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить... или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм? | ‘Very well, then, if you want to keep it a secret, do so. It has no direct bearing on the case. So you maintain that you did not incite anyone to destroy ... or set fire to, or in any other way demolish the temple?' |
| - Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного? | 'I repeat, I did not incite anyone to such acts, Hegemon. Do I look like a halfwit?' |
| - О да, ты не похож на слабоумного, - тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, - так поклянись, что этого не было. | 'Oh, no, you don't look like a halfwit,' the procurator replied quietly and smiled some strange smile. 'Swear, man, that it wasn't so.' |
| - Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? -спросил, очень оживившись, развязанный. | 'By what do you want me to swear?' the unbound man asked, very animated. |
| - Ну, хотя бы жизнью твоею, - ответил прокуратор, - ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это! | 'Well, let's say, by your life,' the procurator replied. 'It's high time you swore by it, since it's hanging by a hair, I can tell you.' |
| - Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? - спросил арестант, - если это так, ты очень ошибаешься. | 'You don't think it was you who hung it, Hegemon?' the prisoner asked. 'If so, you are very mistaken.' |
| Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы: | Pilate gave a start and replied through his teeth: |
| - Я могу перерезать этот волосок. | 'I can cut that hair.' |
| - И в этом ты ошибаешься, - светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, - согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил? | 'In that, too, you are mistaken,' the prisoner retorted, smiling brightly and shielding himself from the sun with his hand. 'YOU must agree that surely only he who hung it can cut the hair?' |
| - Так, так, - улыбнувшись, сказал Пилат, -теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку?- тут прокуратор указал на свиток пергамента. | 'So, so,' Pilate said, smiling, 'now I have no doubts that the idle loafers of Yershalaim followed at your heels. I don't know who hung such a tongue on you, but he hung it well. Incidentally, tell me, is it true that you entered Yershalaim by the Susa gate[17] riding on an ass,[18 ]accompanied by a crowd of riff-raff who shouted greetings to you as some kind of prophet?' Here the procurator pointed to the parchment scroll. |
| Арестант недоуменно поглядел на прокуратора. | The prisoner glanced at the procurator in perplexity. |
| - У меня и осла-то никакого нет, игемон, -сказал он. - Пришел я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал. | 'I don't even have an ass, Hegemon,' he said. 'I did enter Yershalaim by the Susa gate, but on foot, accompanied only by Matthew Levi, and no one shouted anything to me, because no one in Yershalaim knew me then.' |
| - Не знаешь ли ты таких, - продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, - некоего Дисмаса, другого - Гестаса и третьего -Вар-раввана? | 'Do you happen to know,' Pilate continued without taking his eyes off the prisoner, 'such men as a certain Dysmas, another named Gestas, and a third named Bar-Rabban?'[19] |
| - Этих добрых людей я не знаю, - ответил арестант. | 'I do not know these good people,' the prisoner replied. |
| - Правда? | ‘Truly?' |
| - Правда. | ‘Truly.' |
| - А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова "добрые люди"? Ты | 'And now tell me, why is it that you use the words "good people" all the time? Do you call |
| всех, что ли, так называешь? | everyone that, or what?' |
| - Всех, - ответил арестант, - злых людей нет на свете. | 'Everyone,' the prisoner replied. There are no evil people in the world.' |
| - Впервые слышу об этом, - сказал Пилат, усмехнувшись, - но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, - обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: - В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом? | ‘The first I hear of it,' Pilate said, grinning. 'But perhaps I know too little of life! .. . You needn't record any more,' he addressed the secretary, who had not recorded anything anyway, and went on talking with the prisoner. 'YOU read that in some Greek book?' |
| - Нет, я своим умом дошел до этого. | 'No, I figured it out for myself.' |
| - И ты проповедуешь это? | 'And you preach it?' |
| - Да. | 'Yes.' |
| - А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, - он - добрый? | 'But take, for instance, the centurion Mark, the one known as Ratslayer - is he good?' |
| - Да, - ответил арестант, - он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил. | 'Yes,' replied the prisoner. True, he's an unhappy man. Since the good people disfigured him, he has become cruel and hard. I'd be curious to know who maimed him.' |
| - Охотно могу сообщить это, - отозвался Пилат, - ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, - тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев. | 'I can willingly tell you that,' Pilate responded, 'for I was a witness to it. The good people fell on him like dogs on a bear. There were Germans fastened on his neck, his arms, his legs. The infantry maniple was encircled, and if one flank hadn't been cut by a cavalry turm, of which I was the commander - you, philosopher, would not have had the chance to speak with the Ratslayer. That was at the battle of Idistaviso,[20] in the Valley of the Virgins.' |
| - Если бы с ним поговорить, - вдруг мечтательно сказал арестант, - я уверен, что он резко изменился бы. | 'If I could speak with him,' the prisoner suddenly said musingly, 'I'm sure he'd change sharply.' |
| - Я полагаю, - отозвался Пилат, - что мало радости ты доставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я. | 'I don't suppose,' Pilate responded, 'that you'd bring much joy to the legate of the legion if you decided to talk with any of his officers or soldiers. Anyhow, it's also not going to happen, fortunately for everyone, and I will be the first to see to it.' |
| В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише | At that moment a swallow swiftly flitted into the colonnade, described a circle under the golden ceiling, swooped down, almost brushed the face of a bronze statue in a niche with its |
| и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль, вить там гнездо. | pointed wing, and disappeared behind the capital of a column. It may be that it thought of nesting there. |
| В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора. | During its flight, a formula took shape in the now light and lucid head of the procurator. It went like this: the hegemon has looked into the case of the vagrant philosopher Yeshua, alias Ha-Nozri, and found in it no grounds for indictment. In particular, he has found not the slightest connection between the acts of Yeshua and the disorders that have lately taken place in Yershalaim. The vagrant philosopher has proved to be mentally ill. Consequently, the procurator has not confirmed the death sentence on Ha-Nozri passed by the Lesser Sanhedrin. But seeing that Ha-Nozri's mad Utopian talk might cause disturbances in Yershalaim, the procurator is removing Yeshua from Yershalaim and putting him under confinement in Stratonian Caesarea on the Mediterranean - that is, precisely where the procurator's residence was. |
| Оставалось это продиктовать секретарю. | It remained to dictate it to the secretary. |
| Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль. | The swallow's wings whiffled right over the hegemon's head, the bird darted to the fountain basin and then flew out into freedom. The procurator raised his eyes to the prisoner and saw the dust blaze up in a pillar around him. |
| - Все о нем? - спросил Пилат у секретаря. | 'Is that all about him?' Pilate asked the secretary. |
| - Нет, к сожалению, - неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой кусок пергамента. | 'Unfortunately not,' the secretary replied unexpectedly and handed Pilate another piece of parchment. |
| - Что еще там? - спросил Пилат и нахмурился. | 'What's this now?' Pilate asked and frowned. |
| Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились. | Having read what had been handed to him, he changed countenance even more: Either the dark blood rose to his neck and face, or something else happened, only his skin lost its yellow tinge, turned brown, and his eyes seemed to sink. |
| Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. Так, померещилось ему, что | Again it was probably owing to the blood rising to his temples and throbbing in them, only something happened to the procurator's vision. Thus, he imagined that the prisoner's |
| голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий | head floated off somewhere, and another appeared in its place.[21] On this bald head sat a scant-pointed golden diadem. On the forehead was a round canker, eating into the skin and smeared with ointment. A sunken, toothless mouth with a pendulous, capricious lower lip. It seemed to Pilate that the pink columns of the balcony and the rooftops of Yershalaim far below, beyond the garden, vanished, and everything was drowned in the thickest green of Caprean gardens. And something strange also happened to his hearing: it was as if trumpets sounded far away, muted and menacing, and a nasal voice was very clearly heard, arrogantly drawling: |
| слова: "Закон об оскорблении величества..." | 'The law of lese-majesty. . .' |
| Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: "Погиб!", потом: "Погибли!.. " И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску. | Thoughts raced, short, incoherent and extraordinary: 'I'm lost! . . .' then: 'We're lost! . . .' And among them a totally absurd one, about some immortality, which immortality for some reason provoked unendurable anguish. |
| Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта. | Pilate strained, drove the apparition away, his gaze returned to the balcony, and again the prisoner's eyes were before him. |
| - Слушай, Га-Ноцри, - заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, - ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или... не... говорил? - Пилат протянул слово "не" несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту. | 'Listen, Ha-Nozri,' the procurator spoke, looking at Yeshua somehow strangely: the procurator's face was menacing, but his eyes were alarmed, 'did you ever say anything about the great Caesar? Answer! Did you? . . . Yes ... or ... no?' Pilate drew the word 'no' out somewhat longer than is done in court, and his glance sent Yeshua some thought that he wished as if to instil in the prisoner. |
| - Правду говорить легко и приятно, -заметил арестант. | ‘To speak the truth is easy and pleasant,' the prisoner observed. |
| - Мне не нужно знать, - придушенным, злым голосом отозвался Пилат, - приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти. | 'I have no need to know,' Pilate responded in a stifled, angry voice, 'whether it is pleasant or unpleasant for you to speak the truth. You will have to speak it anyway. But, as you speak, weigh every word, unless you want a not only inevitable but also painful death.' |
| Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе | No one knew what had happened with the procurator of Judea, but he allowed himself to |
| поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор. | raise his hand as if to protect himself from a ray of sunlight, and from behind his hand, as from behind a shield, to send the prisoner some sort of prompting look. |
| - Итак, - говорил он, - отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре? | 'Answer, then,' he went on speaking, 'do you know a certain Judas from Kiriath,[22] and what precisely did you say to him about Caesar, if you said anything?' |
| - Дело было так, - охотно начал рассказывать арестант, - позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил... | 'It was like this,' the prisoner began talking eagerly. The evening before last, near the temple, I made the acquaintance of a young man who called himself Judas, from the town of Kiriath. He invited me to his place in the Lower City and treated me to . . .' |
| - Добрый человек? - спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах. | 'A good man?' Pilate asked, and a devilish fire flashed in his eyes. |
| - Очень добрый и любознательный человек,- подтвердил арестант, - он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно... | 'A very good man and an inquisitive one,' the prisoner confirmed. 'He showed the greatest interest in my thoughts and received me very cordially. ..' |
| - Светильники зажег... - сквозь зубы в тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали. | 'Lit the lamps . . .'[23] Pilate spoke through his teeth, in the same tone as the prisoner, and his eyes glinted. |
| - Да, - немного удивившись осведомленности прокуратора, продолжал Иешуа, - попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал. | ‘Yes,' Yeshua went on, slighdy surprised that the procurator was so well informed, 'and asked me to give my view of state authority. He was extremely interested in this question.' |
| - И что же ты сказал? - спросил Пилат, -или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? - но в тоне Пилата была уже безнадежность. | 'And what did you say?' asked Pilate. 'Or are you going to reply that you've forgotten what you said?' But there was already hopelessness in Pilate's tone. |
| - В числе прочего я говорил, - рассказывал арестант, - что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть. | 'Among other things,' the prisoner recounted, 'I said that all authority is violence over people, and that a time will come when there will be no authority of the Caesars, nor any other authority. Man will pass into the kingdom of truth and justice, where generally there will be no need for any authority.' |
| - Далее! | 'Go on!' |
| - Далее ничего не было, - сказал арестант, -тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму. | 'I didn't go on,' said the prisoner. 'Here men ran in, bound me, and took me away to prison.' |
| Секретарь, стараясь не проронить ни слова, | The secretary, trying not to let drop a single |
| быстро чертил на пергаменте слова. | word, rapidly traced the words on his parchment. |
| - На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! -сорванный и больной голос Пилата разросся. Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой. | 'There never has been, is not, and never will be any authority in this world greater or better for people than the authority of the emperor Tiberius!' Pilate's cracked and sick voice swelled. For some reason the procurator looked at the secretary and the convoy with hatred. |
| - И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней! - тут Пилат вскричал: -Вывести конвой с балкона! - и, повернувшись к секретарю, добавил: -Оставьте меня с преступником наедине, здесь государственное дело. | 'And it is not for you, insane criminal, to reason about it!' Here Pilate shouted: 'Convoy, off the balcony!' And turning to the secretary, he added: 'Leave me alone with the criminal, this is a state matter!' |
| Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами, вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь. | The convoy raised their spears and with a measured tramp of hobnailed caligae walked off the balcony into the garden, and the secretary followed the convoy. |
| Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой водяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками. | For some time the silence on the balcony was broken only by the water singing in the fountain. Pilate saw how the watery dish blew up over the spout, how its edges broke off, how it fell down in streams. |
| Первым заговорил арестант: | The prisoner was the first to speak. |
| - Я вижу, что совершилась какая-то беда из-за того, что я говорил с этим юношей из Кириафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль. | 'I see that some misfortune has come about because I talked with that young man from Kiriath. I have a foreboding, Hegemon, that he will come to grief, and I am very sorry for him.' |
| - Я думаю, - странно усмехнувшись, ответил прокуратор, - что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем Иуду из Кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем Иуде! Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, -прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа, - тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда - все они добрые люди? | 'I think,' the procurator replied, grinning strangely, 'that there is now someone else in the world for whom you ought to feel sorrier than for Judas of Kiriath, and who is going to have it much worse than Judas! . . . So, then. Mark Ratslayer, a cold and convinced torturer, the people who, as I see,' the procurator pointed to Yeshua's disfigured face, 'beat you for your preaching, the robbers Dysmas and Gestas, who with their confreres killed four soldiers, and, finally, the dirty traitor Judas -are all good people?' |
| - Да, - ответил арестант. | 'Yes,' said the prisoner. |
| - И настанет царство истины? | 'And the kingdom of truth will come?' |
| - Настанет, игемон, - убежденно ответил | 'It will, Hegemon,' Yeshua answered with |
| Иешуа. | conviction. |
| - Оно никогда не настанет! - вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся. Так много лет тому назад в долине дев кричал Пилат своим всадникам слова: "Руби их! Руби их! Великан Крысобой попался!" Он еще повысил сорванный командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду: - Преступник! Преступник! Преступник! | 'It will never come!' Pilate suddenly cried out in such a terrible voice that Yeshua drew back. Thus, many years before, in the Valley of the Virgins, Pilate had cried to his horsemen the words: 'Cut them down! Cut them down! The giant Ratslayer is trapped!' He raised his voice, cracked with commanding, still more, and called out so that his words could be heard in the garden: 'Criminal! Criminal! Criminal!' |
| А затем, понизив голос, он спросил: -Иешуа Га-Ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов? | And then, lowering his voice, he asked: 'Yeshua Ha-Nozri, do you believe in any gods?' |
| - Бог один, - ответил Иешуа, - в него я верю. | 'God is one,' replied Yeshua, 'I believe in him.' |
| - Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, - тут голос Пилата сел, - это не поможет. Жены нет? - почему-то тоскливо спросил Пилат, не понимая, что с ним происходит. | ‘Then pray to him! Pray hard! However ...' here Pilate's voice gave out, 'that won't help. No wife?' Pilate asked with anguish for some reason, not understanding what was happening to him. |
| - Нет, я один. | 'No, I'm alone.' |
| - Ненавистный город, - вдруг почему-то пробормотал прокуратор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы обмывая их, - если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с Иудою из Кириафа, право, это было бы лучше. | 'Hateful city . . .' the procurator suddenly muttered for some reason, shaking his shoulders as if he were cold, and rubbing his hands as though washing them, 'if they'd put a knife in you before your meeting with Judas of Kiriath, it really would have been better.' |
| - А ты бы меня отпустил, игемон, -неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, - я вижу, что меня хотят убить. | 'Why don't you let me go, Hegemon?' the prisoner asked unexpectedly, and his voice became anxious. 'I see they want to kill me.' |
| Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил к Иешуа воспаленные, в красных жилках белки глаз и сказал: | A spasm contorted Pilate's face, he turned to Yeshua the inflamed, red-veined whites of his eyes and said: |
| - Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись. | 'Do you suppose, wretch, that the Roman procurator will let a man go who has said what you have said? Oh, gods, gods! Or do you think I'm ready to take your place? I don't share your thoughts! And listen to me: if from this moment on you say even one word, if you speak to anyone at all, beware of me! I repeat to you - beware!' |
| - Игемон... | 'Hegemon . . .' |
| - Молчать! - вскричал Пилат и бешеным | 'Silence!' cried Pilate, and his furious gaze |
| взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. - Ко мне! -крикнул Пилат. | followed the swallow that had again fluttered on to the balcony. 'To me!' Pilate shouted. |
| И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Иешуа Га-Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом. | And when the secretary and the convoy returned to their places, Pilate announced that he confirmed the death sentence passed at the meeting of the Lesser Sanhedrin on the criminal Yeshua Ha-Nozri, and the secretary wrote down what Pilate said. |
| Через минуту перед прокуратором стоял Марк Крысобой. Ему прокуратор приказал сдать преступника начальнику тайной службы и при этом передать ему распоряжение прокуратора о том, чтобы Иешуа Га-Ноцри был отделен от других осужденных, а также о том, чтобы команде тайной службы было под страхом тяжкой кары запрещено о чем бы то ни было разговаривать с Иешуа или отвечать на какие-либо его вопросы. | A moment later Mark Ratslayer stood before the procurator. The procurator ordered him to hand the criminal over to the head of the secret service, along with the procurator's directive that Yeshua Ha-Nozri was to be separated from the other condemned men, and also that the soldiers of the secret service were to be forbidden, on pain of severe punishment, to talk with Yeshua about anything at all or to answer any of his questions. |
| По знаку Марка вокруг Иешуа сомкнулся конвой и вывел его с балкона. | At a sign from Mark, the convoy closed around Yeshua and led him from the balcony. |
| Затем перед прокуратором предстал стройный, светлобородый красавец с орлиными перьями на гребне шлема со сверкающими на груди львиными мордами, , с золотыми же бляшками на портупее меча, в зашнурованной до колен обуви на тройной подошве и в наброшенном на левое плечо багряном плаще. Это был командующий легионом легат. | Next there stood before the procurator a handsome, light-bearded man with eagle feathers on the crest of his helmet, golden lions' heads shining on his chest, and golden plaques on his sword belt, wearing triple-soled boots laced to the knees, and with a purple cloak thrown over his left shoulder. This was the legate in command of the legion. |
| Его прокуратор спросил о том, где сейчас находится себастийская когорта. Легат сообщил, что себастийцы держат оцепление на площади перед гипподромом, где будет объявлен народу приговор над преступниками. | The procurator asked him where the Sebastean cohort was stationed at the moment. The legate told him that the Sebasteans had cordoned off the square in front of the hippodrome, where the sentencing of the criminals was to be announced to the people. |
| Тогда прокуратор распорядился, чтобы легат выделил из римской когорты две кентурии. Одна из них, под командою Крысобоя, должна будет конвоировать преступников, повозки с приспособлениями для казни и палачей при отправлении на Лысую Гору, а при прибытии на нее войти в верхнее оцепление. Другая же должна быть сейчас же отправлена на Лысую Гору и | Then the procurator ordered the legate to detach two centuries from the Roman cohort. One of them, under the command of Ratslayer, was to convoy the criminals, the carts with the implements for the execution and the executioners as they were transported to Bald Mountain,[24] and on arrival was to join the upper cordon. The other was to be sent at once to Bald Mountain and immediately start |
| начинать оцепление немедленно. Для этой же цели, то есть для охраны Горы, прокуратор попросил легата отправить вспомогательный кавалерийский полк -сирийскую алу. | forming the cordon. For the same purpose, that is, to guard the mountain, the procurator asked the legate to send an auxiliary cavalry regiment - the Syrian ala. |
| Когда легат покинул балкон, прокуратор приказал секретарю пригласить во дворец президента Синедриона, двух членов его и начальника храмовой стражи Ершалаима, но при этом добавил, что просит устроить так, чтобы до совещания со всеми этими людьми он мог говорить с президентом раньше и наедине. | After the legate left the balcony, the procurator ordered the secretary to summon to the palace the president of the Sanhedrin, two of its members, and the head of the temple guard in Yershalaim, adding that he asked things to be so arranged that before conferring with all these people, he could speak with the president previously and alone. |
| Приказания прокуратора были исполнены быстро и точно, и солнце, с какой-то необыкновенною яростью сжигавшее в эти дни Ершалаим, не успело еще приблизиться к своей наивысшей точке, когда на верхней террасе сада у двух мраморных белых львов, стороживших лестницу, встретились прокуратор и исполняющий обязанности президента Синедриона первосвященник иудейский Иосиф Каифа. | The procurator's order was executed quickly and precisely, and the sun, which in those days was scorching Yershalaim with an extraordinary fierceness, had not yet had time to approach its highest point when, on the upper terrace of the garden, by the two white marble lions that guarded the stairs, a meeting took place between the procurator and the man fulfilling the duties of president of the Sanhedrin, the high priest of the Jews, Joseph Kaifa.[25] |
| В саду было тихо. Но, выйдя из-под колоннады на заливаемую солнцем верхнюю площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых ногах, площадь, с которой перед прокуратором развернулся весь ненавистный ему Ершалаим с висячими мостами, крепостями и - самое главное - с не поддающейся никакому описанию глыбой мрамора с золотою драконовой чешуею вместо крыши -храмом Ершалаимским, - острым слухом уловил прокуратор далеко и внизу, там, где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от городской площади, низкое ворчание, над которым взмывали по временам слабенькие, тонкие не то стоны, не то крики. | It was quiet in the garden. But when he came out from under the colonnade to the sundrenched upper level of the garden with its palm trees on monstrous elephant legs, from which there spread before the procurator the whole of hateful Yershalaim, with its hanging bridges, fortresses, and, above all, that utterly indescribable heap of marble with golden dragon scales for a roof - the temple of Yershalaim - the procurator's sharp ear caught, far below, where the stone wall separated the lower terraces of the palace garden from the city square, a low rumble over which from time to time there soared feeble, thin moans or cries. |
| Прокуратор понял, что там на площади уже собралась несметная толпа взволнованных последними беспорядками жителей Ершалаима, что эта толпа в нетерпении ожидает вынесения приговора и что в ней кричат беспокойные продавцы воды. | The procurator understood that there, on the square, a numberless crowd of Yershalaim citizens, agitated by the recent disorders, had already gathered, that this crowd was waiting impatiently for the announcement of the sentences, and that restless water sellers were |
| | crying in its midst. |
| Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника на балкон, с тем чтобы укрыться от безжалостного зноя, но | The procurator began by inviting the high priest on to the balcony, to take shelter from the merciless heat, but |
| Каифа вежливо извинился и объяснил, что сделать этого не может в канун праздника. Пилат накинул капюшон на свою чуть лысеющую голову и начал разговор. Разговор этот шел по-гречески. | Kaifa politely apologized[26 ]and explained that he could not do that on the eve of the feast. Pilate covered his slightly balding head with a hood and began the conversation. This conversation took place in Greek. |
| Пилат сказал, что он разобрал дело Иешуа Га-Ноцри и утвердил смертный приговор. | Pilate said that he had looked into the case of Yeshua Ha-Nozri and confirmed the death sentence. |
| Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться сегодня, приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар-равван и, кроме того, этот Иешуа Га-Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Вар-равван и Га-Ноцри, схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника пасхи. | Thus, three robbers - Dysmas, Gestas and Bar-Rabban - and this Yeshua Ha-Nozri besides, were condemned to be executed, and it was to be done that day. The first two, who had ventured to incite the people to rebel against Caesar, had been taken in armed struggle by the Roman authorities, were accounted to the procurator, and, consequently, would not be talked about here. But the second two, Bar-Rabban and Ha-Nozri, had been seized by the local authorities and condemned by the Sanhedrin. According to the law, according to custom, one of these two criminals had to be released in honour of the great feast of Passover, which would begin that day. |
| Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Вар-раввана или Га-Ноцри? | And so the procurator wished to know which of the two criminals the Sanhedrin intended to set free: Bar-Rabban or Ha-Nozri?[27] |
| Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил: | Kaifa inclined his head to signify that the question was clear to him, and replied: |
| - Синедрион просит отпустить Вар-раввана. | 'The Sanhedrin asks that Bar-Rabban be released.' |
| Прокуратор хорошо знал, что именно так ему ответит первосвященник, но задача его заключалась в том, чтобы показать, что такой ответ вызывает его изумление. | The procurator knew very well that the high priest would give precisely that answer, but his task consisted in showing that this answer provoked his astonishment. |
| Пилат это и сделал с большим искусством. Брови на надменном лице поднялись, прокуратор прямо в глаза поглядел первосвященнику с изумлением. | This Pilate did with great artfulness. The eyebrows on the arrogant face rose, the procurator looked with amazement straight into the high priest's eyes. |
| - Признаюсь, этот ответ меня удивил, -мягко заговорил прокуратор, - боюсь, нет ли здесь недоразумения. | 'I confess, this answer stuns me,' the procurator began softly, 'I'm afraid there may be some misunderstanding here.' |
| Пилат объяснился. Римская власть ничуть не покушается на права духовной местной власти, первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована. | Pilate explained himself. Roman authority does not encroach in the least upon the rights of the local spiritual authorities, the high priest knows that very well, but in the present case we are faced with an obvious error. And this error Roman authority is, of course, interested in correcting. |
| В самом деле: преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых | In fact, the crimes of Bar-Rabban and Ha-Nozri are quite incomparable in their gravity. If the latter, obviously an insane person, is guilty of uttering preposterous things in Yershalaim and some other |
| местах, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того, что он позволил себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его. Вар-равван несравннено опаснее, нежели Га-Ноцри. | places, the former's burden of guilt is more considerable. Not only did he allow himself to call directly for rebellion, but he also killed a guard during the attempt to arrest him. Bar-Rabban is incomparably more dangerous than Ha-Nozri. |
| В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является Га-Ноцри. Итак? | On the strength of all the foregoing, the procurator asks the high priest to reconsider the decision and release the less harmful of the two condemned men, and that is without doubt Ha-Nozri. And so? ... |
| Каифа сказал тихим, но твердым голосом, что Синедрион внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намерен освободить Вар-раввана. | Kaifa said in a quiet but firm voice that the Sanhedrin had thoroughly familiarized itself with the case and informed him a second time that it intended to free Bar-Rabban. |
| - Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз. | 'What? Even after my intercession? The intercession of him through whose person Roman authority speaks? Repeat it a third time. High Priest.' |
| - И в третий раз сообщаю, что мы освобождаем Вар-раввана, - тихо сказал Каифа. | 'And a third time I repeat that we are setting Bar-Rabban free,' Kaifa said softly. |
| Все было кончено, и говорить более было не о чем. Га-Ноцри уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому излечить; от них нет средства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила сейчас Пилата. Все та же непонятная тоска, что уже приходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: показалось смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а | It was all over, and there was nothing more to talk about. Ha-Nozri was departing for ever, and there was no one to cure the dreadful, wicked pains of the procurator, there was no remedy for them except death. But it was not this thought which now struck Pilate. The same incomprehensible anguish that had already visited him on the balcony pierced his whole being. He tried at once to explain it, and the explanation was a strange one: it seemed vaguely to the procurator that there was |
| может быть, чего-то не дослушал. | something he had not finished saying to the condemned man, and perhaps something he had not finished hearing. |
| Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: "Бессмертие... пришло бессмертие..." Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепеке. | Pilate drove this thought away, and it flew off as instantly as it had come flying. It flew off, and the anguish remained unexplained, for it could not well be explained by another brief thought that flashed like lightning and at once went out - 'Immortality . . . immortality has come . . .' Whose immortality had come? That the procurator did not understand, but the thought of this enigmatic immortality made him grow cold in the scorching sun. |
| - Хорошо, - сказал Пилат, - да будет так. | 'Very well,' said Pilate, 'let it be so.' |
| Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали кипарисы, окаймляющие верхнюю террасу, и гранатовое дерево, и белая статуя в зелени, да и сама зелень. | Here he turned, gazed around at the world visible to him, and was surprised at the change that had taken place. The bush laden with roses had vanished, vanished were the cypresses bordering the upper terrace, and the pomegranate tree, and the white statue amidst the greenery, and the greenery itself. |
| Поплыла вместо этого всего какая-то багровая гуща, в ней закачались водоросли и двинулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам Пилат. Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия. | In place of it all there floated some purple mass,[28] water weeds swayed in it and began moving off somewhere, and Pilate himself began moving with them. He was carried along now, smothered and burned, by the most terrible wrath - the wrath of impotence. |
| - Тесно мне, - вымолвил Пилат, - тесно мне! | 'Cramped,' said Pilate, 'I feel cramped!' |
| Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на песок. | With a cold, moist hand he tore at the clasp on the collar of his cloak, and it fell to the sand. |
| - Сегодня душно, где-то идет гроза, -отозвался Каифа, не сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все муки, которые еще предстоят. "О, какой страшный месяц нисан в этом году!" | 'It's sultry today, there's a storm somewhere,' Kaifa responded, not taking his eyes off the procurator's reddened face, and foreseeing all the torments that still lay ahead, he thought: 'Oh, what a terrible month of Nisan we're having this year!' |
| - Нет, - сказал Пилат, - это не оттого, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа, -и, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил:- Побереги себя, первосвященник. | 'No,' said Pilate, 'it's not because of the sultriness, I feel cramped with you here, Kaifa.' And, narrowing his eyes, Pilate smiled and added: "Watch out for yourself, High Priest.' |
| Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее прокуратор, он выразил на своем лице удивление. | The high priest's dark eyes glinted, and with his face - no less artfully than the procurator had done earlier - he expressed amazement. |
| - Что слышу я, прокуратор? - гордо и спокойно ответил Каифа, - ты угрожаешь | 'What do I hear, Procurator?' Kaifa replied proudly and calmly. "You threaten me after |
| мне после вынесенного приговора, утвержденного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон? | you yourself have confirmed the sentence passed? Can that be? We are accustomed to the Roman procurator choosing his words before he says something. What if we should be overheard, Hegemon?' |
| Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и, оскалившись, изобразил улыбку. | Pilate looked at the high priest with dead eyes and, baring his teeth, produced a smile. |
| - Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого сегодня казнят? Мальчик ли я, Каифа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не проникнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже этот, как его... из города Кириафа. Кстати, ты знаешь такого, первосвященник? Да... если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему, -и Пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пылал храм, - это я тебе говорю -Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье! | 'What's your trouble. High Priest? Who can hear us where we are now? Do you think I'm like that young vagrant holy fool who is to be executed today? Am I a boy, Kaifa? I know what I say and where I say it. There is a cordon around the garden, a cordon around the palace, so that a mouse couldn't get through any crack! Not only a mouse, but even that one, what's his name . . . from the town of Kiriath, couldn't get through. Incidentally, High Priest, do you know him? Yes ... if that one got in here, he'd feel bitterly sorry for himself, in this you will, of course, believe me? Know, then, that from now on. High Priest, you will have no peace! Neither you nor your people' - and Pilate pointed far off to the right, where the temple blazed on high -'it is I who tell you so, Pontius Pilate, equestrian of the Golden Spear!'[29] |
| - Знаю, знаю! - бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: - Знает народ иудейский, как ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата! | 'I know, I know!' the black-bearded Kaifa fearlessly replied, and his eyes flashed. He raised his arm to heaven and went on: "The Jewish people know that you hate them with a cruel hatred, and will cause them much suffering, but you will not destroy them utterly! God will protect them! He will hear us, the almighty Caesar will hear, he will protect us from Pilate the destroyer!' |
| - О нет! - воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было подбирать слова. - Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из | 'Oh, no!' Pilate exclaimed, and he felt lighter and lighter with every word: there was no more need to pretend, no more need to choose his words, "fou have complained about me too much to Caesar, and now my hour has come, Kaifa! Now the message will fly from me, and not to the governor in Antioch, and not to Rome, but directly to Capreae, to the emperor himself, the message of how you in Yershalaim are sheltering known criminals from death. And then it will not be water from |
| Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! | Solomon's Pool that I give Yershalaim to drink, as I wanted to do for your own good! No, not water! Remember how on account of you I had to remove the shields with the emperor's insignia from the walls, had to transfer troops, had, as you see, to come in person to look into what goes on with you here! |
| Вспомни мое слово, первосвященник. Увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною проповедью! | Remember my words: it is not just one cohort that you will see here in Yershalaim, High Priest - no! The whole Fulminata legion will come under the city walls, the Arabian cavalry will arrive, and then you will hear bitter weeping and wailing! You will remember Bar-Rabban then, whom you saved, and you will regret having sent to his death a philosopher with his peaceful preaching!' |
| Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил: | The high priest's face became covered with blotches, his eyes burned. Like the procurator, he smiled, baring his teeth, and replied: |
| - Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? - И тут Каифа грозно поднял руку: -Прислушайся, прокуратор! | 'Do you yourself believe what you are saying now. Procurator? No, you do not! It is not peace, not peace, that the seducer of the people of Yershalaim brought us, and you, equestrian, understand that perfectly well. You wanted to release him so that he could disturb the people, outrage the faith, and bring the people under Roman swords! But I, the high priest of the Jews, as long as I live, will not allow the faith to be outraged and will protect the people! Do you hear, Pilate?' And Kaifa raised his arm menacingly: 'Listen, Procurator!' |
| Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам сада Ирода великого. Этот шум поднимался | Kaifa fell silent, and the procurator again heard a noise as if of the sea, rolling up to the very walls of the garden of Herod the Great. The noise rose |
| снизу к ногам и в лицо прокуратору. А за спиной у него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, - тут прокуратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников предсмертный парад. | from below to the feet and into the face of the procurator. And behind his back, there, beyond the wings of the palace, came alarming trumpet calls, the heavy crunch of hundreds of feet, the clanking of iron. The procurator understood that the Roman infantry was already setting out, on his orders, speeding to the parade of death so terrible for rebels and robbers. |
| - Ты слышишь, прокуратор? - тихо повторил первосвященник, - неужели ты скажешь мне, что все это, - тут | 'Do you hear. Procurator?' the high priest repeated quietly. 'Are you going to tell me that all this' - here the high priest raised both arms |
| первосвященник поднял обе руки, и темный капюшон свалился с его головы, - вызвал жалкий разбойник Вар-равван? | and the dark hood fell from his head - 'has been caused by the wretched robber Bar-Rabban?' |
| Прокуратор тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холодный лоб, поглядел на землю, потом, прищурившись, в небо, увидел, что раскаленный шар почти над самой его головою, а тень Каифы совсем съежилась у львиного хвоста, и сказал тихо и равнодушно: | The procurator wiped his wet, cold forehead with the back of his hand, looked at the ground, then, squinting at the sky, saw that the red-hot ball was almost over his head and that Kaifa's shadow had shrunk to nothing bv the lion's tail, and said quietly and indifferently: |
| - Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо продолжать. | 'It's nearly noon. We got carried away by our conversation, and yet we must proceed.' |
| В изысканных выражениях извинившись перед первосвященником, он попросил его присесть на скамью в тени магнолии и обождать, пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с казнью. | Having apologized in refined terms before the high priest, he invited him to sit down on a bench in the shade of a magnolia and wait until he summoned the other persons needed for the last brief conference and gave one more instruction connected with the execution. |
| Каифа вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а Пилат вернулся на балкон. | Kaifa bowed politely, placing his hand on his heart, and stayed irir the garden while Pilate returned to the balcony. |
| Там ожидавшему его секретарю он велел пригласить в сад легата легиона, трибуна когорты, а также двух членов Синедриона и начальника храмовой стражи, ожидавших вызова на нижней террасе сада в круглой беседке с фонтаном. К этому Пилат добавил, что он тотчас выйдет и сам, и удалился внутрь дворца. | There he told the secretary, who had been waiting for him, to invite to the garden the legate of the legion and the tribune of the cohort, as well as the two members of the Sanhedrin and the head of the temple guard, who had been awaiting his summons on the lower garden terrace, in a round gazebo with a fountain. To this Pilate added that he himself would come out to the garden at once, and withdrew into the palace. |
| Пока секретарь собирал совещание, прокуратор в затененной от солнца темными шторами комнате имел свидание с каким-то человеком, лицо которого было наполовину прикрыто капюшоном, хотя в комнате лучи солнца и не могли его беспокоить. Свидание это было чрезвычайно кратко. Прокуратор тихо сказал человеку несколько слов, после чего тот удалился, а Пилат через колоннаду прошел в сад. | While the secretary was gathering the conference, the procurator met, in a room shielded from the sun by dark curtains, with a certain man, whose face was half covered by a hood, though he could not have been bothered by the sun's rays in this room. The meeting was a very short one. The procurator quietly spoke a few words to the man, after which he withdrew and Pilate walked out through the colonnade to the garden. |
| Там в присутствии всех, кого он желал видеть, прокуратор торжественно и сухо подтвердил, что он утверждает смертный приговор Иешуа Га-Ноцри, и официально осведомился у членов Синедриона о том, | There, in the presence of all those he had desired to see, the procurator solemnly and drily stated that he confirmed the death sentence on Yeshua Ha-Nozri, and officially inquired of the members of the Sanhedrin as to |
| кого из преступников угодно оставить в живых. Получив ответ, что это - Вар-равван, прокуратор сказал: | whom among the criminals they would like to grant life. Having received the reply that it was Bar-Rabban, the procurator said: |
| - Очень хорошо, - и велел секретарю тут же занести это в протокол, сжал в руке поднятую секретарем с песка пряжку и торжественно сказал: - Пора! | ‘Very well,' and told the secretary to put it into the record at once, clutched in his hand the clasp that the secretary had picked up from the sand, and said solemnly: Tt is time!' |
| Тут все присутствующие тронулись вниз по широкой мраморной лестнице между стен роз, источавших одуряющий аромат, спускаясь все ниже и ниже к дворцовой стене, к воротам, выходящим на большую, гладко вымощенную площадь, в конце которой виднелись колонны и статуи Ершалаимского ристалища. | Here all those present started down the wide marble stairway between walls of roses that exuded a stupefying aroma, descending lower and lower towards the palace wall, to the gates opening on to the big, smoothly paved square, at the end of which could be seen the columns and statues of the Yershalaim stadium. |
| Лишь только группа, выйдя из сада на площадь, поднялась на обширный царящий над площадью каменный помост, Пилат, оглядываясь сквозь прищуренные веки, разобрался в обстановке. | As soon as the group entered the square from the garden and mounted the spacious stone platform that dominated the square, Pilate, looking around through narrowed eyelids, assessed the situation. |
| То пространство, которое он только что прошел, то есть пространство от дворцовой стены до помоста, было пусто, но зато впереди себя Пилат площади уже не увидел - ее съела толпа. Она залила бы и самый помост, и то очищенное пространство, если бы тройной ряд себастийских солдат по левую руку Пилата и солдат итурейской вспомогательной когорты по правую - не держал ее. | The space he had just traversed, that is, the space from the palace wall to the platform, was empty, but before him Pilate could no longer see the square - it had been swallowed up by the crowd, which would have poured over the platform and the cleared space as well, had it not been kept at bay by a triple row of Sebastean soldiers to the left of Pilate and soldiers of the auxiliary Iturean cohort to his right. |
| Итак, Пилат поднялся на помост, сжимая машинально в кулаке ненужную пряжку и щурясь. Щурился прокуратор не оттого, что солнце жгло ему глаза, нет! Он не хотел почему-то видеть группу осужденных, которых, как он это прекрасно знал, сейчас вслед за ним возводят на помост. | And so, Pilate mounted the platform, mechanically clutching the useless clasp in his fist and squinting his eyes. The procurator was squinting not because the sun burned his eyes -no! For some reason he did not want to see the group of condemned men who, as he knew perfectly well, were now being brought on to the platform behind him. |
| Лишь только белый плащ с багряной подбивкой возник в высоте на каменном утесе над краем человеческого моря, незрячему Пилату в уши ударила звуковая волна: "Га-а-а..." Она началась негромко, зародившись где-то вдали у гипподрома, потом стала громоподобной и, продержавшись несколько секунд, начала спадать. "Увидели меня", - подумал | As soon as the white cloak with crimson lining appeared high up on the stone cliff over the verge of the human sea, the unseeing Pilate was struck in the ears bv a wave of sound: 'Ha-a-a . . .' It started mutedly, arising somewhere far away by the hippodrome, then became thunderous and, having held out for a few seconds, began to subside. They've seen me,' the procurator thought. The wave had not |
| прокуратор. Волна не дошла до низшей точки и неожиданно стала опять вырастать и, качаясь, поднялась выше первой, и на второй волне, как на морском валу вскипает пена, вскипел свист и отдельные, сквозь гром различимые, женские стоны. "Это их ввели на помост... - подумал Пилат, - а стоны оттого, что задавили нескольких женщин, когда толпа подалась вперед". | reached its lowest point before it started swelling again unexpectedly and, swaying, rose higher than the first, and as foam boils up on the billows of the sea, so a whistling boiled up on this second wave and, separate, distinguishable from the thunder, the wails of women. They've been led on to the platform,' thought Pilate, 'and the wails mean that several women got crushed as the crowd surged forward.' |
| Он выждал некоторое время, зная, что никакою силой нельзя заставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет все, что накопилось у нее внутри, и не смолкнет сама. | He waited for some time, knowing that no power could silence the crowd before it exhaled all that was pent up in it and fell silent of itself. |
| И когда этот момент наступил, прокуратор выбросил вверх правую руку, и последний шум сдуло с толпы. | And when this moment came, the procurator threw up his right arm, and the last noise was blown away from the crowd. |
| Тогда Пилат набрал, сколько мог, горячего воздуха в грудь и закричал, и сорванный его голос понесло над тысячами голов: | Then Pilate drew into his breast as much of the hot air as he could and shouted, and his cracked voice carried over thousands of heads: |
| - Именем кесаря императора! | 'In the name of the emperor Caesar! . . .' |
| Тут в уши ему ударил несколько раз железный рубленый крик - в когортах, взбросив вверх копья и значки, страшно прокричали солдаты: | Here his ears were struck several times by a clipped iron shout: the cohorts of soldiers raised high their spears and standards and shouted out terribly: |
| - Да здравствует кесарь! | 'Long live Caesar!' |
| Пилат задрал голову и уткнул ее прямо в солнце. Под веками у него вспыхнул зеленый огонь, от него загорелся мозг, и над толпою полетели хриплые арамейские слова: | Pilate lifted his face and thrust it straight into the sun. Green fire flared up behind his eyelids, his brain took flame from it, and hoarse Aramaic words went flying over the crowd: |
| - Четверо преступников, арестованных в Ершалаиме за убийства, подстрекательства к мятежу и оскорбление законов и веры, приговорены к позорной казни -повешению на столбах! И эта казнь сейчас совершится на Лысой Горе! Имена преступников - Дисмас, Гестас, Вар-равван и Га-Ноцри. Вот они перед вами! | 'Four criminals, arrested in Yershalaim for murder, incitement to rebellion, and outrages against the laws and the faith, have been sentenced to a shameful execution - by hanging on posts! And this execution will presently be carried out on Bald Mountain! The names of the criminals are Dysmas, Gestas, Bar-Rabban and Ha-Nozri. Here they stand before you!' |
| Пилат указал вправо рукой, не видя никаких преступников, но зная, что они там, на месте, где им нужно быть. | Pilate pointed to his right, not seeing any criminals, but knowing they were there, in place, where they ought to be. |
| Толпа ответила длинным гулом как бы удивления или облегчения. Когда же он | The crowd responded with a long rumble as if of surprise or relief. When it died down, Pilate |
| потух, Пилат продолжал: | continued: |
| - Но казнены из них будут только трое, ибо, согласно закону и обычаю, в честь праздника пасхи одному из осужденных, по выбору Малого Синедриона и по утверждению римской власти, великодушный кесарь император возвращает его презренную жизнь! | 'But only three of them will be executed, for, in accordance with law and custom, in honour of the feast of Passover, to one of the condemned, as chosen by the Lesser Sanhedrin and confirmed by Roman authority, the magnanimous emperor Caesar will return his contemptible life!' |
| Пилат выкрикивал слова и в то же время слушал, как на смену гулу идет великая тишина. Теперь ни вздоха, ни шороха не доносилось до его ушей, и даже настало мгновение, когда Пилату показалось, что все кругом вообще исчезло. Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо. Пилат еще придержал тишину, а потом начал выкрикивать: | Pilate cried out the words and at the same time listened as the rumble was replaced by a great silence. Not a sigh, not a rustle reached his ears now, and there was even a moment when it seemed to Pilate that everything around him had vanished altogether. The hated city died, and he alone is standing there, scorched by the sheer rays, his face set against the sky. Pilate held the silence a little longer, and then began to cry out: |
| - Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу... | 'The name of the one who will now be set free before you is . . .' |
| Он сделал еще одну паузу, задерживая имя, проверяя, все ли сказал, потому что знал, что мертвый город воскреснет после произнесения имени счастливца и никакие дальнейшие слова слышны быть не могут. | He made one more pause, holding back the name, making sure he had said all, because he knew that the dead city would resurrect once the name of the lucky man was spoken, and no further words would be heard. |
| "Все? - беззвучно шепнул себе Пилат, - все. Имя!" | 'All?' Pilate whispered soundlessly to himself. 'All. The name!' |
| И, раскатив букву "р" над молчащим городом, он прокричал: | And, rolling the letter 'r' over the silent city, he cried: |
| - Вар-равван! | 'Bar-Rabban!' |
| Тут ему показалось, что солнце, зазвенев, лопнуло над ним и залило ему огнем уши. В этом огне бушевали рев, визги, стоны, хохот и свист. | Here it seemed to him that the sun, clanging, burst over him and flooded his ears with fire. This fire raged with roars, shrieks, wails, guffaws and whistles. |
| Пилат повернулся и пошел по мосту назад к ступеням, не глядя ни на что, кроме разноцветных шашек настила под ногами, чтобы не оступиться. Он знал, что теперь у него за спиною на помост градом летят бронзовые монеты, финики, что в воющей толпе люди, давя друг друга, лезут на плечи, чтобы увидеть своими глазами чудо - как человек, который уже был в руках смерти, вырвался из этих рук! Как легионеры снимают с него веревки, невольно причиняя ему жгучую боль в | Pilate turned and walked back across the platform to the stairs, looking at nothing except the multicoloured squares of the flooring under his feet, so as not to trip. He knew that behind his back the platform was being showered with bronze coins, dates, that people in the howling mob were climbing on shoulders, crushing each other, to see the miracle with their own eyes - how a man already in the grip of death escaped that grip! How the legionaries take the ropes off him, involuntarily causing him burning pain in his arms, dislocated during his |
| вывихнутых на допросе руках, как он, морщась и охая, все же улыбается бессмысленной сумасшедшей улыбкой. | interrogation; how he, wincing and groaning, nevertheless smiles a senseless, crazed smile. |
| Он знал, что в это же время конвой ведет к боковым ступеням трех со связанными руками, чтобы выводить их на дорогу, ведущую на запад, за город, к Лысой Горе. Лишь оказавшись за помостом, в тылу его, Пилат открыл глаза, зная, что он теперь в безопасности - осужденных он видеть уже не мог. | He knew that at the same time the convoy was already leading the three men with bound arms to the side stairs, so as to take them to the road going west from the city, towards Bald Mountain. Only when he was off the platform, to the rear of it, did Pilate open his eyes, knowing that he was now safe - he could no longer see the condemned men. |
| К стону начинавшей утихать толпы примешивались теперь и были различимы пронзительные выкрики глашатаев, повторявших одни на арамейском, другие на греческом языках все то, что прокричал с помоста прокуратор. Кроме того, до слуха долетел дробный, стрекочущий и приближающийся конский топот и труба, что-то коротко и весело прокричавшая. Этим звукам ответил сверлящий свист мальчишек с кровель домов улицы, выводящей с базара на гипподромскую площадь, и крики "берегись!". | Mingled with the wails of the quieting crowd, yet distinguishable from them, were the piercing cries of heralds repeating, some in Aramaic, others in Greek, all that the procurator had cried out from the platform. Besides that, there came to his ears the tapping, clattering and approaching thud of hoofs, and a trumpet calling out something brief and merry. These sounds were answered by the drilling whistles of bovs on the roofs of houses along the street that led from the bazaar to the hippodrome square, and by cries of 'Look out!' |
| Солдат, одиноко стоявший в очищенном пространстве площади со значком в руке, тревожно взмахнул им, и тогда прокуратор, легат легиона, секретарь и конвой остановились. | A soldier, standing alone in the cleared space of the square with a standard in his hand, waved it anxiously, and then the procurator, the legate of the legion, the secretary and the convoy stopped. |
| Кавалерийская ала, забирая все шире рыси, вылетела на площадь, чтобы пересечь ее в сторонке, минуя скопище народа, и по переулку под каменной стеной, по которой стлался виноград, кратчайшей дорогой проскакать к Лысой Горе. | A cavalry ala, at an ever-lengthening trot, flew out into the square, so as to cross it at one side, bypassing the mass of people, and ride down a lane under a stone wall covered with creeping vines, taking the shortest route to Bald Mountain. |
| Летящий рысью маленький, как мальчик, темный, как мулат, командир алы - сириец, равняясь с Пилатом, что-то тонко крикнул и выхватил из ножен меч. Злая вороная взмокшая лошадь шарахнулась, поднялась на дыбы. Вбросив меч в ножны, командир ударил плетью лошадь по шее, выровнял ее и поскакал в переулок, переходя в галоп. За ним по три в ряд полетели всадники в туче пыли, запрыгали кончики легких бамбуковых пик, мимо прокуратора понеслись казавшиеся особо смуглыми под | At a flying trot, small as a boy, dark as a mulatto, the commander of the ala, a Syrian, coming abreast of Pilate, shouted something in a high voice and snatched his sword from its sheath. The angry, sweating black horse shied and reared. Thrusting his sword back into its sheath, the commander struck the horse's neck with his crop, brought him down, and rode off into the lane, breaking into a gallop. After him, three by three, horsemen flew in a cloud of dust, the tips of their light bamboo lances bobbing, and faces dashed past the procurator - |
| белыми тюрбанами лица с весело оскаленными, сверкающими зубами. | looking especially swarthy under their white turbans - with merrily bared, gleaming teeth. |
| Поднимая до неба пыль, ала ворвалась в переулок, и мимо Пилата последним проскакал солдат с пылающей на солнце трубою за спиной. | Raising dust to the sky, the ala burst into the lane, and the last to ride past Pilate was a soldier with a trumpet slung on his back, blazing in the sun. |
| Закрываясь от пыли рукой и недовольно морща лицо, Пилат двинулся дальше, устремляясь к воротам дворцового сада, а за ним двинулся легат, секретарь и конвой. | Shielding himself from the dust with his hand and wrinkling his face discontentedly, Pilate started on in the direction of the gates to the palace garden, and after him came the legate, the secretary, and the convoy. |
| Было около десяти часов утра. | It was around ten o'clock in the morning. |
| Глава 3. Седьмое доказательство | CHAPTER 3. The Seventh Proof |
| - Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич, - сказал профессор. | 'Yes, it was around ten o'clock in the morning, my esteemed Ivan Nikolaevich,' said the professor. |
| Поэт провел рукою по лицу, как человек, только что очнувшийся, и увидел, что на Патриарших вечер. | The poet passed his hand over his face like a man just coming to his senses, and saw that it was evening at the Patriarch's Ponds. |
| Вода в пруде почернела, и легкая лодочка уже скользила по ней, и слышался плеск весла и смешки какой-то гражданки в лодочке. В аллеях на скамейках появилась публика, но опять-таки на всех трех сторонах квадрата, кроме той, где были наши собеседники. | The water in the pond had turned black, and a light boat was now gliding on it, and one could hear the splash of oars and the giggles of some citizeness in the little boat. The public appeared on the benches along the walks, but again on the other three sides of the square, and not on the side where our interlocutors were. |
| Небо над Москвой как бы выцвело, и совершенно отчетливо была видна в высоте полная луна, но еще не золотая, а белая. Дышать стало гораздо легче, и голоса под липами теперь звучали мягче, по-вечернему. | The sky over Moscow seemed to lose colour, and the full moon could be seen quite distinctly high above, not yet golden but white. It was much easier to breathe, and the voices under the lindens now sounded softer, eveningish. |
| "Как же это я не заметил, что он успел сплести целый рассказ?.. - подумал Бездомный в изумлении, - ведь вот уже и вечер! А может, это и не он рассказывал, а просто я заснул и все это мне приснилось?" | 'How is it I didn't notice that he'd managed to spin a whole story? ...' Homeless thought in amazement. 'It's already evening! ... Or maybe he wasn't telling it, but I simply fell asleep and dreamed it all?' |
| Но надо полагать, что все-таки рассказывал профессор, иначе придется допустить, что то же самое приснилось и Берлиозу, потому что тот сказал, внимательно всматриваясь в лицо иностранца: | But it must be supposed that the professor did tell the story after all, otherwise it would have to be assumed that Berlioz had had the same dream, because he said, studying the foreigner's face attentively: |
| - Ваш рассказ чрезвычайно интересен, профессор, хотя он и совершенно не совпадает с евангельскими рассказами. | 'Your story is extremely interesting, Professor, though it does not coincide at all with the Gospel stories.' |
| - Помилуйте, - снисходительно усмехнувшись, отозвался профессор, - уж кто-кто, а вы-то должны знать, что ровно ничего из того, что написано в евангелиях, не происходило на самом деле никогда, и если мы начнем ссылаться на евангелия как на исторический источник... - он еще раз усмехнулся, и Берлиоз осекся, потому что буквально то же самое он говорил Бездомному, идя с тем по Бронной к Патриаршим прудам. | 'Good heavens,' the professor responded, smiling condescendingly, 'you of all people should know that precisely nothing of what is written in the Gospels ever actually took place, and if we start referring to the Gospels as a historical source . . .' he smiled once more, and Berlioz stopped short, because this was literally the same thing he had been saying to Homeless as they walked down Bronnaya towards the Patriarch's Ponds. |
| - Это так, - заметил Берлиоз, - но боюсь, что никто не может подтвердить, что и то, что вы нам рассказывали, происходило на самом деле. | 'That's so,' Berlioz replied, 'but I'm afraid no one can confirm that what you've just told us actually took place either.' |
| - О нет! Это может кто подтвердить! -начиная говорить ломаным языком, чрезвычайно уверенно ответил профессор и неожиданно таинственно поманил обоих приятелей к себе поближе. | 'Oh, yes! That there is one who can!' the professor, beginning to speak in broken language, said with great assurance, and with unexpected mysteriousness he motioned the two friends to move closer. |
| Те наклонились к нему с обеих сторон, и он сказал, но уже без всякого акцента, который у него, черт знает почему, то пропадал, то появлялся: | They leaned towards him from both sides, and he said, but again without any accent, which with him, devil knows why, now appeared, now disappeared: |
| - Дело в том... - тут профессор пугливо оглянулся и заговорил шепотом, - что я лично присутствовал при всем этом. И на балконе был у Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте, но только тайно, инкогнито, так сказать, так что прошу вас - никому ни слова и полный секрет!.. Тсс! | ‘The thing is ...' here the professor looked around fearfully and spoke in a whisper, 'that I was personally present at it all. I was on Pontius Pilate's balcony, and in the garden when he talked with Kaifa, and on the platform, only secretly, incognito, so to speak, and therefore I beg you - not a word to anyone, total secrecy, shh . . .' |
| Наступило молчание, и Берлиоз побледнел. | Silence fell, and Berlioz paled. |
| - Вы... вы сколько времени в Москве? -дрогнувшим голосом спросил он. | 'YOU .. . how long have you been in Moscow?' he asked in a quavering voice. |
| - А я только что сию минуту приехал в Москву, - растерянно ответил профессор, и тут только приятели догадались заглянуть ему как следует в глаза и убедились в том, что левый, зеленый, у него совершенно безумен, а правый - пуст, черен и мертв. | 'I just arrived in Moscow this very minute,' the professor said perplexedly, and only here did it occur to the friends to take a good look in his eyes, at which they became convinced that his left eye, the green one, was totally insane, while the right one was empty, black and dead. |
| "Вот тебе все и объяснилось! - подумал Берлиоз в смятении, - приехал | 'There's the whole explanation for you!' Berlioz thought in bewilderment. 'A mad German has |
| сумасшедший немец или только что спятил на Патриарших. Вот так история!" | turned up, or just went crazy at the Ponds. What a story!' |
| Да, действительно, объяснилось все: и страннейший завтрак у покойного философа Канта, и дурацкие речи про подсолнечное масло и Аннушку, и предсказания о том, что голова будет отрублена, и все прочее - профессор был сумасшедший. | Yes, indeed, that explained the whole thing: the most strange breakfast with the late philosopher Kant, the foolish talk about sunflower oil and Annushka, the predictions about his head being cut off and all the rest -the professor was mad. |
| Берлиоз тотчас сообразил, что следует делать. Откинувшись на спинку скамьи, он за спиною профессора замигал Бездомному, - не противоречь, мол, ему, - но растерявшийся поэт этих сигналов не понял. | Berlioz realized at once what had to be done. Leaning back on the bench, he winked to Homeless behind the professor's back -meaning, don't contradict him - but the perplexed poet did not understand these signals. |
| - Да, да, да, - возбужденно говорил Берлиоз, - впрочем, все это возможно! Даже очень возможно, и Понтий Пилат, и балкон, и тому подобное... А вы одни приехали или с супругой? | 'Yes, yes, yes,' Berlioz said excitedly, 'incidentally it's all possible . . . even very possible, Pontius Pilate, and the balcony, and so forth . . . Did you come alone or with your wife?' |
| - Один, один, я всегда один, - горько ответил профессор. | 'Alone, alone, I'm always alone,' the professor replied bitterly. |
| - А где же ваши вещи, профессор? -вкрадчиво спрашивал Берлиоз, - в "Метрополе"? Вы где остановились? | 'And where are your things, Professor?' Berlioz asked insinuatingly. 'At the Metropol?* Where are you staying?' |
| - Я? Нигде, - ответил полоумный немец, тоскливо и дико блуждая зеленым глазом по Патриаршим прудам. | 'I? ... Nowhere,' the half-witted German answered, his green eye wandering in wild anguish over the Patriarch's Ponds. |
| - Как? А... где же вы будете жить? | 'How's that? But... where are you going to live?' |
| - В вашей квартире, - вдруг развязно ответил сумасшедший и подмигнул. | 'In your apartment,' the madman suddenly said brashly, and winked. |
| - Я... я очень рад, - забормотал Берлиоз, -но, право, у меня вам будет неудобно... А в "Метрополе" чудесные номера, это первоклассная гостиница... | 'I ... I'm very glad ...' Berlioz began muttering, 'but, really, you won't be comfortable at my place ... and they have wonderful rooms at the Metropol, it's a first-class hotel...' |
| - А дьявола тоже нет? - вдруг весело осведомился больной у Ивана Николаевича. | 'And there's no devil either?' the sick man suddenly inquired merrily of Ivan Nikolaevich. |
| - И дьявола... | 'No devil. . .' |
| - Не противоречь! - одними губами шепнул Берлиоз, обрушиваясь за спину профессора и гримасничая. | 'Don't contradict him,' Berlioz whispered with his lips only, dropping behind the professor's back and making faces. |
| - Нету никакого дьявола! - растерявшись от всей этой муры, вскричал Иван Николаевич не то, что нужно, - вот наказание! | ‘There isn't any devil!' Ivan Nikolaevich, at a loss from all this balderdash, cried out not what he ought. 'What a punishment! Stop playing |
| Перестаньте вы психовать. | the psycho!' |
| Тут безумный расхохотался так, что из липы над головами сидящих выпорхнул воробей. | Here the insane man burst into such laughter that a sparrow flew out of the linden over the seated men's heads. |
| - Ну, уж это положительно интересно, -трясясь от хохота проговорил профессор, -что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! - он перестал хохотать внезапно и, что вполне понятно при душевной болезни, после хохота впал в другую крайность -раздражился и крикнул сурово: - Так, стало быть, так-таки и нету? | 'Well, now that is positively interesting!' the professor said, shaking with laughter. 'What is it with you - no matter what one asks for, there isn't any!' He suddenly stopped laughing and, quite understandably for a mentally ill person, fell into the opposite extreme after laughing, became vexed and cried sternly: 'So you mean there just simply isn't any?' |
| - Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь, профессор, - бормотал Берлиоз, опасаясь волновать больного, - вы посидите минуточку здесь с товарищем Бездомным, а я только сбегаю на угол, звякну по телефону, а потом мы вас проводим, куда вы хотите. Ведь вы не знаете города... | 'Calm down, calm down, calm down. Professor,' Berlioz muttered, for fear of agitating the sick man. 'You sit here for a little minute with Comrade Homeless, and I'll just run to the corner to make a phone call, and then we'll take you wherever you like. You don't know the city . . .' |
| План Берлиоза следует признать правильным: нужно было добежать до ближайшего телефона-автомата и сообщить в бюро иностранцев о том, что вот, мол, приезжий из-за границы консультант сидит на Патриарших прудах в состоянии явно ненормальном. Так вот, необходимо принять меры, а то получается какая-то неприятная чепуха. | Berlioz's plan must be acknowledged as correct: he had to run to the nearest public telephone and inform the foreigners' bureau, thus and so, there's some consultant from abroad sitting at the Patriarch's Ponds in an obviously abnormal state. So it was necessary to take measures, lest some unpleasant nonsense result. |
| - Позвонить? Ну что же, позвоните, -печально согласился больной и вдруг страстно попросил: - Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то, что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу. Имейте в виду, что на это существует седьмое доказательство, и уж самое надежное! И вам оно сейчас будет предъявлено. | ‘To make a call? Well, then make your call,' the sick man agreed sadly, and suddenly begged passionately: 'But I implore you, before you go, at least believe that the devil exists! I no longer ask you for anything more. Mind you, there exists a seventh proof of it, the surest of all! And it is going to be presented to you right now!' |
| - Хорошо, хорошо, - фальшиво-ласково говорил Берлиоз и, подмигнув расстроенному поэту, которому вовсе не улыбалась мысль караулить сумасшедшего немца, устремился к тому выходу с Патриарших, что находится на углу Бронной и Ермолаевского переулка. | 'Very good, very good,' Berlioz said with false tenderness and, winking to the upset poet, who did not relish at all the idea of guarding the mad German, set out for the exit from the Ponds at the corner of Bronnaya and Yermolaevsky Lane. |
| А профессор тотчас же как будто выздоровел и посветлел. | And the professor seemed to recover his health and brighten up at once. |
| - Михаил Александрович! - крикнул он вдогонку Берлиозу. | 'Mikhail Alexandrovich!' he shouted after Berlioz. |
| Тот вздрогнул, обернулся, но успокоил себя мыслью, что его имя и отчество известны профессору также из каких-нибудь газет. А профессор прокричал, сложив руки рупором: | The latter gave a start, looked back, but reassured himself with the thought that the professor had also learned his name and patronymic from some newspaper. Then the professor called out, cupping his hands like a megaphone: |
| - Не прикажете ли, я велю сейчас дать телеграмму вашему дяде в Киев? | 'Would you like me to have a telegram sent at once to your uncle in Kiev?' |
| И опять передернуло Берлиоза. Откуда же сумасшедший знает о существовании Киевского дяди? Ведь об этом ни в каких газетах, уж наверно, ничего не сказано. Эге-ге, уж не прав ли Бездомный? А ну как документы эти липовые? Ах, до чего странный субъект. Звонить, звонить! Сейчас же звонить! Его быстро разъяснят! | And again Berlioz winced. How does the madman know about the existence of a Kievan uncle? That has certainly never been mentioned in any newspapers. Oh-oh, maybe Homeless is right after all? And suppose his papers are phoney? Ah, what a strange specimen ... Call, call! Call at once! They'll quickly explain him! |
| И, ничего не слушая более, Берлиоз побежал дальше. | And, no longer listening to anything, Berlioz ran on. |
| Тут у самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся в точности тот самый гражданин, что тогда при свете солнца вылепился из жирного зноя. Только сейчас он был уже не воздушный, а обыкновенный, плотский, и в начинающихся сумерках Берлиоз отчетливо разглядел, что усишки у него, как куриные перья, глазки маленькие, иронические и полупьяные, а брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки. | Here, just at the exit to Bronnaya, there rose from a bench to meet the editor exactly the same citizen who in the sunlight earlier had formed himself out of the thick swelter. Only now he was no longer made of air, but ordinary, fleshly, and Berlioz clearly distinguished in the beginning twilight that he had a little moustache like chicken feathers, tiny eyes, ironic and half drunk, and checkered trousers pulled up so high that his dirty white socks showed. |
| Михаил Александрович так и попятился, но утешил себя тем соображением, что это глупое совпадение и что вообще сейчас об этом некогда размышлять. | Mikhail Alexandrovich drew back, but reassured himself by reflecting that it was a stupid coincidence and that generally there was no time to think about it now. |
| - Турникет ищете, гражданин? -треснувшим тенором осведомился клетчатый тип, - сюда пожалуйте! Прямо, и выйдете куда надо. С вас бы за указание на четверть литра... поправиться... бывшему регенту! - кривляясь, субъект наотмашь снял жокейский свой картузик. | 'Looking for the turnstile, citizen?' the checkered type inquired in a cracked tenor. This way, please! Straight on and you'll get where you're going. How about a little pint pot for my information ... to set up an exchoirmaster! . ..' Mugging, the specimen swept his jockey's cap from his head. |
| Берлиоз не стал слушать попрошайку и ломаку регента, подбежал к турникету и взялся за него рукой. Повернув его, он уже | Berlioz, not stopping to listen to the cadging and clowning choir-master, ran up to the turnstile and took hold of it with his hand. He |
| собирался шагнуть на рельсы, как в лицо ему брызнул красный и белый свет: загорелась в стеклянном ящике надпись "Берегись трамвая!". | turned it and was just about to step across the rails when red and white light splashed in his face. A sign lit up in a glass box: 'Caution Tram-Car!' |
| Тотчас и подлетел этот трамвай, поворачивающий по новопроложенной линии с Ермолаевского на Бронную. Повернув и выйдя на прямую, он внезапно осветился изнутри электричеством, взвыл и наддал. | And right then this tram-car came racing along, turning down the newly laid line from Yermolaevsky to Bronnaya. Having turned, and coming to the straight stretch, it suddenly lit up inside with electricity, whined, and put on speed. |
| Осторожный Берлиоз, хоть и стоял безопасно, решил вернуться за рогатку, переложил руку на вертушке, сделал шаг назад. И тотчас рука его скользнула и сорвалась, нога неудержимо, как по льду, поехала по булыжнику, откосом сходящему к рельсам, другую ногу подбросило, и Берлиоза выбросило на рельсы. | The prudent Berlioz, though he was standing in a safe place, decided to retreat behind the stile, moved his hand on the crossbar, and stepped back. And right then his hand slipped and slid, one foot, unimpeded, as if on ice, went down the cobbled slope leading to the rails, the other was thrust into the air, and Berlioz was thrown on to the rails. |
| Стараясь за что-нибудь ухватиться, Берлиоз упал навзничь, несильно ударившись затылком о булыжник, и успел увидеть в высоте, но справа или слева - он уже не сообразил, - позлащенную луну. Он успел повернуться на бок, бешеным движением в тот же миг подтянув ноги к животу, и, повернувшись, разглядел несущееся на него с неудержимой силой совершенно белое от ужаса лицо женщины-вагоновожатой и ее алую повязку. Берлиоз не вскрикнул, но вокруг него отчаянными женскими голосами завизжала вся улица. | Trying to get hold of something, Berlioz fell backwards, the back of his head lightly striking the cobbles, and had time to see high up - but whether to right or left he no longer knew - the gold-tinged moon. He managed to turn on his side, at the same moment drawing his legs to his stomach in a frenzied movement, and, while turning, to make out the face, completely white with horror, and the crimson armband of the woman driver bearing down on him with irresistible force. Berlioz did not cry out, but around him the whole street screamed with desperate female voices. |
| Вожатая рванула электрический тормоз, вагон сел носом в землю, после этого мгновенно подпрыгнул, и с грохотом и звоном из окон полетели стекла. Тут в мозгу Берлиоза кто-то отчаянно крикнул -"Неужели?.." Еще раз, и в последний раз, мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно. | The woman driver tore at the electric brake, the car dug its nose into the ground, then instantly jumped up, and glass flew from the windows with a crash and a jingle. Here someone in Berlioz's brain cried desperately: 'Can it be? . ..' Once more, and for the last time, the moon flashed, but now breaking to pieces, and then it became dark. |
| Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной. | The tram-car went over Berlioz, and a round dark object was thrown up the cobbled slope below the fence of the Patriarch's walk. Having rolled back down this slope, it went bouncing along the cobblestones of the street. |
| Это была отрезанная голова Берлиоза. | It was the severed head of Berlioz. |
| | |
| Глава 4. Погоня | CHAPTER 4. The Chase |
| Утихли истерические женские крики, отсверлили свистки милиции, две санитарные машины увезли: одна -обезглавленное тело и отрезанную голову в морг, другая - раненную осколками стекла красавицу вожатую, дворники в белых фартуках убрали осколки стекол и засыпали песком кровавые лужи, а Иван Николаевич как упал на скамейку, не добежав до турникета, так и остался на ней. Несколько раз он пытался подняться, но ноги его не слушались - с Бездомным приключилось что-то вроде паралича. | The hysterical women's cries died down, the police whistles stopped drilling, two ambulances drove off - one with the headless body and severed head, to the morgue, the other with the beautiful driver, wounded by broken glass; street sweepers in white aprons removed the broken glass and poured sand on the pools of blood, but Ivan Nikolaevich just stayed on the bench as he had dropped on to it before reaching the turnstile. He tried several times to get up, but his legs would not obey him - something akin to paralysis had occurred with Homeless. |
| Поэт бросился бежать к турникету, как только услыхал первый вопль, и видел, как голова подскакивала на мостовой. От этого он до того обезумел, что, упавши на скамью, укусил себя за руку до крови. Про сумасшедшего немца он, конечно, забыл и старался понять только одно, как это может быть, что вот только что он говорил с Берлиозом, а через минуту - голова... | The poet had rushed to the turnstile as soon as he heard the first scream, and had seen the head go bouncing along the pavement. With that he so lost his senses that, having dropped on to the bench, he bit his hand until it bled. Of course, he forgot about the mad German and tried to figure out one thing only: how it could be that he had just been talking with Berlioz, and a moment later - the head . . . |
| Взволнованные люди пробегали мимо поэта по аллее, что-то восклицая, но Иван Николаевич их слов не воспринимал. | Agitated people went running down the walk past the poet, exclaiming something, but Ivan Nikolaevich was insensible to their words. |
| Однако неожиданно возле него столкнулись две женщины, и одна из них, востроносая и простоволосая, закричала над самым ухом поэта другой женщине так: | However, two women unexpectedly ran into each other near him, and one of them, sharpnosed and bare-headed, shouted the following to the other, right next to the poet's ear: |
| - Аннушка, наша Аннушка! С Садовой! Это ее работа! Взяла она в бакалее подсолнечного масла, да литровку-то о вертушку и разбей! Всю юбку изгадила... Уж она ругалась, ругалась! А он-то, бедный, стало быть, поскользнулся да и поехал на рельсы... | '... Annushka, our Annushka! From Sadovaya! It's her work . . . She bought sunflower oil at the grocery, and went and broke the whole litre-bottle on the turnstile! Messed her skirt all up, and swore and swore! .. . And he, poor man, must have slipped and - right on to the rails . ..' |
| Из всего выкрикнутого женщиной в расстроенный мозг Ивана Николевича вцепилось одно слово: "Аннушка"... | Of all that the woman shouted, one word lodged itself in Ivan Nikolaevich's upset brain: 'Annushka'. .. |
| - Аннушка... Аннушка?.. - забормотал поэт, тревожно озираясь, - позвольте, позвольте... | 'Annushka . . . Annushka?' the poet muttered, looking around anxiously. Wait a minute, wait a minute . . .' |
| К слову "Аннушка" привязались слова "подсолнечное масло", а затем почему-то "Понтий Пилат". Пилата поэт отринул и стал вязать цепочку, начиная со слова "Аннушка". И цепочка эта связалась очень быстро и тотчас привела к сумасшедшему профессору. | The word 'Annushka' got strung together with the words 'sunflower oil', and then for some reason with 'Pondus Pilate'. The poet dismissed Pilate and began Unking up the chain that started from the word 'Annushka'. And this chain got very quickly linked up and led at once to the mad professor. |
| Виноват! Да ведь он же сказал, что заседание не состоится, потому что Аннушка разлила масло. И, будьте любезны, оно не состоится! Этого мало: он прямо сказал, что Берлиозу отрежет голову женщина?! Да, да, да! Ведь вожатая была женщина?! Что же это такое? А? | 'Excuse me! But he did say the meeting wouldn't take place because Annushka had spilled the oil. And, if you please, it won't take place! What's more, he said straight out that Berlioz's head would be cut off by a woman?! Yes, yes, yes! And the driver was a woman! What is all this, eh?!' |
| Не оставалось даже зерна сомнения в том, что таинственный консультант точно знал заранее всю картину ужасной смерти Берлиоза. Тут две мысли пронизали мозг поэта. Первая: "Он отнюдь не сумасшедший! Все это глупости!", и вторая: "Уж не подстроил ли он это сам?!" | There was not a grain of doubt left that the mysterious consultant had known beforehand the exact picture of the terrible death of Berlioz. Here two thoughts pierced the poet's brain. The first: 'He's not mad in the least, that's all nonsense!' And the second: Then didn't he set it all up himself?' |
| Но, позвольте спросить, каким образом?! Э, нет! Это мы узнаем! | 'But in what manner, may we ask?! Ah, no, this we're going to find out!' |
| Сделав над собой великое усилие, Иван Николаевич поднялся со скамьи и бросился назад, туда, где разговаривал с профессором. И оказалось, что тот, к счастью, еще не ушел. | Making a great effort, Ivan Nikolaevich got up from the bench and rushed back to where he had been talking with the professor. And, fortunately, it turned out that the man had not left yet. |
| На Бронной уже зажглись фонари, а над Патриаршими светила золотая луна, и в лунном, всегда обманчивом, свете Ивану Николаевичу показалось, что тот стоит, держа под мышкою не трость, а шпагу. | The street lights were already lit on Bronnaya, and over the Ponds the golden moon shone, and in the ever-deceptive light of the moon it seemed to Ivan Nikolaevich that he stood holding a sword, not a walking stick, under his arm. |
| Отставной втируша-регент сидел на том самом месте, где сидел еще недавно сам Иван Николаевич. Теперь регент нацепил себе на нос явно не нужное пенсне, в котором одного стекла вовсе не было, а другое треснуло. От этого клетчатый гражданин стал еще гаже, чем был тогда, когда указывал Берлиозу путь на рельсы. | The ex-choirmaster was sitting in the very place where Ivan Nikolaevich had sat just recently. Now the busybody had perched on his nose an obviously unnecessary pince-nez, in which one lens was missing altogether and the other was cracked. This made the checkered citizen even more repulsive than he had been when he showed Berlioz the way to the rails. |
| С холодеющим сердцем Иван приблизился к профессору и, взглянув ему в лицо, убедился в том, что никаких признаков | With a chill in his heart, Ivan approached the professor and, glancing into his face, became convinced that there were not and never had |
| сумасшествия в этом леце нет и не было. | been any signs of madness in that face. |
| - Сознавайтесь, кто вы такой? - глухо спросил Иван. | 'Confess, who are you?' Ivan asked in a hollow voice. |
| Иностранец насупился, глянул так, как будто впервые видит поэта, и ответил неприязненно: | The foreigner scowled, looked at the poet as if he were seeing him for the first time, and answered inimically: |
| - Не понимай... русский говорить... | 'No understand ... no speak Russian. ..' |
| - Они не понимают! - ввязался со скамейки регент, хотя его никто и не просил объяснять слова иностранца. | ‘The gent don't understand,' the choirmaster mixed in from the bench, though no one had asked him to explain the foreigner's words. |
| - Не притворяйтесь! - грозно сказал Иван и почувствовал холод под ложечкой, - вы только что прекрасно говорили по-русски. Вы не немец и не профессор! Вы - убийца и шпион! Документы! - яростно крикнул Иван. | 'Don't pretend!' Ivan said threateningly, and felt cold in the pit of his stomach. 'You spoke excellent Russian just now. You're not a German and you're not a professor! You're a murderer and a spy! ... Your papers!' Ivan cried fiercely. |
| Загадочный профессор брезгливо скривил и без того кривой рот и пожал плечами. | The mysterious professor squeamishly twisted his mouth, which was twisted to begin with, then shrugged his shoulders. |
| - Гражданин! - опять встрял мерзкий регент, - вы что же это волнуете интуриста? За это с вас строжайше взыщется! - а подозрительный профессор сделал надменное лицо, повернулся и пошел от Ивана прочь. | 'Citizen!' the loathsome choirmaster butted in again. "What're you doing bothering a foreign tourist? For that you'll incur severe punishment!' And the suspicious professor made an arrogant face, turned, and walked away from Ivan. |
| Иван почувствовал, что теряется. Задыхаясь, он обратился к регенту: | Ivan felt himself at a loss. Breathless, he addressed the choirmaster: |
| - Эй, гражданин, помогите задержать преступника! Вы обязаны это сделать! | 'Hey, citizen, help me to detain the criminal! It's your duty!' |
| Регент чрезвычайно оживился, вскочил и заорал: | The choirmaster became extraordinarily animated, jumped up and hollered: |
| - Который преступник? Где он? Иностранный преступник? - глаза регента радостно заиграли, - этот? Ежели он преступник, то первым делом следует кричать: "Караул!" А то он уйдет. А ну, давайте вместе! Разом! - и тут регент разинул пасть. | 'What criminal? Where is he? A foreign criminal?' The choirmaster's eyes sparkled gleefully. That one? If he's a criminal, the first thing to do is shout "Help!" Or else he'll get away. Come on, together now, one, two!' - and here the choirmaster opened his maw. |
| Растерявшийся Иван послушался шуткаря-регента и крикнул "караул!", а регент его надул, ничего не крикнул. | Totally at a loss, Ivan obeyed the trickster and shouted 'Help!' but the choirmaster bluffed him and did not shout anything. |
| Одинокий, хриплый крик Ивана хороших результатов не принес. Две каких-то девицы шарахнулись от него в сторону, и он | Ivan's solitary, hoarse cry did not produce any good results. Two girls shied away from him, and he heard the word 'drunk'. |
| услышал слово "пьяный". | |
| - А, так ты с ним заодно? - впадая в гнев, прокричал Иван, - ты что же это, глумишься надо мной? Пусти! | 'Ah, so you're in with him!' Ivan cried out, waxing wroth. ‘What are you doing, jeering at me? Out of my way!' |
| Иван кинулся вправо, и регент - тоже вправо! Иван - влево, и тот мерзавец туда же. | Ivan dashed to the right, and so did the choirmaster; Ivan dashed to the left, and the scoundrel did the same. |
| - Ты нарочно под ногами путаешься? -зверея, закричал Иван, - я тебя самого предам в руки милиции! | 'Getting under my feet on purpose?' Ivan cried, turning ferocious. 'I'll hand you over to the police!' |
| Иван сделал попытку ухватить негодяя за рукав, но промахнулся и ровно ничего не поймал. Регент как сквозь землю провалился. | Ivan attempted to grab the blackguard by the sleeve, but missed and caught precisely nothing: it was as if the choirmaster fell through the earth. |
| Иван ахнул, глянул вдаль и увидел ненавистного неизвестного. Тот был уже у выхода в Патриарший переулок, и притом не один. Более чем сомнительный регент успел присоединиться к нему. Но это еще не все: третьим в этой компании оказался неизвестно откуда взявшийся кот, громадный, как боров, черный, как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами. Тройка двинулась в Патриарший, причем кот тронулся на задних лапах. | Ivan gasped, looked into the distance, and saw the hateful stranger. He was already at the exit to Patriarch's Lane; moreover, he was not alone. The more than dubious choirmaster had managed to join him. But that was still not alname = "note" the third in this company proved to be a tomcat, who appeared out of nowhere, huge as a hog, black as soot or as a rook, and with a desperate cavalryman's whiskers. The trio set off down Patriarch's Lane, the cat walking on his hind legs. |
| Иван устремился за злодеями вслед и тотчас убедился, что догнать их будет очень трудно. | Ivan sped after the villains and became convinced at once that it - would be very difficult to catch up with them. |
| Тройка мигом проскочила по переулку и оказалась на Спиридоновке. Сколько Иван не прибавлял шагу, расстояние между преследуемыми и им ничуть не сокращалось. И не успел поэт опомниться, как после тихой Спиридоновки очутился у Никитских ворот, где положение его ухудшилось. Тут уже была толчея, Иван налетел на кой-кого из прохожих, был обруган. Злодейская же шайка к тому же здесь решила применить излюбленный бандитский прием - уходить врассыпную. | The trio shot down the lane in an instant and came out on Spiri-donovka. No matter how Ivan quickened his pace, the distance between him and his quarry never diminished. And before the poet knew it, he emerged, after the quiet of Spiridonovka, by the Nikitsky Gate, where his situation worsened. The place was swarming with people. Besides, the gang of villains decided to apply the favourite trick of bandits here: a scattered getaway. |
| Регент с великой ловкостью на ходу ввинтился в автобус, летящий к Арбатской площади, и ускользнул. Потеряв одного из преследуемых, Иван сосредоточил свое внимание на коте и видел, как этот странный кот подошел к подножке | The choirmaster, with great dexterity, bored his way on to a bus speeding towards the Arbat Square and slipped away. Having lost one of his quarry, Ivan focused his attention on the cat and saw this strange cat go up to the footboard of an 'A' tram waiting at a stop, brazenly elbow |
| моторного вагона "А", стоящего на остановке, нагло отсадил взвизгнувшую женщину, уцепился за поручень и даже сделал попытку всучить кондукторше гривенник через открытое по случаю духоты окно. | aside a woman, who screamed, grab hold of the handrail, and even make an attempt to shove a ten-kopeck piece into the conductress's hand through the window, open on account of the stuffiness. |
| Поведение кота настолько поразило Ивана, что он в неподвижности застыл у бакалейного магазина на углу и тут вторично, но гораздо сильнее, был поражен поведением кондукторши. Та, лишь только увидела кота, лезущего в трамвай, со злобой, от которой даже тряслась, закричала: | Ivan was so struck by the cat's behaviour that he froze motionless by the grocery store on the corner, and here he was struck for a second time, but much more strongly, by the conductress's behaviour. As soon as she saw the cat getting into the tram-car, she shouted with a malice that even made her shake: |
| - Котам нельзя! С котами нельзя! Брысь! Слезай, а то милицию позову! | 'No cats allowed! Nobody with cats allowed! Scat! Get off, or I'll call the police!' |
| Ни кондукторшу, ни пассажиров не поразила самая суть дела: не то, что кот лезет в трамвай, в чем было бы еще полбеды, а то, что он собирается платить! | Neither the conductress nor the passengers were struck by the essence of the matter: not just that a cat was boarding a tram-car, which would have been good enough, but that he was going to pay! |
| Кот оказался не только платежеспособным, но и дисциплинированным зверем. При первом же окрике кондукторши он прекратил наступление, снялся с подножки и сел на остановке, потирая гривенником усы. Но лишь кондукторша рванула веревку и трамвай тронулся, кот поступил как всякий, кого изгоняют из трамвая, но которому все-таки ехать-то надо. Пропустив мимо себя все три вагона, кот вскочил на заднюю дугу последнего, лапой вцепился в какую-то кишку, выходящую из стенки, и укатил, сэкономив, таким образом, гривенник. | The cat turned out to be not only a solvent but also a disciplined animal. At the very first shout from the conductress, he halted his advance, got off the footboard, and sat down at the stop, rubbing his whiskers with the ten-kopeck piece. But as soon as the conductress yanked the cord and the tram-car started moving off, the cat acted like anyone who has been expelled from a tram-car but sail needs a ride. Letting all three cars go by, the cat jumped on to the rear coupling-pin of the last one, wrapped its paws around some hose sticking out of the side, and rode off, thus saving himself ten kopecks. |
| Занявшись паскудным котом, Иван едва не потерял самого главного из трех -профессора. Но, по счастью, тот не успел улизнуть. Иван увидел серый берет в гуще в начале Большой Никитской, или улицы Герцена. В мгновение ока Иван и сам оказался там. Однако удачи не было. Поэт и шагу прибавлял, и рысцой начинал бежать, толкая прохожих, и ни на сантиметр не приблизился к профессору. | Occupied with the obnoxious cat, Ivan almost lost the main one of the three - the professor. But, fortunately, the man had not managed to slip away. Ivan saw the grey beret in the throng at the head of Bolshaya Nikitskaya, now Herzen, Street. In the twinkling of an eye, Ivan arrived there himself. However, he had no luck. The poet would quicken his pace, break into a trot, shove passers-by, yet not get an inch closer to the professor. |
| Как ни был расстроен Иван, все же его поражала та сверхъестественная скорость, с которой происходила погоня. И двадцати | Upset as he was, Ivan was still struck by the supernatural speed of the chase. Twenty seconds had not gone by when, after the |
| секунд не прошло, как после Никитских ворот Иван Николаевич был уже ослеплен огнями на Арбатской площади. Еще несколько секунд, и вот какой-то темный переулок с покосившимися тротуарами, где Иван Николаевич грохнулся и разбил колено. Опять освещенная магистраль -улица Кропоткина, потом переулок, потом Остоженка и еще переулок, унылый, гадкий и скупо освещенный. И вот здесь-то Иван Николаевич окончательно потерял того, кто был ему так нужен. Профессор исчез. | Nikitsky Gate, Ivan Nikolaevich was already dazzled by the lights of the Arbat Square. Another few seconds, and here was some dark lane with slanting sidewalks, where Ivan Nikolaevich took a tumble and hurt his knee. Again a lit-up thoroughfare - Kropotkin Street - then a lane, then Ostozhenka, then another lane, dismal, vile and sparsely lit. And it was here that Ivan Nikolaevich definitively lost him whom he needed so much. The professor disappeared. |
| Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что профессор непременно должен оказаться в доме N 13 и обязательно в квартире 47. | Ivan Nikolaevich was perplexed, but not for long, because he suddenly realized that the professor must unfailingly be found in house no. 15, and most assuredly in apartment 47. |
| Ворвавшись в подъезд, Иван Николаевич взлетел на второй этаж, немедленно нашел эту квартиру и позвонил нетерпеливо. Ждать пришлось недолго: открыла Ивану дверь какая-то девочка лет пяти и, ни о чем не справляясь у пришедшего, немедленно ушла куда-то. | Bursting into the entrance, Ivan Nikolaevich flew up to the second floor, immediately found the apartment, and rang impatiently. He did not have to wait long. Some little girl of about five opened the door for Ivan and, without asking him anything, immediately went away somewhere. |
| В громадной, до крайности запущенной передней, слабо освещенной малюсенькой угольной лампочкой под высоким, черным от грязи потолком, на стене висел велосипед без шин, стоял громадный ларь, обитый железом, а на полке над вешалкой лежала зимняя шапка, и длинные ее уши свешивались вниз. | In the huge, extremely neglected front hall, weakly lit by a tiny carbon arc lamp under the high ceiling, black with grime, a bicycle without tyres hung on the wall, a huge iron-bound trunk stood, and on a shelf over the coat rack a winter hat lay, its long ear-flaps hanging down. |
| За одной из дверей гулкий мужской голос в радиоаппарате сердито кричал что-то стихами. | Behind one of the doors, a resonant male voice was angrily shouting something in verse from a radio set. |
| Иван Николаевич ничуть не растерялся в незнакомой обстановке и прямо устремился в коридор, рассуждая так: "Он, конечно, спрятался в ванной". В коридоре было темно. Потыкавшись в стены, Иван увидел слабенькую полоску света внизу под дверью, нашарил ручку и несильно рванул ее. Крючок отскочил, и Иван оказался именно в ванной и подумал о том, что ему повезло. | Ivan Nikolaevich was not the least at a loss in the unfamiliar surroundings and rushed straight into the corridor, reasoning thus: 'Of course, he's hiding in the bathroom.' The corridor was dark. Having bumped into the wall a few times, Ivan saw a faint streak of light under a door, felt for the handle, and pulled it gendy. The hook popped out, and Ivan found himself precisely in the bathroom and thought how lucky he was. |
| Однако повезло не так уж, как бы нужно было! На Ивана пахнуло влажным, теплом и, при свете углей, тлеющих в колонке, он | However, his luck was not all it might have been! Ivan met with a wave of humid heat and, by the light of the coals smouldering in the |
| разглядел большие корыта, висящие на стене, и ванну, всю в черных страшных пятнах от сбитой эмали. Так вот, в этой ванне стояла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках. Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, обознавшись в адском освещении, сказала тихо и весело: | boiler, made out big basins hanging on the walls, and a bath tub, all black frightful blotches where the enamel had chipped off. And there, in this bath tub, stood a naked cidzeness, all soapy and with a scrubber in her hand. She squinted near-sightedly at the bursting-in Ivan and, obviously mistaking him in the infernal light, said sofdy and gaily: |
| - Кирюшка! Бросьте трепаться! Что вы, с ума сошли?.. Федор Иваныч сейчас вернется. Вон отсюда сейчас же! - и махнула на Ивана мочалкой. | 'Kiriushka! Stop this tomfoolery! Have you lost your mind? .. . Fyodor Ivanych will be back any minute. Get out right now!' and she waved at Ivan with the scrubber. |
| Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно, Иван Николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскликнув укоризненно: "Ах, развратница!.. " - тут же зачем-то очутился на кухне. В ней никого не оказалось, и на плите в полумраке стояло безмолвно около десятка потухших примусов. Один лунный луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно, скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая икона, из-за киота которой высовывались концы двух венчальных свечей. Под большой иконой висела пришпиленная маленькая - бумажная. | The misunderstanding was evident, and Ivan Nikolaevich was, of course, to blame for it. But he did not want to admit it and, exclaiming reproachfully: 'Ah, wanton creature! ...', at once found himself for some reason in the kitchen. No one was there, and on the oven in the semi-darkness silently stood about a dozen extinguished primuses.' A single moonbeam, having seeped through the dusty, perennially unwashed window, shone sparsely into the corner where, in dust and cobwebs, a forgotten icon hung, with the ends of two wedding candles[2 ]peeking out from behind its casing. Under the big icon, pinned to it, hung a little one made of paper. |
| Никому не известно, какая тут мысль овладела Иваном, но только, прежде чем выбежать на черный ход, он присвоил одну из этих свечей, а также и бумажную иконку. Вместе с этими предметами он покинул неизвестную квартиру, что-то бормоча, конфузясь при мысли о том, что он только что пережил в ванной, невольно стараясь угадать, кто бы был этот наглый Кирюшка и не ему ли принадлежит противная шапка с ушами. | No one knows what thought took hold of Ivan here, but before running out the back door, he appropriated one of these candles, as well as the paper icon. With these objects, he left the unknown apartment, muttering something, embarrassed at the thought of what he had just experienced in the bathroom, involuntarily trying to guess who this impudent Kiriushka might be and whether the disgusting hat with ear-flaps belonged to him. |
| В пустынном безотрадном переулке поэт оглянулся, ища беглеца, но того нигде не было. Тогда Иван твердо сказал самому себе: - Ну конечно, он на Москве-реке! Вперед! | In the desolate, joyless lane the poet looked around, searching for the fugitive, but he was nowhere to be seen. Then Ivan said firmly to himself: 'Why, of course, he's at the Moscow River! Onward!' |
| Следовало бы, пожалуй, спросить Ивана Николаевича, почему он полагает, что профессор именно на Москве-реке, а не где-нибудь в другом месте. Да горе в том, что | Someone ought, perhaps, to have asked Ivan Nikolaevich why he supposed that the professor was precisely at the Moscow River and not in some other place. But the trouble |
| спросить-то было некому. Омерзительный переулок был совершенно пуст. | was that there was no one to ask him. The loathsome lane was completely empty. |
| Через самое короткое время можно было увидеть Ивана Николаевича на гранитных ступенях амфитеатра Москвы-реки. | In the very shortest time, Ivan Nikolaevich could be seen on the granite steps of the Moscow River amphitheatre.[3] |
| Сняв с себя одежду, Иван поручил ее какому-то приятному бородачу, курящему самокрутку возле рваной белой толстовки и расшнурованных стоптанных ботинок. Помахав руками, чтобы остыть, Иван ласточкой кинулся в воду. Дух перехватило у него, до того была холодна вода, и мелькнула даже мысль, что не удастся, пожалуй, выскочить на поверхность. Однако выскочить удалось, и, отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами, Иван Николаевич начал плавать в пахнущей нефтью черной воде меж изломанных зигзагов береговых фонарей. | Having taken off his clothes, Ivan entrusted them to a pleasant, bearded fellow who was smoking a hand-rolled cigarette, sitting beside a torn white Tolstoy blouse and a pair of unlaced, worn boots. After waving his arms to cool off, Ivan dived swallow-fashion into the water. It took his breath away, so cold the water was, and the thought even flashed in him that he might not manage to come up to the surface. However, he did manage to come up, and, puffing and snorting, his eyes rounded in terror, Ivan Nikolaevich began swimming through the black, oil-smelling water among the broken zigzags of street lights on the bank. |
| Когда мокрый Иван приплясал по ступеням к тому месту, где осталось под охраной бородача его платье, выяснилось, что похищено не только второе, но и первый, то есть сам бородач. Точно на том месте, где была груда платья, остались полосатые кальсоны, рваная толстовка, свеча, иконка и коробка спичек. Погрозив в бессильной злобе кому-то вдаль кулаком, Иван облачился в то, что было оставлено. | When the wet Ivan came dancing back up the steps to the place where the bearded fellow was guarding his clothes, it became clear that not only the latter, but also the former - that is, the bearded fellow himself - had been stolen. In the exact spot where the pile of clothes had been, a pair of striped drawers, the torn Tolstoy blouse, the candle, the icon and a box of matches had been left. After threatening someone in the distance with his fist in powerless anger, Ivan put on what was left for him. |
| Тут его стали беспокоить два соображения: первое, это то, что исчезло удостоверение МАССОЛИТа, с которым он никогда не расставался, и, второе, удастся ли ему в таком виде беспрепятственно пройти по Москве? Все-таки в кальсонах... Правда, кому какое дело, а все же не случилось бы какой-нибудь придирки или задержки. | Here two considerations began to trouble him: first, that his Massolit identification card, which he never parted with, was gone, and, second, whether he could manage to get through Moscow unhindered looking the way he did now? In striped drawers, after all ... True, it was nobody's business, but still there might be some hitch or delay. |
| Иван оборвал пуговицы с кальсон там, где те застегивались у щиколотки, в расчете на то, что, может быть, в таком виде они сойдут за летние брюки, забрал иконку, свечу и спички и тронулся, сказав самому себе: | Ivan tore off the buttons where the drawers fastened at the ankle, figuring that this way they might pass for summer trousers, gathered up the icon, the candle and the matches, and started off, saying to himself: |
| - К Грибоедову! Вне всяких сомнений, он там. | 'To Griboedov's! Beyond all doubt, he's there.' |
| Город уже жил вечерней жизнью. В пыли пролетали, бряцая цепями, грузовики, на платформах коих, на мешках, раскинувшись животами кверху, лежали какие-то мужчины. Все окна были открыты. В каждом из этих окон горел огонь под оранжевым абажуром, и из всех окон, из всех дверей, из всех подворотен, с крыш и чердаков, из подвалов и дворов вырывался хриплый рев полонеза из оперы "Евгений Онегин". | The city was already living its evening life. Trucks flew through the dust, chains clanking, and on their platforms men lay sprawled belly up on sacks. All windows were open. In each of these windows a light burned under an orange lampshade, and from every window, every door, every gateway, roof, and attic, basement and courtyard blared the hoarse roar of the polonaise from the opera Evgeny Onegin.14 |
| Опасения Ивана Николаевича полностью оправдались: прохожие обращали на него внимание и смеялиись и оборачивались. Вследствие этого он решил покинуть большие улицы и пробираться переулочками, где не так назойливы люди, где меньше шансов, что пристанут к босому человеку, изводя его расспросами о кальсонах, которые упорно не пожелали стать похожими на брюки. | Ivan Nikolaevich's apprehensions proved fully justified: passers-by did pay attention to him and turned their heads. As a result, he took the decision to leave the main streets and make his way through back lanes, where people are not so importunate, where there were fewer chances of them picking on a barefoot man, pestering him with questions about his drawers, which stubbornly refused to look like trousers. |
| Иван так и сделал и углубился в таинственную сеть Арбатских переулков и начал пробираться под стенками, пугливо косясь, ежеминутно оглядываясь, по временам прячась в подъездах и избегая перекрестков со светофорами, шикарных дверей посольских особняков. | This Ivan did, and, penetrating the mysterious network of lanes around the Arbat, he began making his way along the walls, casting fearful sidelong glances, turning around every moment, hiding in gateways frori time to time, avoiding intersections with traffic lights and the grand entrances of embassy mansions. |
| И на всем его трудном пути невыразимо почему-то мучил вездесущий оркестр, под аккомпанемент которого тяжелый бас пел о своей любви к Татьяне. | And all along his difficult way, he was for some reason inexpressibly tormented by the ubiquitous orchestra that accompanied the heavy basso singing about his love for Tatiana. |
| Глава 5. Было дело в Грибоедове | CHAPTER 5. There were Doings at Griboedov's |
| Старинный двухэтажный дом кремового цвета помещался на бульварном кольце в глубине чахлого сада, отделенного от тротуара кольца резною чугунною решеткой. Небольшая площадка перед домом была заасфальтирована, и в зимнее время на ней возвышался сугроб с лопатой, а в летнее время она превращалась в великолепнейшее отделение летнего ресторана под парусиновым тентом. | The old, two-storeyed, cream-coloured house stood on the ring boulevard, in the depths of a seedy garden, separated from the sidewalk by a fancy cast-iron fence. The small terrace in front of the house was paved with asphalt, and in wintertime was dominated by a snow pile with a shovel stuck in it, but in summertime turned into the most magnificent section of the summer restaurant under a canvas tent. |
| Дом назывался "домом Грибоедова" на том основании, что будто бы некогда им владела тетка писателя - Александра Сергеевича Грибоедова. Ну владела или не владела - мы точно не знаем. Помнится даже, что, кажется, никакой тетки-домовладелицы у Грибоедова не было... | The house was called 'The House of Griboedov' on the grounds that it was alleged to have once belonged to an aunt of the writer Alexander Sergeevich Griboedov.[1] Now, whether it did or did not belong to her, we do not exactly know. On recollection, it even seems that Griboedov never had any such house-owning aunt . . . |
| Однако дом так называли. Более того, один московский врун рассказывал, что якобы вот во втором этаже, в круглом зале с колоннами, знаменитый писатель читал отрывки из "Горя от ума" этой самой тетке, раскинувшейся на софе, а впрочем, черт его знает, может быть, и читал, не важно это! | Nevertheless, that was what the house was called. Moreover, one Moscow liar had it that there, on the second floor, in a round hall with columns, the famous writer had supposedly read passages from Woe From Wit to this very aunt while she reclined on a sofa. However, devil knows, maybe he did, it's of no importance. |
| А важно то, что в настоящее время владел этим домом тот самый МАССОЛИТ, во главе которого стоял несчастный Михаил Александрович Берлиоз до своего появления на Патриарших прудах. | What is important is that at the present time this house was owned by that same Massolit which had been headed by the unfortunate Mikhail Alexandrovich Berlioz before his appearance at the Patriarch's Ponds. |
| С легкой руки членов МАССОЛИТа никто не называл дом "домом Грибоедова", а все говорили просто - "Грибоедов": "Я вчера два часа протолкался у Грибоедова", - "Ну и как?" - "В Ялту на месяц добился". -"Молодец!". Или: "Пойди к Берлиозу, он сегодня от четырех до пяти принимает в Грибоедове..." И так далее. | In the casual manner of Massolit members, no one called the house The House of Griboedov', everyone simply said 'Griboedov's': 'I spent two hours yesterday knocking about Griboedov's.' 'Well, and so?' 'Got myself a month in Yalta.' 'Bravo!' Or: 'Go to Berlioz, he receives today from four to five at Griboedov's . . .' and so on. |
| МАССОЛИТ разместился в Грибоедове так, что лучше и уютнее не придумать. Всякий, входящий в Грибоедова, прежде всего знакомился невольно с извещениями разных спортивных кружков и с групповыми, а также индивидуальными фотографиями членов МАССОЛИТа, которыми (фотографиями) были увешаны стены лестницы, ведущей во второй этаж. | Massolit had settled itself at Griboedov's in the best and cosiest way imaginable. Anyone entering Griboedov's first of all became involuntarily acquainted with the announcements of various sports clubs, and with group as well as individual photographs of the members of Massolit, hanging (the photographs) on the walls of the staircase leading to the second floor. |
| На дверях первой же комнаты в этом верхнем этаже виднелась крупная надпись "Рыбно-дачная секция", и тут же был изображен карась, попавшийся на уду. | On the door to the very first room of this upper floor one could see a big sign: 'Fishing and Vacation Section', along with the picture of a carp caught on a line. |
| На дверях комнаты N 2 было написано что-то не совсем понятное: "Однодневная творческая путевка. Обращаться к М. В. Подложной". | On the door of room no. 2 something not quite comprehensible was written: 'One-day Creative Trips. Apply to M. V. Spurioznaya.' |
| Следующая дверь несла на себе краткую, но уже вовсе непонятную надпись: "Перелыгино". Потом у случайного посетителя Грибоедова начинали разбегаться глаза от надписей, пестревших на ореховых теткиных дверях: "Запись в очередь на бумагу у Поклевкиной", "Касса", "Личные расчеты скетчистов"... | The next door bore a brief but now totally incomprehensible inscription: 'Perelygino'.[2] After which the chance visitor to Griboedov's would not know where to look from the motley inscriptions on the aunt's walnut doors: 'Sign up for Paper with Poklevkina', 'Cashier', 'Personal Accounts of Sketch-Writers'. . . |
| Прорезав длиннейшую очередь, начинавшуюся уже внизу в швейцарской, можно было видеть надпись на двери, в которую ежесекундно ломился народ: "Квартирный вопрос". | If one cut through the longest line, which already went downstairs and out to the doorman's lodge, one could see the sign 'Housing Question' on a door which people were crashing every second. |
| За квартирным вопросом открывался роскошный плакат, на котором изображена была скала, а по гребню ее ехал всадник в бурке и с винтовкой за плечами. Пониже -пальмы и балкон, на балконе - сидящий молодой человек с хохолком, глядящий куда-то ввысь очень-очень бойкими глазами и держащий в руке самопишущее перо. Подпись: "Полнообъемные творческие отпуска от двух недель (рассказ-новелла) до одного года (роман, трилогия). Ялта, Суук-Су, Боровое, Цихидзири, Махинджаури, Ленинград (Зимний дворец)". У этой двери также была очередь, но не чрезмерная, человек в полтораста. | Beyond the housing question there opened out a luxurious poster on which a cliff was depicted and, riding on its crest, a horseman in a felt cloak with a rifle on his shoulder. A little lower - palm trees and a balcony; on the balcony - a seated young man with a forelock, gazing somewhere aloft with very lively eyes, holding a fountain pen in his hand. The inscription: 'Full-scale Creative Vacations from Two Weeks (Story/Novella) to One Year (Novel/Trilogy). Yalta, Suuk-Su, Borovoe, Tsikhidziri, Makhindzhauri, Leningrad (Winter Palace).'[3] There was also a line at this door, but not an excessive one - some hundred and fifty people. |
| Далее следовали, повинуясь прихотливым изгибам, подъемам и спускам Грибоедовского дома, - "Правление МАССОЛИТа", "Кассы N 2, 3, 4, 5", "Редакционная коллегия", "Председатель МАССОЛИТа", "Бильярдная", различные подсобные учреждения, наконец, тот самый зал с колоннадой, где тетка наслаждалась комедией гениального племянника. | Next, obedient to the whimsical curves, ascents and descents of the Griboedov house, came the 'Massolit Executive Board', 'Cashiers nos. 2, 3, 4, 5', 'Editorial Board', 'Chairman of Massolit', 'Billiard Room', various auxiliary institutions and, finally, that same hall with the colonnade where the aunt had delighted in the comedy other genius nephew. |
| Всякий посетитель, если он, конечно, был не вовсе тупицей, попав в Грибоедова, сразу же соображал, насколько хорошо живется счастливцам - членам МАССОЛИТа, и черная зависть начинала немедленно терзать его. И немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать | Any visitor finding himself in Griboedov's, unless of course he was a total dim-wit, would realize at once what a good life those lucky fellows, the Massolit members, were having, and black envy would immediately start gnawing at him. And he would immediately address bitter reproaches to heaven for not having endowed him at birth with literary talent, lacking which there was naturally no dreaming of owning a Massolit membership |
| овладеть членским МАССОЛИТским билетом, коричневым, пахнущим дорогой кожей, с золотой широкой каймой, -известным всей Москве билетом. | card, brown, smelling of costly leather, with a wide gold border - a card known to all Moscow. |
| Кто скажет что-нибудь в защиту зависти? Это чувство дрянной категории, но все же надо войти и в положение посетителя. Ведь то, что он видел в верхнем этаже, было не все и далеко еще не все. Весь нижний этаж теткиного дома был занят рестораном, и каким рестораном! | Who will speak in defence of envy? This feeling belongs to the nasty category, but all the same one must put oneself in the visitor's position. For what he had seen on the upper floor was not all, and was far from all. The entire ground floor of the aunt's house was occupied by a restaurant, and what a restaurant! |
| По справедливости он считался самым лучшим в Москве. И не только потому, что размещался он в двух больших залах со сводчатыми потолками, расписанными лиловыми лошадьми с ассирийскими гривами, не только потому, что на каждом столике помещалась лампа, накрытая шалью, не только потому, что туда не мог проникнуть первый попавшийся человек с улицы, а еще и потому, что качеством своей провизии Грибоедов бил любой ресторан в Москве, как хотел, и что эту провизию отпускали по самой сходной, отнюдь не обременительной цене. | It was justly considered the best in Moscow. And not only because it took up two vast halls with arched ceilings, painted with violet, Assyrian-maned horses, not only because on each table there stood a lamp shaded with a shawl, not only because it was not accessible to just anybody coming in off the street, but because in the quality of its fare Griboedov's beat any restaurant in Moscow up and down, and this fare was available at the most reasonable, by no means onerous, price. |
| Поэтому нет ничего удивительного в таком хотя бы разговоре, который однажды слышал автор этих правдивейших строк у чугунной решетки Грибоедова: | Hence there was nothing surprising, for instance, in the following conversation, which the author of these most truthful lines once heard near the cast-iron fence of Griboedov's: |
| - Ты где сегодня ужинаешь, Амвросий? | 'Where are you dining today, Amvrosy?' |
| - Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой Фока! Арчибальд Арчибальдович шепнул мне сегодня, что будут порционные судачки а натюрель. Виртуозная штука! | 'What a question! Why, here, of course, my dear Foka! Archibald Archibaldovich whispered to me today that there will be perch au naturel done to order. A virtuoso little treat!' |
| - Умеешь ты жить, Амвросий! - со вздохом отвечал тощий, запущенный, с карбункулом на шее Фока румяногубому гиганту, золотистоволосому, пышнощекому Амвросию-поэту. | 'You sure know how to live, Amvrosy!' skinny, run-down Foka, with a carbuncle on his neck, replied with a sigh to the ruddy-lipped giant, golden-haired, plump-cheeked Amvrosy-the-poet. |
| - Никакого уменья особенного у меня нету,- возражал Амвросий, - а обыкновенное желание жить по-человечески. Ты хочешь сказать, Фока, что судачки можно встретить и в "Колизее". Но в "Колизее" порция судачков стоит тринадцать рублей | 'I have no special knowledge,' Amvrosy protested, 'just the ordinary wish to live like a human being. You mean to say, Foka, that perch can be met with at the Coliseum as well. But at the Coliseum a portion of perch costs thirteen roubles fifteen kopecks, and here - |
| пятнадцать копеек, а у нас - пять пятьдесят! Кроме того, в "Колизее" судачки третьедневочные, и, кроме того, еще у тебя нет гарантии, что ты не получишь в "Колизее" виноградной кистью по морде от первого попавшего молодого человека, ворвавшегося с театрального проезда. Нет, я категорически против "Колизея", - гремел на весь бульвар гастроном Амвросий. - Не уговаривай меня, Фока! | five-fifty! Besides, at the Coliseum they serve three-day-old perch, and, besides, there's no guarantee you won't get slapped in the mug with a bunch of grapes at the Coliseum by the first young man who bursts in from Theatre Alley. No, I'm categorically opposed to the Coliseum,' the gastronome Amvrosv boomed for the whole boulevard to hear. 'Don't try to convince me, Foka!' |
| - Я не уговариваю тебя, Амвросий, - пищал Фока. - Дома можно поужинать. | 'I'm not trying to convince you, Amvrosy,' Foka squeaked. 'One can also dine at home.' |
| - Слуга покорный, - трубил Амвросий, -представляю себе твою жену, пытающуюся соорудить в кастрюльке в общей кухне дома порционные судачки а натюрель! Ги-ги-ги!.. Оревуар, Фока! - и, напевая, Амвросий устремлялся к веранде под тентом. | 'I humbly thank you,' trumpeted Amvrosy, 'but I can imagine your wife, in the communal kitchen at home, trying to do perch au naturel to order in a saucepan! Hee, hee, hee! ... Aurevwar, Foka!' And, humming, Amvrosy directed his steps to the veranda under the tent. |
| Эх-хо-хо... Да, было, было!.. Помнят московские старожилы знаменитого Грибоедова! Что отварные порционные судачки! Дешевка это, милый Амвросий! А стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? | Ahh, yes! ... Yes, there was a time! ... Old Muscovites will remember the renowned Griboedov's! What is poached perch done to order! Cheap stuff, my dear Amvrosy! But sterlet, sterlet in a silvery chafing dish, sterlet slices interiaid with crayfish tails and fresh caviar? And eggs en cocotte with mushroom puree in little dishes? |
| А филейчики из дроздов вам не нравились? С трюфелями? Перепела по-генуэзски? Десять с полтиной! Да джаз, да вежливая услуга! А в июле, когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные дела держат в городе, - на веранде, в тени вьющегося винограда, в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка супа-прентаньер? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать! По губам вашим вижу, что помните. Что ваши сижки, судачки! А дупеля, гаршнепы, бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле нарзан?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!.. | And how did you like the fillets of thrush? With truffles? Quail a la genoise? Nine-fifty! And the jazz, and the courteous service! And in July, when the whole family is in the country, and you are kept in the city by urgent literary business - on the veranda, in the shade of the creeping vines, in a golden spot on the cleanest of tablecloths, a bowl of soup printanier? Remember, Amvrosy? But why ask! I can see by your lips that you do. What is your whitefish, your perch! But the snipe, the great snipe, the jack snipe, the woodcock in their season, the quail, the curlew? Cool seltzer fizzing in your throat?! But enough, you are getting distracted, reader! Follow me!. . . |
| В половине одиннадцатого часа того вечера, когда Берлиоз погиб на Патриарших, в Грибоедове наверху была освещена только одна комната, и в ней | At half past ten on the evening when Berlioz died at the Patriarch's Ponds, only one room was lit upstairs at Griboedov's, and in it languished twelve writers who had gathered for |
| томились двенадцать литераторов, собравшихся на заседание и ожидавших Михаила Александровича. | a meeting and were waiting for Mikhail Alexandrovich. |
| Сидящие на стульях, и на столах, и даже на двух подоконниках в комнате правления МАССОЛИТа серьезно страдали от духоты. Ни одна свежая струя не проникала в открытые окна. Москва отдавала накопленный за день в асфальте жар, и ясно было, что ночь не принесет облегчения. Пахло луком из подвала теткиного дома, где работала ресторанная кухня, и всем хотелось пить, все нервничали и сердились. | Sitting on chairs, and on tables, and even on the two window-sills in the office of the Massolit executive board, they suffered seriously from the heat. Not a single breath of fresh air came through the open windows. Moscow was releasing the heat accumulated in the asphalt all day, and it was clear that night would bring no relief. The smell of onions came from the basement of the aunt's house, where the restaurant kitchen was at work, they were all thirsty, they were all nervous and angry. |
| Беллетрист Бескудников - тихий, прилично одетый человек с внимательными и в то же время неуловимыми глазами - вынул часы. Стрелка ползла к одиннадцати. Бескудников стукнул пальцем по циферблату, показал его соседу, поэту Двубратскому, сидящему на столе и от тоски болтающему ногами, обутыми в желтые туфли на резиновом ходу. | The belletrist Beskudnikov - a quiet, decently dressed man with attentive and at the same rime elusive eyes - took out his watch. The hand was crawling towards eleven. Beskudnikov tapped his finger on the face and showed it to the poet Dvubratsky, who was sitting next to him on the table and in boredom dangling his feet shod in yellow shoes with rubber treads. |
| - Однако, - проворчал Двубратский. | 'Anyhow,' grumbled Dvubratsky. |
| - Хлопец, наверно, на Клязьме застрял, -густым голосом отозвалась Настасья Лукинишна Непременова, московская купеческая сирота, ставшая писательницей и сочиняющая батальные морские рассказы под псевдонимом "Штурман Жорж". | ‘The laddie must've got stuck on the Klyazma,' came the thick-voiced response of Nastasya Lukinishna Nepremenova, orphan of a Moscow merchant, who had become a writer and wrote stories about sea battles under the pen-name of Bos'n George. |
| - Позвольте! - смело заговорил автор популярных скетчей Загривов. - Я и сам бы сейчас с удовольствием на балкончике чайку попил, вместо того чтобы здесь вариться. Ведь заседание-то назначено в десять? | 'Excuse me!' boldly exclaimed Zagrivov, an author of popular sketches, 'but I personally would prefer a spot of tea on the balcony to stewing in here. The meeting was set for ten o'clock, wasn't it?' |
| - А сейчас хорошо на Клязьме, - подзудила присутствующих Штурман Жорж, зная, что дачный литераторский поселок Перелыгино на Клязьме - общее больное место. -Теперь уж соловьи, наверно, поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, в особенности весной. | 'It's nice now on the Klyazma,' Bos'n George needled those present, knowing that Perelygino on the Klyazma, the country colony for writers, was everybody's sore spot. 'There's nightingales singing already. I always work better in the country, especially in spring.' |
| - Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой болезнью жену | 'It's the third year I've paid in so as to send my wife with goitre to this paradise, but there's |
| отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не видно, - ядовито и горько сказал новеллист Иероним Поприхин. | nothing to be spied amidst the waves,' the novelist leronym Poprikhin said venomously and bitterly. |
| - Это уж как кому повезет, - прогудел с подоконника критик Абабков. | 'Some are lucky and some aren't,' the critic Ababkov droned from the window-sill. |
| Радость загорелась в маленьких глазках Штурман Жоржа, и она сказала, смягчая свое контральто: | Bos'n George's little eyes lit up wim glee, and she said, softening her contralto: |
| - Не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и строится еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи. | We mustn't be envious, comrades. There's twenty-two dachas[4] in all, and only seven more being built, and there's three thousand of us in Massolit.' |
| - Три тысячи сто одиннадцать человек, -вставил кто-то из угла. | 'Three thousand one hundred and eleven,' someone put in from the corner. |
| - Ну вот видите, - проговорила Штурман, -что же делать? Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас... | 'So you see,' the Bos'n went on, 'what can be done? Naturally, it's the most talented of us that got the dachas . . .' |
| - Генералы! - напрямик врезался в склоку Глухарев-сценарист. | 'The generals!' Glukharev the scenarist cut right into the squabble. |
| Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты. | Beskudnikov, with an artificial yawn, walked out of the room. |
| - Одни в пяти комнатах в Перелыгине, -вслед ему сказал Глухарев. | 'Five rooms to himself in Perelygino,' Glukharev said behind him. |
| - Лаврович один в шести, - вскричал Денискин, - и столовая дубом обшита! | 'Lavrovich has six to himself,' Deniskin cried out, 'and the dining room's panelled in oak!' |
| - Э, сейчас не в этом дело, - прогудел Абабков, - а в том, что половина двенадцатого. | 'Eh, that's not the point right now,' Ababkov droned, 'it's that it's half past eleven.' |
| Начался шум, назревало что-то вроде бунта. Стали звонить в ненавистное Перелыгино, попали не в ту дачу, к Лавровичу, узнали, что Лаврович ушел на реку, и совершенно от этого расстроились. Наобум позвонили в комиссию изящной словесности по добавочному N 930 и, конечно, никого там не нашли. | A clamour arose, something like rebellion was brewing. They started telephoning hated Perelygino, got the wrong dacha, Lavrovich's, found out that Lavrovich had gone to the river, which made them totally upset. They called at random to the commission on fine literature, extension 950, and of course found no one there. |
| - Он мог бы и позвонить! - кричали Денискин, Г лухарев и Квант. | 'He might have called!' shouted Deniskin, Glukharev and Quant. |
| Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович позвонить никуда. Далеко, далеко от Грибоедова, в громадном зале, освещенном тысячесвечовыми лампами, на трех цинковых столах лежало то, что еще недавно было Михаилом Александровичем. | Ah, they were shouting in vain: Mikhail Alexandrovich could not call anywhere. Far, far from Griboedov's, in an enormous room lit by thousand-watt bulbs, on three zinc tables, lay what had still recently been Mikhail Alexandrovich. |
| На первом - обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом - голова с выбитыми передними зубами, с помутневшими открытыми глазами, которые не пугал резчайший свет, а на третьем - груда заскорузлых тряпок. | On the first lay the naked body, covered with dried blood, one arm broken, the chest caved in; on the second, the head with the front teeth knocked out, with dull, open eyes unafraid of the brightest light; and on the third, a pile of stiffened rags. |
| Возле обезглавленного стояли: профессор судебной медицины, патологоанатом и его прозектор, представители следствия и вызванный по телефону от больной жены заместитель Михаила Александровича Берлиоза по МАССОЛИТу - литератор Желдыбин. | Near the beheaded body stood a professor of forensic medicine, a pathological anatomist and his dissector, representatives of the investigation, and Mikhail Alexandrovich's assistant in Massolit, the writer Zheldybin, summoned by telephone from his sick wife's side. |
| Машина заехала за Желдыбиным и, первым долгом, вместе со следствием, отвезла его (около полуночи это было) на квартиру убитого, где было произведено опечатание его бумаг, а затем уж все поехали в морг. | A car had come for Zheldybin and first of all taken him together with the investigators (this was around midnight) to the dead man's apartment, where the sealing of his papers had been carried out, after which they all went to the morgue. |
| Вот теперь стоящие у останков покойного совещались, как лучше сделать: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить тело в Грибоедовском зале, просто закрыв погибшего наглухо до подбородка черным платком? | And now those standing by the remains of the deceased were debating what was the better thing to do: to sew the severed head to the neck, or to lay out the body in the hall at Griboedov's after simply covering the dead man snugly to the chin with a black cloth? |
| Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совершенно напрасно возмущались и кричали Денискин, Глухарев и Квант с Бескудниковым. Ровно в полночь все двенадцать литераторов покинули верхний этаж и спустились в ресторан. Тут опять про себя недобрым словом помянули Михаила Александровича: все столики на веранде, натурально, оказались уже занятыми, и пришлось оставаться ужинать в этих красивых, но душных залах. | No, Mikhail Alexandrovich could not call anywhere, and Deniskin, Glukharev and Quant, along with Beskudnikov, were being indignant and shouting quite in vain. Exactly at midnight, all twelve writers left the upper floor and descended to the restaurant. Here again they silendy berated Mikhail Alexandrovich: all the tables on the veranda, naturally, were occupied, and they had to stay for supper in those beautiful but airless halls. |
| И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, зазвенело, посыпалось, запрыгало. И тотчас тоненький мужской голос отчаянно закричал под музыку: "Аллилуйя!!" это ударил знаменитый Грибоедовский джаз. | And exactly at midnight, in the first of these halls, something crashed, jangled, spilled, leaped. And all at once a high male voice desperately cried out 'Hallelujah!' to the music. The famous Griboedov jazz band struck up. |
| Покрытые испариной лица как будто засветились, показалось, что ожили на потолке нарисованные лошади, в лампах | Sweat-covered faces seemed to brighten, it was as if the horses painted on the ceiling came alive, the lamps seemed to shine with added |
| как будто прибавили свету, и вдруг, как бы сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда. | light, and suddenly, as if tearing loose, both halls broke into dance, and following them the veranda broke into dance. |
| Заплясал Глухарев с поэтессой Тамарой Полумесяц, заплясал Квант, заплясал Жуколов-романист с какой-то киноактрисой в желтом платье. Плясали: Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин с гигантской Штурман Джоржем, плясала красавица архитектор Семейкина-Галл, крепко схваченная неизвестным в белых рогожных брюках. | Glukharev danced with the poetess Tamara Polumesyats, Quant danced, Zhukopov the novelist danced with some movie actress in a yellow dress. Dragunsky danced, Cherdakchi danced, little Deniskin danced with the enormous Bos'n George, the beautiful Semeikina-Gall, an architect, danced in the tight embrace of a stranger in white canvas trousers. |
| Плясали свои и приглашенные гости, московские и приезжие, писатель Иоганн из Кронштадта, какой-то Витя Куфтик из Ростова, кажется, режиссер, с лиловым лишаем во всю щеку, плясали виднейшие представители поэтического подраздела МАССОЛИТа, то есть Павианов, Богохульский, Сладкий, Шпичкин и Адельфина Буздяк, плясали неизвестной профессии молодые люди в стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами, плясал какой-то очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого лука, плясала с ним хилая, доедаемая малокровием девушка в оранжевом шелковом измятом платьице. | Locals and invited guests danced, Muscovites and out-of-towners, the writer Johann from Kronstadt, a certain Vitya Kuftik from Rostov, apparendy a stage director, with a purple spot all over his cheek, the most eminent representatives of the poetry section of Massolit danced - that is, Baboonov, Blasphemsky, Sweetkin, Smatchstik and Addphina Buzdyak - young men of unknown profession, in crew cuts, with cotton-padded shoulders, danced, someone very elderly danced, a shred of green onion stuck in his beard, and with him danced a sickly, anaemia-consumed girl in a wrinkled orange silk dress. |
| Оплывая потом, официанты несли над головами запотевшие кружки с пивом, хрипло и с ненавистью кричали: "Виноват, гражданин!" Где-то в рупоре голос командовал: "Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!!" Тонкий голос уже не пел, а завывал: "Аллилуйя!". Грохот золотых тарелок в джазе иногда покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спускали в кухню. Словом, ад. | Streaming with sweat, waiters carried sweating mugs of beer over their heads, shouting hoarsely and with hatred: 'Excuse me, citizen!' Somewhere through a megaphone a voice commanded: 'One Karsky shashlik! Two Zubrovkas! Home-style tripe!' The high voice no longer sang, but howled 'Hallelujah!' The clashing of golden cymbals in the band sometimes even drowned out the clashing of dishes which the dishwashers sent down a sloping chute to the kitchen. In short - hell. |
| И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукояти пистолетов, а его | And at midnight there came an apparition in hell. A handsome dark-eyed man with a dagger-like beard, in a tailcoat, stepped on to the veranda and cast a regal glance over his domain. They used to say, the mystics used to say, that there was a time when the handsome man wore not a tailcoat but a wide leather belt with pistol butts sticking from it, and his raven |
| волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Караибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой. | hair was tied with scarlet silk, and under his command a brig sailed the Caribbean under a black death flag with a skull and crossbones. |
| Но нет, нет! Лгут обольстители-мистики, никаких Караибских морей нет на свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и не гонится за ними корвет, не стелется над волною пушечный дым. Нет ничего, и ничего и не было! Вон чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар... И плавится лед в вазочке, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и страшно, страшно... О боги, боги мои, яду мне, яду!.. | But no, no! The seductive mystics are lying, there are no Caribbean Seas in the world, no desperate freebooters sail them, no corvette chases after them, no cannon smoke drifts across the waves. There is nothing, and there was nothing! There is that sickly linden over there, there is the cast-iron fence, and the boulevard beyond it ... And the ice is melting in the bowl, and at the next table you see someone's bloodshot, bovine eyes, and you're afraid, afraid ... Oh, gods, my gods, poison, bring me poison!... |
| И вдруг за столиком вспорхнуло слово: "Берлиоз!!" Вдруг джаз развалился и затих, как будто кто-то хлопнул по нему кулаком. "Что, что, что, что?!!" - "Берлиоз!!!". И пошли вскакивать, пошли вскакивать. | And suddenly a word fluttered up from some table: 'Berlioz!!' The jazz broke up and fell silent, as if someone had hit it with a fist. 'What, what, what, what?!!' 'Berlioz!!!' And they began jumping up, exclaiming... |
| Да, взметнулась волна горя при страшном известии о Михаиле Александровиче. Кто-то суетился, кричал, что необходимо сейчас же, тут же, не сходя с места, составить какую-то коллективную телеграмму и немедленно послать ее. | Yes, a wave of grief billowed up at the terrible news about Mikhail Alexandrovich. Someone fussed about, crying that it was necessary at once, straight away, without leaving the spot, to compose some collective telegram and send it off immediately. |
| Но какую телеграмму, спросим мы, и куда? И зачем ее посылать? В самом деле, куда? И на что нужна какая бы то ни было телеграмма тому, чей расплющенный затылок сдавлен сейчас в резиновых руках прозектора, чью шею сейчас колет кривыми иглами профессор? Погиб он, и не нужна ему никакая телеграмма. Все кончено, не будем больше загружать телеграф. | But what telegram, may we ask, and where? And why send it? And where, indeed? And what possible need for any telegram does someone have whose flattened pate is now clutched in the dissector's rubber hands, whose neck the professor is now piercing with curved needles? He's dead, and has no need of any telegrams. It's all over, let's not burden the telegraph wires any more. |
| Да, погиб, погиб... Но мы то ведь живы! | Yes, he's dead, dead . . . But, as for us, we're alive! |
| Да, взметнулась волна горя, но подержалась, подержалась и стала спадать, и кой-кто уже вернулся к своему столику и - сперва украдкой, а потом и в открытую -выпил водочки и закусил. В самом деле, не пропадать же куриным котлетам де-воляй? Чем мы поможем Михаилу Александровичу? Тем, что голодными останемся? Да ведь мы-то живы! | Yes, a wave of grief billowed up, held out for a while, but then began to subside, and somebody went back to his table and -sneakily at first, then openly - drank a little vodka and ate a bite. And, really, can one let chicken cutlets de volatile perish? How can we help Mikhail Alexandrovich? By going hungry? But, after all, we're alive! |
| Натурально, рояль закрыли на ключ, джаз разошелся, несколько журналистов уехали в свои редакции писать некрологи. Стало известно, что приехал из морга Желдыбин. Он поместился в кабинете покойного наверху, и тут же прокатился слух, что он и будет замещать Берлиоза. Желдыбин вызвал к себе из ресторана всех двенадцать членов правления, и в срочно начавшемся в кабинете Берлиоза заседании приступили к обсуждению неотложных вопросов об убранстве колонного Грибоедовского зала, о перевозе тела из морга в этот зал, об открытии доступа в него и о прочем, связанном с прискорбным событием. | Naturally, the grand piano was locked, the jazz band dispersed, several journalists left for their offices to write obituaries. It became known that Zheldybin had come from the morgue. He had installed himself in the deceased's office upstairs, and the rumour spread at once that it was he who would replace Berlioz. Zheldybin summoned from the restaurant all twelve members of the board, and at the urgently convened meeting in Berlioz's office they started a discussion of the pressing questions of decorating the hall with columns at Griboedov's, of transporting the body from the morgue to that hall, of opening it to the public, and all else connected with the sad event. |
| А ресторан зажил своей обычной ночной жизнью и жил бы ею до закрытия, то есть до четырех часов утра, если бы не произошло нечто, уже совершенно из ряду вон выходящее и поразившее ресторанных гостей гораздо больше, чем известие о гибели Берлиоза. | And the restaurant began to live its usual nocturnal life and would have gone on living it until closing time, that is, until four o'clock in the morning, had it not been for an occurrence which was completely out of the ordinary and which struck the restaurant's clientele much more than the news of Berlioz's death. |
| Первыми заволновались лихачи, дежурившие у ворот Грибоедовского дома. Слышно было, как один из них, приподнявшись на козлах прокричал: | The first to take alarm were the coachmen[5] waiting at the gates of the Griboedov house. One of them, rising on his box, was heard to cry out: |
| - Тю! Вы только поглядите! | 'Hoo-ee! Just look at that!' |
| Вслед за тем, откуда ни возьмись, у чугунной решетки вспыхнул огонечек и стал приближаться к веранде. Сидящие за столиками стали приподниматься и всматриваться и увидели, что вместе с огонечком шествует к ресторану белое привидение. Когда оно приблизилось к самому трельяжу, все как закостенели за столиками с кусками стерлядки на вилках и вытаращив глаза. Швейцар, вышедший в этот момент из дверей ресторанной вешалки во двор, чтобы покурить, затоптал папиросу и двинулся было к привидению с явной целью преградить ему доступ в ресторан, но почему-то не сделал этого и остановился, глуповато улыбаясь. | After which, from God knows where, a little light flashed by the cast-iron fence and began to approach the veranda. Those sitting at the tables began to get up and peer at it, and saw that along with the little light a white ghost was marching towards the restaurant. When it came right up to the trellis, everybody sat as if frozen at their tables, chunks of sterlet on their forks, eyes popping. The doorman, who at that moment had stepped out of the restaurant coat room to have a smoke in the yard, stamped out his cigarette and made for the ghost with the obvious intention of barring its way into the restaurant, but for some reason did not do so, and stopped, smiling stupidly. |
| И привидение, пройдя в отверстие трельяжа, беспрепятственно вступило на веранду. Тут все увидели, что это - никакое не привидение, а Иван Николаевич | And the ghost, passing through an opening in the trellis, stepped unhindered on to the veranda. Here everyone saw that it was no ghost at all, but Ivan Nikolaevich Homeless, |
| Бездомный - известнейший поэт. | the much-renowned poet. |
| Он был бос, в разодранной беловатой толстовке, к коей на груди английской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением неизвестного святого, и в полосатых белых кальсонах. В руке Иван Николаевич нес зажженную венчальную свечу. Правая щека Ивана Николаевича была свеже изодрана. Трудно даже измерить глубину молчания, воцарившегося на веранде. Видно было, как у одного из официантов пиво течет из покосившейся набок кружки на пол. | He was barefoot, in a torn, whitish Tolstoy blouse, with a paper icon bearing the image of an unknown saint pinned to the breast of it with a safety pin, and was wearing striped white drawers. In his hand Ivan Nikolaevich carried a lighted wedding candle. Ivan Nikolaevich's right cheek was freshly scratched. It would even be difficult to plumb the depths of the silence that reigned on the veranda. Beer could be seen running down on to the floor from a mug tilted in one waiter's hand. |
| Поэт поднял свечу над головой и громко сказал: | The poet raised the candle over his head and said loudly: |
| - Здорово, други! - после чего заглянул под ближайший столик и воскликнул тоскливо:- Нет, его здесь нет! | 'Hail, friends!' After which he peeked under the nearest table and exclaimed ruefully: 'No, he's not there!' |
| Послышались два голоса. Бас сказал безжалостно: | Two voices were heard. A basso said pitilessly: |
| - Готово дело. Белая горячка. | ‘That's it. Delirium tremens.' |
| А второй, женский, испуганный, произнес слова: | And the second, a woman's, frightened, uttered the words: |
| - Как же милиция-то пропустила его по улицам в таком виде? | 'How could the police let him walk the streets like that?' |
| Это Иван Николаевич услыхал и отозвался: | This Ivan Nikolaevich heard, and replied: |
| - Дважды хотели задержать, в скатертном и здесь, на Бронной, да я махнул через забор и, видите, щеку изорвал! - тут Иван Николаевич поднял свечу и вскричал: -Братья по литературе! (Осипший голос его окреп и стал горячей.) Слушайте меня все! Он появился! Ловите же его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед! | ‘They tried to detain me twice, in Skaterny and here on Bronnaya, but I hopped over the fence and, as you can see, cut my cheek!' Here Ivan Nikolaevich raised the candle and cried out: 'Brethren in literature!' (His hoarse voice grew stronger and more fervent.) 'Listen to me everyone! He has appeared. Catch him immediately, otherwise he'll do untold harm!' |
| - Что? Что? Что он сказал? Кто появился? -понеслись голоса со всех сторон. | 'What? What? What did he say? Who has appeared?' voices came from all sides. |
| - Консультант! - ответил Иван, - и этот консультант сейчас убил на Патриарших Мишу Берлиоза. | ‘The consultant,' Ivan replied, 'and this consultant just killed Misha Berlioz at the Patriarch's Ponds.' |
| Здесь из внутреннего зала повалил на веранду народ, вокруг Иванова огня сдвинулась толпа. | Here people came flocking to the veranda from the inner rooms, a crowd gathered around Ivan's flame. |
| - Виноват, виноват, скажите точнее, -послышался над ухом Ивана тихий и | 'Excuse me, excuse me, be more precise,' a soft and polite voice said over Ivan Nikolaevich's |
| вежливый голос, - скажите, как это убил? Кто убил? | ear, 'tell me, what do you mean "killed"? Who killed?' |
| - Иностранный консультант, профессор и шпион! - озираясь, отозвался Иван. | 'A foreign consultant, a professor, and a spy,' Ivan said, looking around. |
| - А как его фамилия? - тихо спросили на ухо. | 'And what is his name?' came sofdy to Ivan's ear. |
| - То-то фамилия! - в тоске крикнул Иван, -кабы я знал фамилию! Не разглядел я фамилию на визитной карточке... Помню только первую букву "Ве", на "Ве" фамилия! Какая же это фамилия на "Ве"? -схватившись рукою за лоб, сам у себя спросил Иван и вдруг забормотал: - Ве, ве, ве! Ва... Во... Вашнер? Вагнер? Вайнер? Вегнер? Винтер? - волосы на голове Ивана стали ездить от напряжения. | ‘That's just it - his name!' Ivan cried in anguish. 'If only I knew his name! I didn't make out his name on his visiting card ... I only remember the first letter, "W", his name begins with "W"! What last name begins with "W"?' Ivan asked himself, clutching his forehead, and suddenly started muttering: 'Wi, we, wa ... Wu ... Wo ... Washner? Wagner? Weiner? Wegner? Winter?' The hair on Ivan's head began to crawl with the tension. |
| - Вульф? - жалостно выкрикнула какая-то женщина. | 'Wolf?' some woman cried pitifully. |
| Иван рассердился. | Ivan became angry. |
| - Дура! - прокричал он, ища глазами женщину. - Причем здесь Вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во, во... Нет! Так не вспомню! Ну вот что, граждане: звоните сейчас в милицию, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами, профессора ловить. Да не забудьте сказать, что с ним еще двое: какой-то длинный, клетчатый... пенсне треснуло... и кот черный, жирный. А я пока что обыщу Грибоедова... Я чую, что он здесь! | 'Fool!' he cried, seeking the woman with his eyes. "What has Wolf got to do with it? Wolf’s not to blame for anything! Wo, wa . .. No, I'll never remember this way! Here's what, citizens: call the police at once, let them send out five motor cycles with machine-guns to catch the professor. And don't forget to tell them that there are two others with him: a long checkered one, cracked pince-nez, and a cat, black and fat ... And meanwhile I'll search Griboedov's, I sense that he's here!' |
| Иван впал в беспокойство, растолкал окружающих, начал размахивать свечой, заливая себя воском, и заглядывать под столы. Тут послышалось слово: "Доктора!" - и чье-то ласковое мясистое лицо, бритое и упитанное, в роговых очках, появилось перед Иваном. | Ivan became anxious, pushed away the people around him, started waving the candle, pouring wax on himself, and looking under the tables. Here someone said: 'Call a doctor!' and someone's benign, fleshy face, clean shaven and well nourished, in horn-rimmed glasses, appeared before Ivan. |
| - Товарищ Бездомный, - заговорило это лицо юбилейным голосом, - успокойтесь! Вы расстроены смертью всеми нами любимого Михаила Александровича... нет, просто Миши Берлиоза. Мы все это прекрасно понимаем. Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят вас в постель, и вы забудетесь... | 'Comrade Homeless,' the face began in a guest speaker's voice, 'calm down! You're upset at the death of our beloved Mikhail Alexandrovich . .. no, say just Misha Berlioz. We all understand that perfectly well. You need rest. The comrades will take you home to bed right now, you'll forget. . .' |
| - Ты, - оскалившись, перебил Иван, - | 'You,' Ivan interrupted, baring his teeth, "but |
| понимаешь ли, что надо поймать профессора? А ты лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин! | don't you understand that the professor has to be caught? And you come at me with your foolishness! Cretin!' |
| - Товарищ Бездомный, помилуйте, -ответило лицо, краснея, пятясь и уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело. | 'Pardon me. Comrade Homeless!...' the face replied, blushing, retreating, and already repentant at having got mixed up in this affair. |
| - Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую, -с тихой ненавистью сказал Иван Николаевич. | 'No, anyone else, but you I will not pardon,' Ivan Nikolaevich said with quiet hatred. |
| Судорога исказила его лицо, он быстро переложил свечу из правой руки в левую, широко размахнулся и ударил участливое лицо по уху. | A spasm distorted his face, he quickly shifted the candle from his right hand to his left, swung roundly and hit the compassionate face on the ear. |
| Тут догадались броситься на Ивана - и бросились. Свеча погасла, и очки, соскочившие с лица, были мгновенно растоптаны. Иван испустил страшный боевой вопль, слышный к общему соблазну даже на бульваре, и начал защищаться. Зазвенела падающая со столов посуда, закричали женщины. | Here it occurred to them to fall upon Ivan - and so they did. The candle went out, and the glasses that had fallen from the face were instantly trampled. Ivan let out a terrible war cry, heard, to the temptation of all, even on the boulevard, and set about defending himself. Dishes fell clattering from the tables, women screamed. |
| Пока официанты вязали поэта полотенцами, в раздевалке шел разговор между командиром брига и швейцаром. | All the while the waiters were tying up the poet with napkins, a conversation was going on in the coat room between the commander of the brig and the doorman. |
| - Ты видел, что он в подштанниках? -холодно спрашивал пират. | 'Didn't you see he was in his underpants?' the pirate inquired coldly. |
| - Да ведь, Арчибальд Арчибальдович, -труся, отвечал швейцар, - как же я могу их не допустить, если они - член МАССОЛИТа? | 'But, Archibald Archibaldovich,' the doorman replied, cowering, 'how could I not let him in, if he's a member of Massolit?' |
| - Ты видел, что он в подштанниках? -повторял пират. | 'Didn't you see he was in his underpants?' the pirate repeated. |
| - Помилуйте, Арчибальд Арчибальдович, -багровея, говорил швейцар, - что же я могу поделать? Я сам понимаю, на веранде дамы сидят. | 'Pardon me, Archibald Archibaldovich,' the doorman said, turning purple, 'but what could I do? I understand, there are ladies sitting on the veranda . . .' |
| - Дамы здесь ни при чем, дамам это все равно, - отвечал пират, буквально сжигая швейцара глазами, - а это милиции не все равно! Человек в белье может следовать по улицам Москвы только в одном случае, если он идет в сопровождении милиции, и только в одно место - в отделение милиции! А ты, если ты швейцар, должен | 'Ladies have nothing to do with it, it makes no difference to the ladies,' the pirate replied, literally burning the doorman up with his eyes, 'but it does to the police! A man in his underwear can walk the streets of Moscow only in this one case, that he's accompanied by the police, and only to one place - the police station! And you, if you're a doorman, ought to |
| знать, что, увидев такого человека, ты должен, не медля ни секунды, начинать свистеть. Ты слышишь? Слышишь что происходит на веранде? | know that on seeing such a man, you must, without a moment's delay, start blowing your whistle. Do you hear? Do you hear what's going on on the veranda?' |
| Тут ополоумевший швейцар услыхал с веранды уханье, бой посуды и женские крики. | Here the half-crazed doorman heard some sort of hooting coming from the veranda, the smashing of dishes and women's screams. |
| - Ну что с тобой сделать за это? - спросил флибустьер. | 'Now, what's to be done with you for that?' the freebooter asked. |
| Кожа на лице швейцара приняла тифозный оттенок, а глаза помертвели. Ему померещилось, что черные волосы, теперь причесанные на пробор, покрылись огненным шелком. Исчезли пластрон и фрак, и за ременным поясом возникла ручка пистолета. Швейцар представил себя повешенным на фор-марса-рее. Своими глазами увидел он свой собственный высунутый язык и безжизненную голову, упавшую на плечо, и даже услыхал плеск волны за бортом. Колени швейцара подогнулись. Но тут флибустьер сжалился над ним и погасил свой острый взор. | The skin on the doorman's face acquired a typhoid tinge, his eyes went dead. It seemed to him that the black hair, now combed and parted, was covered with flaming silk. The shirt-front and tailcoat disappeared and a pistol butt emerged, tucked into a leather belt. The doorman pictured himself hanging from the fore-topsail yard. His eyes saw his own tongue sticking out and his lifeless head lolling on his shoulder, and even heard the splash of waves against the hull. The doorman's knees gave way. But here the freebooter took pity on him and extinguished his sharp gaze. |
| - Смотри, Николай! Это в последний раз. Нам таких швейцаров в ресторане и даром не надо. Ты в церковь сторожем поступи. -Проговорив это, командир скомандовал точно, ясно, быстро: - Пантелея из буфетной. Милиционера. Протокол. Машину. В психиатрическую. - И добавил:- Свисти! | 'Watch out, Nikolai, this is the last time! We have no need of such doormen in the restaurant. Go find yourself a job as a beadle.' Having said this, the commander commanded precisely, clearly, rapidly: 'Get Pantelei from the snack bar. Police. Protocol. A car. To the psychiatric clinic.' And added: 'Blow your whistle!' |
| Через четверть часа чрезвычайно пораженная публика не только в ресторане, но и на самом бульваре и в окнах домов, выходящих в сад ресторана, видела, как из ворот Грибоедова Пантелей, швейцар, милиционер, официант и поэт Рюхин выносили спеленатого, как куклу, молодого человека, который, заливаясь слезами, плевался, норовя попасть именно в Рюхина, и кричал на весь бульвар: | In a quarter of an hour an extremely astounded public, not only in the restaurant but on the boulevard itself and in the windows of houses looking on to the restaurant garden, saw Pantelei, the doorman, a policeman, a waiter and the poet Riukhin carry through the gates of Griboedov's a young man swaddled like a doll, dissolved in tears, who spat, aiming precisely at Riukhin, and shouted for all the boulevard to hear: |
| - Сволочь! Сволочь! | 'YOU bastard! ... You bastard!...' |
| Шофер грузовой машины со злым лицом заводил мотор. Рядом лихач горячил лошадь, бил ее по крупу сиреневыми вожжами, кричал: | A truck-driver with a spiteful face was starting his motor. Next to him a coachman, rousing his horse, slapping it on the croup with violet reins, shouted: |
| - А вот на беговой! Я возил в психическую! | 'Have a run for your money! I've taken 'em to the psychics before!' |
| Кругом гудела толпа, обсуждая невиданное происшествие; словом, был гадкий, гнусный, соблазнительный, свинский скандал, который кончился лишь тогда, когда грузовик унес на себе от ворот Грибоедова несчастного Ивана Николаевича, милиционера, Пантелея и Рюхина. | Around them the crowd buzzed, discussing the unprecedented event. In short, there was a nasty, vile, tempting, swinish scandal, which ended only when the truck carried away from the gates of Griboedov's the unfortunate Ivan Nikolaevich, the policeman, Pantelei and Riukhin. |
| Глава 6. Шизофрения, как и было сказано | CHAPTER 6. Schizophrenia, as was Said |
| Когда в приемную знаменитой психиатрической клиники, недавно отстроенной под Москвой на берегу реки, вошел человек с острой бородкой и облаченный в белый халат, была половина второго ночи. Трое санитаров не спускали глаз с Ивана Николаевича, сидящего на диване. Тут же находился и крайне взволнованный поэт Рюхин. Полотенца, которыми был связан Иван Николаевич, лежали грудой на том же диване. Руки и ноги Ивана Николаевича были свободны. | It was half past one in the morning when a man with a pointed beard and wearing a white coat came out to the examining room of the famous psychiatric clinic, built recently on the outskirts of Moscow by the bank of the river. Three orderlies had their eyes fastened on Ivan Nikolaevich, who was sitting on a couch. The extremely agitated poet Riukhin was also there. The napkins with which Ivan Nikolaevich had been bed up lay in a pile on the same couch. Ivan Nikolaevich's arms and legs were free. |
| Увидев вошедшего, Рюхин побледнел, кашлянул и робко сказал: | Seeing the entering man, Riukhin turned pale, coughed, and said timidly: |
| - Здравствуйте, доктор. | 'Hello, Doctor.' |
| Доктор поклонился Рюхину, но, кланяясь, смотрел не на него, а на Ивана Николаевича. | The doctor bowed to Riukhin but, as he bowed, looked not at him but at Ivan Nikolaevich. |
| Тот сидел совершенно неподвижно, со злым лицом, сдвинув брови, и даже не шевельнулся при входе врача. | The latter sat perfecdy motionless, with an angry face and knitted brows, and did not even stir at the doctor's entrance. |
| - Вот, доктор, - почему-то таинственным шепотом заговорил Рюхин, пугливо оглядываясь на Ивана Николаевича, -известный поэт Иван Бездомный... вот, видите ли... мы опасаемся, не белая ли горячка... | 'Here, Doctor,' Riukhin began speaking, for some reason, in a mysterious whisper, glancing timorously at Ivan Nikolaevich, 'is the renowned poet Ivan Homeless .. . well, you see .. . we're afraid it might be delirium tremens . . .' |
| - Сильно пил? - сквозь зубы спросил доктор. | 'Was he drinking hard?' the doctor said through his teeth. |
| - Нет, выпивал, но не так, чтобы уж... | 'No, he drank, but not really so . ..' |
| - Тараканов, крыс, чертиков или шмыгающих собак не ловил? | 'Did he chase after cockroaches, rats, little devils, or slinking dogs?' |
| - Нет, - вздрогнув, ответил Рюхин, - я его вчера видел и сегодня утром. Он был совершенно здоров... | 'No,' Riukhin replied with a shudder, 'I saw him yesterday and this morning ... he was perfectly well.' |
| - А почему в кальсонах? С постели взяли? | 'And why is he in his drawers? Did you get him out of bed?' |
| - Он, доктор, в ресторан пришел в таком виде... | 'No, Doctor, he came to the restaurant that way 1 |
| - Ага, ага, - очень удовлетворенно сказал доктор, - а почему ссадины? Дрался с кем-нибудь? | 'Aha, aha,' the doctor said with great satisfaction, 'and why the scratches? Did he have a fight?' |
| - Он с забора упал, а потом в ресторане ударил одного... И еще кое-кого... | 'He fell off a fence, and then in the restaurant he hit somebody ... and then somebody else . . .' |
| - Так, так, так, - сказал доктор и, повернувшись к Ивану, добавил: -Здравствуйте! | 'So, so, so,' the doctor said and, turning to Ivan, added: 'Hello there!' |
| - Здорово, вредитель! - злобно и громко ответил Иван. | 'Greetings, saboteur!'' Ivan replied spitefully and loudly. |
| Рюхин сконфузился до того, что не посмел поднять глаза на вежливого доктора. Но тот ничуть не обиделся, а привычным, ловким жестом снял очки, приподняв полу халата, спрятал их в задний карман брюк, а затем спросил у Ивана: | Riukhin was so embarrassed that he did not dare raise his eyes to the courteous doctor. But the latter, not offended in the least, took off his glasses with a habitual, deft movement, raised the skirt of his coat, put them into the back pocket of his trousers, and then asked Ivan: |
| - Сколько вам лет? | 'How old are you?' |
| - Подите вы все от меня к чертям, в самом деле! - грубо закричал Иван и отвернулся. | 'YOU can all go to the devil!' Ivan shouted rudely and turned away. |
| - Почему же вы сердитесь? Разве я сказал вам что-нибудь неприятное? | 'But why are you angry? Did I say anything unpleasant to you?' |
| - Мне двадцать три года, - возбужденно заговорил Иван, - и я подам жалобу на вас всех. А на тебя в особенности, гнида! -отнесся он отдельно к Рюхину. | 'I'm twenty-three years old,' Ivan began excitedly, 'and I'll file a complaint against you all. And particularly against you, louse!' he adverted separately to Riukhin. |
| - А на что же вы хотите пожаловаться? | 'And what do you want to complain about?' |
| - На то, что меня, здорового человека, схватили и силой приволокли в сумасшедший дом! - в гневе ответил Иван. | 'About the fact that I, a healthy man, was seized and dragged by force to a madhouse!' Ivan replied wrathfully. |
| Здесь Рюхин всмотрелся в Ивана и похолодел: решительно никакого безумия не было у того в глазах. Из мутных, как они были в Грибоедове, они превратились в | Here Riukhin looked closely at Ivan and went cold: there was decidedly no insanity in the man's eyes. No longer dull as dicy had been at Griboedov's, they were now clear as ever. |
| прежние, ясные. | |
| "Батюшки! - испуганно подумал Рюхин, -да он и впрямь нормален? Вот чепуха какая! Зачем же мы, в самом деле, сюда-то его притащили? Нормален, нормален, только рожа расцарапана... " | 'Good God!' Riukhin thought fearfully. 'So he's really normal! What nonsense! Why, in fact, did we drag him here? He's normal, normal, only his mug got scratched . . .' |
| - Вы находитесь, - спокойно заговорил врач, присаживаясь на белый табурет на блестящей ноге, - не в сумасшедшем доме, а в клинике, где вас никто не станет задерживать, если в этом нет надобности. | 'You are,' the doctor began calmly, sitting down on a white stool with a shiny foot, 'not in a madhouse, but in a clinic, where no one will keep you if it's not necessary.' |
| Иван Николаевич покосился недоверчиво, но все же пробурчал: | Ivan Nikolaevich glanced at him mistrustfully out of the comer of his eye, but still grumbled: |
| - Слава те господи! Нашелся наконец хоть один нормальный среди идиотов, из которых первый - балбес и бездарность Сашка! | 'Thank the Lord! One normal man has finally turned up among the idiots, of whom the first is that giftless goof Sashka!' |
| - Кто этот Сашка-бездарность? -осведомился врач. | 'Who is this giftless Sashka?' the doctor inquired. |
| - А вот он, Рюхин! - ответил Иван и ткнул грязным пальцем в направлении Рюхина. | 'This one here - Riukhin,' Ivan replied, jabbing his dirty finger in Riukhin's direction. |
| Тот вспыхнул от негодования. | The latter flushed with indignation. |
| "Это он мне вместо спасибо! - горько подумал он, - за то, что я принял в нем участие! Вот уж, действительно, дрянь!" | ‘That's the thanks I get,' he thought bitterly, 'for showing concern for him! What trash, really!' |
| - Типичный кулачок по своей психологии,- заговорил Иван Николаевич, которому, очевидно, приспичило обличать Рюхина, -и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария. Посмотрите на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами, который он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе... "Взвейтесь!" да "развейтесь!"... А вы загляните к нему внутрь - что он там думает... вы ахнете! - и Иван Николаевич зловеще рассмеялся. | 'Psychologically, a typical little kulak,'[2] Ivan Nikolaevich began, evidently from an irresistible urge to denounce Riukhin, 'and, what's more, a little kulak carefully disguising himself as a proletarian. Look at his lenten physiognomy, and compare it with those resounding verses he wrote for the First of May[3] - heh, heh, heh ... "Soaring up!" and "Soaring down!!" But if you could look inside him and see what he thinks ... you'd gasp!' And Ivan Nikolaevich burst into sinister laughter. |
| Рюхин тяжело дышал, был красен и думал только об одном, что он отогрел у себя на груди змею, что он принял участие в том, кто оказался на поверку злобным врагом. И главное, и поделать ничего нельзя было: не ругаться же с душевнобольным?! | Riukhin was breathing heavily, turned red, and thought of just one thing, that he had warmed a serpent on his breast, that he had shown concern for a man who turned out to be a vicious enemy. And, above all, there was nothing to be done: there's no arguing with the mentally ill! |
| - А почему вас, собственно, доставили к | 'And why, actually, were you brought here?' |
| нам? - спросил врач, внимательно выслушав обличения Бездомного. | the doctor asked, after listening attentively to Homeless's denunciations. |
| - Да черт их возьми, олухов! Схватили, связали какими-то тряпками и поволокли в грузовике! | 'Devil take them, the numskulls! They seized me, tied me up with some rags, and dragged me away in a truck!' |
| - Позвольте вас спросить, вы почему в ресторан пришли в одном белье? | 'May I ask why you came to the restaurant in just your underwear?' |
| - Ничего тут нету удивительного, - ответил Иван, - пошел я купаться на Москву-реку, ну и попятили мою одежу, а эту дрянь оставили! Не голым же мне по Москве идти? Надел что было, потому что спешил в ресторан к Грибоедову. | ‘There's nothing surprising about that,' Ivan replied. 'I went for a swim in the Moscow River, so they filched my clothes and left me this trash! I couldn't very well walk around Moscow naked! I put it on because I was hurrying to Griboedov's restaurant.' |
| Врач вопросительно посмотрел на Рюхина, и тот хмуро пробормотал: | The doctor glanced questioningly at Riukhin, who muttered glumly: |
| - Ресторан так называется. | 'The name of the restaurant.' |
| - Ага, - сказал врач, - а почему так спешили? Какое-нибудь деловое свидание? | 'Aha,' said the doctor, 'and why were you in such a hurry? Some business meeting?' |
| - Консультанта я ловлю, - ответил Иван Николаевич и тревожно оглянулся. | 'I'm trying to catch the consultant,' Ivan Nikolaevich said and looked around anxiously. |
| - Какого консультанта? | 'What consultant?' |
| - Вы Берлиоза знаете? - спросил Иван многозначительно. | 'Do you know Berlioz?' Ivan asked significantly. |
| - Это... композитор? | The . . . composer?' |
| Иван расстроился. | Ivan got upset. |
| - Какой там композитор? Ах да, да нет! Композитор - это однофамилец Миши Берлиоза! | 'What composer? Ah, yes ... Ah, no. The composer has the same name as Misha Berlioz.' |
| Рюхину не хотелось ничего говорить, но пришлось объяснить. | Riukhin had no wish to say anything, but was forced to explain: |
| - Секретаря МАССОЛИТа Берлиоза сегодня вечером задавило трамваем на Патриарших. | ‘The secretary of Massolit, Berlioz, was run over by a tram-car tonight at the Patriarch's Ponds.' |
| - Не ври ты, чего не знаешь! - рассердился на Рюхина Иван, - я, а не ты был при этом! Он его нарочно под трамвай пристроил! | 'Don't blab about what you don't know!' Ivan got angry with Riukhin. 'I was there, not you! He got him under the tram-car on purpose!' |
| - Толкнул? | 'Pushed him?' |
| - Да при чем здесь "толкнул"? - сердясь на общую бестолковость, воскликнул Иван, -такому и толкать не надо! Он такие штуки может выделывать, что только держись! Он заранее знал, что Берлиоз попадет под трамвай! | '"Pushed him", nothing!' Ivan exclaimed, angered by the general obtuseness. 'His kind don't need to push! He can perform such stunts - hold on to your hat! He knew beforehand that Berlioz would get under the tram-car!' |
| - А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта? | 'And did anyone besides you see this consultant?' |
| - То-то и беда, что только я и Берлиоз. | ‘That's the trouble, it was just Berlioz and I.' |
| - Так. Какие же меры вы приняли, чтобы поймать этого убийцу? - тут врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом халате, сидящей за столом в сторонке. | 'So. And what measures did you take to catch this murderer?' Here the doctor turned and sent a glance towards a woman in a white coat, who was sitting at a table to one side. |
| Та вынула лист и стала заполнять пустые места в его графах. | She took out a sheet of paper and began filling in the blank spaces in its columns. |
| - Меры вот какие. Взял я на кухне свечечку... | 'Here's what measures: I took a little candle from the kitchen...' |
| - Вот эту? - спросил врач, указывая на изломанную свечку, лежащую на столе рядом с иконкой перед женщиной. | ‘That one?' asked the doctor, pointing to the broken candle lying on the table in front of the woman, next to the icon. |
| - Эту самую, и... | ‘That very one, and . . .' |
| - А иконка зачем? | 'And why the icon?' |
| - Ну да, иконка... - Иван покраснел, -иконка-то больше всего и испугала, - он опять ткнул пальцем в сторону Рюхина, -но дело в том, что он, консультант, он, будем говорить прямо... с нечистой силой знается... и так просто его не поймаешь. | 'Ah, yes, the icon . . .' Ivan blushed. 'It was the icon that frightened them most of all.' He again jabbed his finger in the direction of Riukhin. 'But the thing is that he, the consultant, he ... let's speak directly . .. is mixed up with the unclean powers . .. and you won't catch him so easily.' |
| Санитары почему-то вытянули руки по швам и глаз не сводили с Ивана. | The orderlies for some reason snapped to attention and fastened their eyes on Ivan. |
| - Да-с, - продолжал Иван, - знается! Тут факт бесповоротный. Он лично с Понтием Пилатом разговаривал. Да нечего на меня так смотреть! Верно говорю! Все видел - и балкон и пальмы. Был, словом, у Понтия Пилата, за это я ручаюсь. | ‘Yes, sirs,' Ivan went on, 'mixed up with them! An absolute fact. He spoke personally with Pontius Pilate. And there's no need to stare at me like that. I'm telling the truth! He saw everything - the balcony and the palm trees. In short, he was at Pontius Pilate's, I can vouch for it.' |
| - Ну-те, ну-те... | 'Come, come .. .' |
| - Ну вот, стало быть, я иконку на грудь пришпилил и побежал... | 'Well, so I pinned the icon on my chest and ran 1 |
| Вдруг часы ударили два раза. | Here the clock suddenly struck twice. |
| - Эге-ге! - воскликнул Иван и поднялся с дивана, - два часа, а я с вами время теряю! Я извиняюсь, где телефон? | 'Oh-oh!' Ivan exclaimed and got up from the couch. 'It's two o'clock, and I'm wasting time with you! Excuse me, where's the telephone?' |
| - Пропустите к телефону, - приказал врач санитарам. | 'Let him use the telephone,' the doctor told the orderlies. |
| Иван ухватился за трубку, а женщина в это | Ivan grabbed the receiver, and the woman |
| время тихо спросила у Рюхина: | meanwhile quietly asked Riukhin: |
| - Женат он? | 'Is he married?' |
| - Холост, - испуганно ответил Рюхин. | 'Single,' Riukhin answered fearfully. |
| - Член профсоюза? | 'Member of a trade union?' |
| - Да. | 'Yes.' |
| - Милиция? - закричал Иван в трубку, -милиция? Товарищ дежурный, распорядитесь сейчас же, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами для поимки иностранного консультанта. Что? Заезжайте за мною, я сам с вами поеду... Говорит поэт Бездомный из сумасшедшего дома... Как ваш адрес? - шепотом спросил Бездомный у доктора, прикрывая трубку ладонью, - а потом опять закричал в трубку: - Вы слушаете? | 'Police?' Ivan shouted into the receiver. 'Police? Comrade officer-on-duty, give orders at once for five motor cycles with machine-guns to be sent out to catch the foreign consultant. What? Come and pick me up, I'll go with you ... It's the poet Homeless speaking from the madhouse... What's your address?' Homeless asked the doctor in a whisper, covering the receiver with his hand, and then again shouting into it: 'Are you listening? |
| Алло!.. Безобразие! - вдруг завопил Иван и швырнул трубку в стену. Затем он повернулся к врачу, протянул ему руку, сухо сказал "до свидания" и собрался уходить. | Hello! .. . Outrageous!' Ivan suddenly screamed and hurled the receiver against the wall. Then he turned to the doctor, offered him his hand, said 'Goodbye' drily, and made as if to leave. |
| - Помилуйте, куда же вы хотите идти? -заговорил врач, вглядываясь в глаза Ивана,- глубокой ночью, в белье... Вы плохо чувствуете себя, останьтесь у нас! | 'For pity's sake, where do you intend to go?' the doctor said, peering into Ivan's eyes. 'In the dead of night, in your underwear .. . You're not feeling well, stay with us.' |
| - Пропустите-ка, - сказал Иван санитарам, сомкнувшимся у дверей. - Пустите вы или нет? - страшным голосом крикнул поэт. | 'Let me pass,' Ivan said to the orderlies, who closed ranks at the door. 'Will you let me pass or not?' the poet shouted in a terrible voice. |
| Рюхин задрожал, а женщина нажала кнопку в столике, и на его стеклянную поверхность выскочила блестящая коробочка и запаянная ампула. | Riukhin trembled, but the woman pushed a button on the table and a shiny little box with a sealed ampoule popped out on to its glass surface. |
| - Ах так?! - дико и затравленно озираясь, произнес Иван, - ну ладно же! Прощайте...- и головою вперед он бросился в штору окна. Грохнуло довольно сильно, но стекло за шторою не дало ни трещины, и через мгновение Иван забился в руках у санитаров. Он хрипел, пытался кусаться, кричал: | 'Ah, so?!' Ivan said, turning around with a wild and hunted look. 'Well, then . . . Goodbye!' And he rushed head first into the window-blind. The crash was rather forceful, but the glass behind the blind gave no crack, and in an instant Ivan Nikolaevich was struggling in the hands of the orderlies. He gasped, tried to bite, shouted: |
| - Так вот вы какие стеклышки у себя завели!.. Пусти! Пусти! | 'So that's the sort of windows you've got here! Let me go! Let me go! . . .' |
| Шприц блеснул в руках у врача, женщина одним взмахом распорола ветхий рукав | A syringe flashed in the doctor's hand, with a single movement the woman slit the threadbare |
| толстовки и вцепилась в руку с неженской силой. Запахло эфиром. Иван ослабел в руках четырех человек, и ловкий врач воспользовался этим моментом и вколол иглу в руку Ивану. Ивана подержали еще несколько секунд, и потом опустили на диван. | sleeve of the shirt and seized the arm with unwomanly strength. There was a smell of ether, Ivan went limp in the hands of the four people, the deft doctor took advantage of this moment and stuck the needle into Ivan's arm. They held Ivan for another few seconds and then lowered him on to the couch. |
| - Бандиты! - прокричал Иван и вскочил с дивана, но был водворен на него опять. Лишь только его отпустили, он опять было вскочил, но обратно уже сел сам. Он помолчал, диковато озираясь, потом неожиданно зевнул, потом улыбнулся со злобой. | 'Bandits!' Ivan shouted and jumped up from the couch, but was installed on it again. The moment they let go of him, he again jumped up, but sat back down by himself. He paused, gazing around wildly, then unexpectedly yawned, then smiled maliciously. |
| - Заточили все-таки, - сказал он, зевнул еще раз, неожиданно прилег, голову положил на подушку, кулак по-детски под щеку, забормотал уже сонным голосом, без злобы: - Ну и очень хорошо... Сами же за все и поплатитесь. Я предупредил, а там как хотите! Меня же сейчас более всего интересует Понтий Пилат... Пилат... - тут он закрыл глаза. | 'Locked me up after all,' he said, yawned again, unexpectedly lay down, put his head on the pillow, his fist under his head like a child, and muttered now in a sleepy voice, without malice: 'Very well, then ... you'll pay for it yourselves ... I've warned you, you can do as you like ... I'm now interested most of all in Pontius Pilate ... Pilate ...', and he closed his eyes. |
| - Ванна, сто семнадцатую отдельную и пост к нему, - распорядился врач, надевая очки. Тут Рюхин опять вздрогнул: бесшумно открылись белые двери, за ними стал виден коридор, освещенный синими ночными лампами. Из коридора выехала на резиновых колесиках кушетка, на нее переложили затихшего Ивана, и он уехал в коридор, и двери за ним замкнулись. | 'A bath, a private room, number 117, and a nurse to watch him,' the doctor ordered as he put his glasses on. Here Riukhin again gave a start: the white door opened noiselessly, behind it a corridor could be seen, lit by blue night-lights. Out of the corridor rolled a stretcher on rubber wheels, to which the quieted Ivan was transferred, and then he rolled off down the corridor and the door closed behind him. |
| - Доктор, - шепотом спросил потрясенный Рюхин, - он, значит, действительно болен? | 'Doctor,' the shaken Riukhin asked in a whisper, 'it means he's really ill?' |
| - О да, - ответил врач. | 'Oh, yes,' replied the doctor. |
| - А что же это такое с ним? - робко спросил Рюхин. | 'But what's wrong with him, then?' Riukhin asked timidly. |
| Усталый врач поглядел на Рюхина и вяло ответил: | The tired doctor glanced at Riukhin and answered listlessly: |
| - Двигательное и речевое возбуждение... Бредовые интерпретации... Случай, по-видимому, сложный... Шизофрения, надо полагать. А тут еще алкоголизм... | 'Locomotor and speech excitation . . . delirious interpretations ... A complex case, it seems. Schizophrenia, I suppose. Plus this alcoholism . . .' |
| Рюхин ничего не понял из слов доктора, кроме того, что дела Ивана Николаевича, видно, плоховаты, вздохнул и спросил: | Riukhin understood nothing from the doctor's words, except that things were evidently not so great with Ivan Nikolaevich. He sighed and |
| | asked: |
| - А что это он все про какого-то консультанта говорит? | 'But what's all this talk of his about some consultant?' |
| - Видел, наверно, кого-то, кто поразил его расстроенное воображение. А может быть, галлюцинировал... | 'He must have seen somebody who struck his disturbed imagination. Or maybe a hallucination ...' |
| Через несколько минут грузовик уносил Рюхина в Москву. Светало, и свет еще не погашенных на шоссе фонарей был уже не нужен и неприятен. Шофер злился на то, что пропала ночь, гнал машину что есть сил, и ее заносило на поворотах. | A few minutes later the truck was carrying Riukhin off to Moscow. Day was breaking, and the light of the street lights still burning along the highway was now unnecessary and unpleasant. The driver was vexed at having wasted the night, drove the truck as fast as he could, and skidded on the turns. |
| Вот и лес отвалился, остался где-то сзади, и река ушла куда-то в сторону, навстречу грузовику сыпалась разная разность: какие-то заборы с караульными будками и штабеля дров, высоченные столбы и какие-то мачты, а на мачтах нанизанные катушки, груды щебня, земля, исполосованная каналами, - словом, чувствовалось, что вот-вот она, Москва, тут же, вон за поворотом, и сейчас навалится и охватит. | Now the woods dropped off, stayed somewhere behind, and the river went somewhere to the side, and an omnium gatherum came spilling to meet the truck: fences with sentry boxes and stacks of wood, tall posts and some sort of poles, with spools strung on the poles, heaps of rubble, the earth scored by canals - in short, you sensed that she was there, Moscow, right there, around the turn, and about to heave herself upon you and engulf you. |
| Рюхина трясло и швыряло, какой-то обрубок, на котором он поместился, то и дело пытался выскользнуть из-под него. | Riukhin was jolted and tossed about; the sort of stump he had placed himself on kept trying to slide out from under him. |
| Ресторанные полотенца, подброшенные уехавшими ранее в троллейбусе милиционером и Пантелеем, ездили по всей платформе. Рюхин пытался было их собрать, но, прошипев почему-то со злобой: "Да ну их к черту! Что я, в самом деле, как дурак верчусь?.." - отшвырнул их ногой и перестал на них глядеть. | The restaurant napkins, thrown in by the policeman and Pantelei, who had left earlier by bus, moved all around the flatbed. Riukhin tried to collect them, but then, for some reason hissing spitefully: 'Devil take them! What am I doing fussing like a fool? ...', he spumed them aside with his foot and stopped looking at them. |
| Настроение духа у едущего было ужасно. Становилось ясным, что посещение дома скорби оставило в нем тяжелейший след. Рюхин старался понять, что его терзает. Коридор с синими лампами, прилипший к памяти? Мысль о том, что худшего несчастья, чем лишение разума, нет на свете? Да, да, конечно, и это. Но это - так ведь, общая мысль. А вот есть что-то еще. Что же это? Обида, вот что. Да, да, обидные слова, брошенные Бездомным прямо в | The rider's state of mind was terrible. It was becoming clear that his visit to the house of sorrow had left the deepest mark on him. Riukhin tried to understand what was tormenting him. The corridor with blue lights, which had stuck itself to his memory? The thought that there is no greater misfortune in the world than the loss of reason? Yes, yes, of course, that, too. But that - that's only a general thought. There's something else. What is it? An insult, that's what. Yes, yes, insulting words |
| лицо. И горе не в том, что они обидные, а в том, что в них заключается правда. | hurled right in his face by Homeless. And the trouble is not that they were insulting, but that there was truth in them. |
| Поэт не глядел уже по сторонам, а, уставившись в грязный трясущийся пол, стал что-то бормотать, ныть, глодая самого себя. | The poet no longer looked around, but, staring into the dirty, shaking floor, began muttering something, whining, gnawing at himself. |
| Да, стихи... Ему - тридцать два года! В самом деле, что же дальше? - И дальше он будет сочинять по нескольку стихотворений в год. - До старости? - Да, до старости. -Что же принесут ему эти стихотворения? Славу? "Какой вздор! Не обманывай-то хоть сам себя. Никогда слава не придет к тому, кто сочиняет дурные стихи. Отчего они дурные? Правду, правду сказал! -безжалостно обращался к самому себе Рюхин, - не верю я ни во что из того, что пишу!.. " | Yes, poetry ... He was thirty-two years old!And, indeed, what then? So then he would goon writing his several poems a year. Into oldage? Yes, into old age. What would thesepoems bring him? Glory? 'What nonsense!Don't deceive yourself, at least. Glory willnever come to someone who writes bad poems.What makes them bad? The truth, he wastelling the truth!' Riukhin addressed himselfmercilessly. 'I don't believe in anything I write!1 |
| Отравленный взрывом неврастении, поэт покачнулся, пол под ним перестал трястись. Рюхин поднял голову и увидел, что он давно уже в Москве и, более того, что над Москвой рассвет, что облако подсвечено золотом, что грузовик его стоит, застрявши в колонне других машин у поворота на бульвар, и что близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и безразлично смотрит на бульвар. | Poisoned by this burst of neurasthenia, the poet swayed, the floor under him stopped shaking. Riukhin raised his head and saw that he had long been in Moscow, and, what's more, that it was dawn over Moscow, that the cloud was underlit with gold, that his truck had stopped, caught in a column of other vehicles at the turn on to the boulevard, and that very close to him on a pedestal stood a metal man, his head inclined slightly, gazing at the boulevard with indifference. |
| Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. "Вот пример настоящей удачливости... - тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, - | Some strange thoughts flooded the head of the ailing poet. 'There's an example of real luck. . .' Here Riukhin rose to his full height on the flatbed of the truck and raised his arm, for some reason attacking the cast-iron man who was not bothering anyone. |
| какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: "Буря мглою..."? Не понимаю!.. Повезло, повезло! - вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, - стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие... " | 'Whatever step he made in his life, whatever happened to him, it all turned to his benefit, it all led to his glory! But what did he do? I can't conceive ... Is there anything special in the words: "The snowstorm covers . . ."? I don't understand! .. . Luck, sheer luck!' Riukhin concluded with venom, and felt the truck moving under him. 'He shot him, that white guard shot him, smashed his hip, and assured his immortality... ' |
| Колонна тронулась. Совершенно больной и даже постаревший поэт не более чем через две минуты входил на веранду Грибоедова. Она уже опустела. В углу допивала какая-то компания, и в центре ее суетился знакомый конферансье в тюбетейке и с бокалом "Абрау" в руке. | The column began to move. In no more than two minutes, the completely ill and even aged poet was entering the veranda of Griboedov's. It was now empty. In a corner some company was finishing its drinks, and in the middle the familiar master of ceremonies was bustling about, wearing a skullcap, with a glass of Abrau wine in his hand. |
| Рюхин, обремененный полотенцами, был встречен Арчибальдом Арчибальдовичем очень приветливо и тотчас избавлен от проклятых тряпок. Не будь Рюхин так истерзан в клинике и на грузовике, он, наверно, получил бы удовольствие, рассказывая о том, как все было в лечебнице, и украшая этот рассказ выдуманными подробностями. Но сейчас ему было не до того, да и как ни мало был наблюдателен Рюхин, - теперь, после пытки в грузовике, он впервые остро вгляделся в пирата и понял, что тот хоть и задает вопросы о Бездомном и даже восклицает "Ай-яй-яй!", но, по сути дела, совершенно равнодушен к судьбе Бездомного и ничуть его не жалеет. "И молодец! И правильно!" - с цинической, самоуничтожающей злобой подумал Рюхин и, оборвав рассказ о шизофрении, попросил: | Riukhin, laden with napkins, was met affably by Archibald Archi-baldovich and at once relieved of the cursed rags. Had Riukhin not become so worn out in the clinic and on the truck, he would certainly have derived pleasure from telling how everything had gone in the hospital and embellishing the story with invented details. But just then he was far from such things, and, little observant though Riukhin was, now, after the torture on the truck, he peered keenly at the pirate for the first time and realized that, though the man asked about Homeless and even exclaimed 'Ai-yai-yai!', he was essentially quite indifferent to Homeless's fate and did not feel a bit sorry for him. 'And bravo! Right you are!' Riukhin thought with cynical, self-annihilating malice and, breaking off the story about the schizophrenia, begged: |
| - Арчибальд Арчибальдович, водочки бы мне... | 'Archibald Archibaldovich, a drop of vodka . ..' |
| Пират сделал сочувствующее лицо, шепнул: | The pirate made a compassionate face and whispered: |
| - Понимаю... сию минуту... - и махнул официанту. | 'I understand . . . this very minute . . .' and beckoned to a waiter. |
| Через четверть часа Рюхин, в полном одиночестве, сидел, скорчившись над рыбцом, пил рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть. | A quarter of an hour later, Riukhin sat in complete solitude, hunched over his bream, drinking glass after glass, understanding and recognizing that it was no longer possible to set anything right in his life, that it was only possible to forget. |
| Поэт истратил свою ночь, пока другие пировали, и теперь понимал, что вернуть ее нельзя. Стоило только поднять голову от лампы вверх к небу, чтобы понять, что ночь пропала безвозвратно. Официанты, торопясь, срывали скатерти со столов. У | The poet had wasted his night while others were feasting and now understood that it was impossible to get it back. One needed only to raise one's head from the lamp to the sky to understand that the night was irretrievably lost. Waiters were hurriedly tearing the tablecloths |
| котов, шнырявших возле веранды, был утренний вид. На поэта неудержимо наваливался день. | from the tables. The cats slinking around the veranda had a morning look. Day irresistibly heaved itself upon the poet. |
| Глава 7. Нехорошая квартирка | CHAPTER 7. A Naughty Apartment |
| Если бы в следующее утро Степе Лиходееву сказали бы так: "Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!" - Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: "Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану". | If Styopa Likhodeev had been told the next morning: 'Styopa! You'll be shot if you don't get up this minute!' - Styopa would have replied in a languid, barely audible voice: 'Shoot me, do what you like with me, I won't get up.' |
| Не то что встать, - ему казалось, что он не может открыть глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнет молния и голову его тут же разнесет на куски. В этой голове гудел тяжелый колокол, между глазными яблоками и закрытыми веками проплывали коричневые пятна с огненнозеленым ободком, и в довершение всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта связана со звуками какого-то назойливого патефона. | Not only not get up, it seemed to him that he could not open his eyes, because if he were to do so, there would be a flash of lightning, and his head would at once be blown to pieces. A heavy bell was booming in that head, brown spots rimmed with fiery green floated between his eyeballs and his closed eyelids, and to crown it all he was nauseous, this nausea, as it seemed to him, being connected with the sounds of some importunate gramophone. |
| Степа старался что-то припомнить, но припоминалось только одно - что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой в руке и пытался поцеловать какую-то даму, причем обещал ей, что на другой день, и ровно в полдень, придет к ней в гости. Дама от этого отказывалась, говоря: "Нет, нет, меня не будет дома!" - а Степа упорно настаивал на своем: "А я вот возьму да и приду!" | Styopa tried to recall something, but only one thing would get recalled - that yesterday, apparently, and in some unknown place, he had stood with a napkin in his hand and tried to kiss some lady, promising her that the next day, and exactly at noon, he would come to visit her. The lady had declined, saying: 'No, no, I won't be home!', but Styopa had stubbornly insisted: 'And I'll just up and come anyway!' |
| Ни какая это была дама, ни который сейчас час, ни какое число, ни какого месяца -Степа решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять, где он находится. Он постарался выяснить хотя бы последнее и для этого разлепил слипшиеся веки левого глаза. В полутьме что-то тускло отсвечивало. Степа наконец узнал трюмо и понял, что он лежит навзничь у себя на кровати, то есть на бывшей ювелиршиной кровати, в спальне. Тут ему так ударило в голову, что он закрыл глаз и застонал. | Who the lady was, and what time it was now, what day, of what month, Styopa decidedly did not know, and, worst of all, he could not figure out where he was. He attempted to learn this last at least, and to that end unstuck the stuck-together lids of his left eye. Something gleamed dully in the semi-darkness. Styopa finally recognized the pier-glass and realized that he was lying on his back in his own bed -that is, the jeweller's wife's former bed - in the bedroom. Here he felt such a throbbing in his head that he closed his eyes and moaned. |
| Объяснимся: Степа Лиходеев, директор театра Варьете, очнулся утром у себя в той самой квартире, которую он занимал пополам с покойным Берлиозом, в большом шестиэтажном доме, покоем расположенном на Садовой улице. | Let us explain: Styopa Likhodeev, director of the Variety Theatre, had come to his senses that morning at home, in the very apartment which he shared with the late Berlioz, in a big, six-storeyed, U-shaped building on Sadovaya Street. |
| Надо сказать, что квартира эта - N 50 -давно уже пользовалась если не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией. Еще два года тому назад владелицей ее была вдова ювелира де Фужере. Анна Францевна де Фужере, пятидесятилетняя почтенная и очень деловая дама, три комнаты из пяти сдавала жильцам: одному, фамилия которого была, кажется, Беломут, и другому - с утраченной фамилией. | It must be said that this apartment - no.50 - had long had, if not a bad, at least a strange reputation. Two years ago it had still belonged to the widow of the jeweller de Fougeray. Anna Frantsevna de Fougeray, a respectable and very practical fifty-year-old woman, let out three of the five rooms to lodgers: one whose last name was apparently Belomut, and another with a lost last name. |
| И вот два года тому назад начались в квартире необъяснимые происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать. | And then two years ago inexplicable events began to occur in this apartment: people began to disappear' from this apartment without a trace. |
| Однажды в выходной день явился в квартиру милиционер, вызвал в переднюю второго жильца (фамилия которого утратилась) и сказал, что того просят на минутку зайти в отделение милиции в чем-то расписаться. Жилец приказал Анфисе, преданной и давней домашней работнице Анны Францевны, сказать, в случае если ему будут звонить, что он вернется через десять минут, и ушел вместе с корректным милиционером в белых перчатках. Но не вернулся он не только через десять минут, а вообще никогда не вернулся. Удивительнее всего то, что, очевидно, с ним вместе исчез и милиционер. | Once, on a day off, a policeman came to the apartment, called the second lodger (the one whose last name got lost) out to the front hall, and said he was invited to come to the police station for a minute to put his signature to something. The lodger told Anfisa, Anna Frantsevna's long-time and devoted housekeeper, to say, in case he received any telephone calls, that he would be back in ten minutes, and left together with the proper, white-gloved policeman. He not only did not come back in ten minutes, but never came back at all. The most surprising thing was that the policeman evidently vanished along with him. |
| Набожная, а откровеннее сказать -суеверная, Анфиса так напрямик и заявила очень расстроенной Анне Францевне, что это колдовство и что она прекрасно знает, кто утащил и жильца и милиционера, только к ночи не хочет говорить. | The pious, or, to speak more frankly, superstitious Anfisa declared outright to the very upset Anna Frantsevna that it was sorcery and that she knew perfectly well who had stolen both the lodger and the policeman, only she did not wish to talk about it towards nighttime. |
| Ну, а колдовству, как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не остановишь. Второй жилец исчез, помнится, в понедельник, а в среду как сквозь землю провалился Беломут, но, | Well, but with sorcery, as everyone knows, once it starts, there's no stopping it. The second lodger is remembered to have disappeared on a Monday, and that Wednesday Belomut seemed to drop from sight, though, true, under |
| правда, при других обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина, чтобы отвезти его на службу, и отвезла, но назад никого не привезла и сама больше не вернулась. | different circumstances. In the morning a car came, as usual, to take him to work, and it did take him to work, but it did not bring anyone back or come again itself. |
| Горе и ужас мадам Беломут не поддаются описанию. Но, увы, и то и другое было непродолжительно. | Madame Belomut's grief and horror defied description. But, alas, neither the one nor the other continued for long. |
| В ту же ночь, вернувшись с Анфисой с дачи, на которую Анна Францевна почему-то спешно поехала, она не застала уже гражданки Беломут в квартире. Но этого мало: двери обеих комнат, которые занимали супруги Беломут, оказались запечатанными. | That same night, on returning with Anfisa from her dacha, which Anna Frantsevna had hurried off to for some reason, she did not find the wife of citizen Belomut in the apartment. And not only that: the doors of the two rooms occupied by the Belomut couple turned out to be sealed. |
| Два дня прошли кое-как. На третий же день страдавшая все это время бессонницей Анна Францевна опять-таки спешно уехала на дачу... Нужно ли говорить, что она не вернулась! | Two days passed somehow. On the third day, Anna Frantsevna, who had suffered all the while from insomnia, again left hurriedly for her dacha . . . Needless to say, she never came back! |
| Оставшаяся одна Анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во втором часу ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но рассказывали жильцы других квартир, что будто бы в N 50-м всю ночь слышались какие-то стуки и будто бы до утра в окнах горел электрический свет. Утром выяснилось, что и Анфисы нет! | Left alone, Anfisa, having wept her fill, went to sleep past one o'clock in the morning. What happened to her after that is not known, but lodgers in other apartments told of hearing some sort of knocking all night in no.50 and of seeing electric light burning in the windows till morning. In the morning it turned out that there was also no Anfisa! |
| Об исчезнувших и о проклятой квартире долго в доме рассказывали всякие легенды, вроде того, например, что эта сухая и набожная Анфиса будто бы носила на своей иссохшей груди в замшевом мешочке двадцать пять крупных бриллиантов, принадлежащих Анне Францевне. Что будто бы в дровяном сарае на той самой даче, куда спешно ездила Анна Францевна, обнаружились сами собой какие-то несметные сокровища в виде тех же бриллиантов, а также золотых денег царской чеканки... И прочее в этом же роде. Ну, чего не знаем, за то не ручаемся. | For a long time all sorts of legends were repeated in the house about these disappearances and about the accursed apartment, such as, for instance, 'that this dry and pious little Anfisa had supposedly carried on her dried-up breast, in a suede bag, twenty-five big diamonds belonging to Anna Frantsevna. That in the woodshed of that very dacha to which Anna Frantsevna had gone so hurriedly, there supposedly turned up, of themselves, some inestimable treasures in the form of those same diamonds, plus some gold coins of tsarist minting ... And so on, in the same vein. Well, what we don't know, we can't vouch for. |
| Как бы то ни было, квартира простояла пустой и запечатанной только неделю, а затем в нее вселились - покойный Берлиоз с супругой и этот самый Степа тоже с | However it may have been, the apartment stood empty and sealed for only a week. Then the late Berlioz moved in with his wife, and this same Styopa, also with his wife. It was |
| супругой. Совершенно естественно, что, как только они попали в окаянную квартиру, и у них началось черт знает что. Именно, в течение одного месяца пропали обе супруги. Но эти не бесследно. Про супругу Берлиоза рассказывали, что будто бы ее видели в Харькове с каким-то балетмейстером, а супруга Степы якобы обнаружилась на Божедомке, где, как болтали, директор Варьете, используя свои бесчисленные знакомства, ухитрился добыть ей комнату, но с одним условием, чтобы духу ее не было на Садовой улице... | perfectly natural that, as soon as they got into the malignant apartment, devil knows what started happening with them as well! Namely, within the space of a month both wives vanished. But these two not without a trace. Of Berlioz's wife it was told that she had supposedly been seen in Kharkov with some ballet-master, while Styopa's wife allegedly turned up on Bozhedomka Street, where wagging tongues said the director of the Variety, using his innumerable acquaintances, had contrived to get her a room, but on the one condition that she never show her face on Sadovaya . . . |
| Итак, Степа застонал. Он хотел позвать домработницу Груню и потребовать у нее пирамидону, но все-таки сумел сообразить, что это глупости... Что никакого пирамидону у Груни, конечно, нету. Пытался позвать на помощь Берлиоза, дважды простонал: "Миша... Миша...", но, как сами понимаете, ответа не получил. В квартире стояла полнейшая тишина. | And so, Styopa moaned. He wanted to call the housekeeper Grunya and ask her for aspirin, but was still able to realize that it was foolish, and that Grunya, of course, had no aspirin. He tried to call Berlioz for help, groaned twice: 'Misha . . . Misha . ..', but, as you will understand, received no reply. The apartment was perfectly silent. |
| Пошевелив пальцами ног, Степа догадался, что лежит в носках, трясущейся рукою провел по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не определил. | Moving his toes, Styopa realized that he was lying there in his socks, passed his trembling hand down his hip to determine whether he had his trousers on or not, but failed. |
| Наконец, видя, что он брошен и одинок, что некому ему помочь, решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило. | Finally, seeing that he was abandoned and alone, and there was no one to help him, he decided to get up, however inhuman the effort it cost him. |
| Степа разлепил склеенные веки и увидел, что отражается в трюмо в виде человека с торчащими в разные стороны волосами, с опухшей, покрытою черной щетиною физиономией, с заплывшими глазами, в грязной сорочке с воротником и галстуком, в кальсонах и в носках. | Styopa unstuck his glued eyelids and saw himself reflected in the pier-glass as a man with hair sticking out in all directions, with a bloated physiognomy covered with black stubble, with puffy eyes, a dirty shirt, collar and necktie, in drawers and socks. |
| Таким он увидел себя в трюмо, а рядом с зеркалом увидел неизвестного человека, одетого в черное и в черном берете. | So he saw himself in the pier-glass, and next to the mirror he saw an unknown man, dressed in black and wearing a black beret. |
| Степа сел на кровать и сколько мог вытаращил налитые кровью глаза на неизвестного. | Styopa sat up in bed and goggled his bloodshot eyes as well as he could at the unknown man. |
| Молчание нарушил этот неизвестный, произнеся низким, тяжелым голосом и с | The silence was broken by this unknown man, who said in a low, heavy voice, and with a |
| иностранным акцентом следующие слова: | foreign accent, the following words: |
| - Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович! | 'Good morning, my most sympathetic Stepan Bogdanovich!' |
| Произошла пауза, после которой, сделав над собой страшнейшее усилие, Степа выговорил: | There was a pause, after which, making a most terrible strain on himself, Styopa uttered: |
| - Что вам угодно? - и сам поразился, не узнав своего голоса. Слово "что" он произнес дискантом, "вам" - басом, а "угодно" у него совсем не вышло. | ‘What can I do for you?' - and was amazed, not recognizing his own voice. He spoke the word 'what' in a treble, 'can I' in a bass, and his 'do for you' did not come off at all. |
| Незнакомец дружелюбно усмехнулся, вынул большие золотые часы с алмазным треугольником на крышке, позвонил одиннадцать раз и сказал: | The stranger smiled amicably, took out a big gold watch with a diamond triangle on the lid, rang eleven times, and said: |
| - Одиннадцать! И ровно час, как я дожидаюсь вашего пробуждения, ибо вы назначили мне быть у вас в десять. Вот и я! | 'Eleven. And for exactly an hour I've been waiting for you to wake up, since you made an appointment for me to come to your place at ten. Here I am!'[2] |
| Степа нащупал на стуле рядом с кроватью брюки, шепнул: | Styopa felt for his trousers on the chair beside his bed, whispered: |
| - Извините... - надел их и хрипло спросил:- Скажите, пожалуйста, вашу фамилию? | 'Excuse me . . .', put them on, and asked hoarsely: 'Tell me your name, please?' |
| Говорить ему было трудно. При каждом слове кто-то втыкал ему иголку в мозг, причиняя адскую боль. | He had difficulty speaking. At each word, someone stuck a needle into his brain, causing infernal pain. |
| - Как? Вы и фамилию мою забыли? - тут неизвестный улыбнулся. | 'What! You've forgotten my name, too?' Here the unknown man smiled. |
| - Простите... - прохрипел Степа, чувствуя, что похмелье дарит его новым симптомом: ему показалось, что пол возле кровати ушел куда-то и что сию минуту он головой вниз полетит к чертовой матери в преисподнюю. | 'Forgive me ...' Styopa croaked, feeling that his hangover had presented him with a new symptom: it seemed to him that the floor beside his bed went away, and that at any moment he would go flying down to the devil's dam in the nether world. |
| - Дорогой Степан Богданович, - заговорил посетитель, проницательно улыбаясь, -никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому правилу, -лечить подобное подобным. Единственно, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской. | 'My dear Stepan Bogdanovich,' the visitor said, with a perspicacious smile, 'no aspirin will help you. Follow the wise old rule - cure like with like. The only thing that will bring you back to life is two glasses of vodka with something pickled and hot to go with it.' |
| Степа был хитрым человеком и, как ни был болен, сообразил, что раз уж его застали в таком виде, нужно признаваться во всем. | Styopa was a shrewd man and, sick as he was, realized that since he had been found in this state, he would have to confess everything. |
| - Откровенно сказать... - начал он, еле | 'Frankly speaking,' he began, his tongue barely |
| ворочая языком, - вчера я немножко... | moving, 'yesterday I got a bit...' |
| - Ни слова больше! - ответил визитер и отъехал с креслом в сторону. | 'Not a word more!' the visitor answered and drew aside with his chair. |
| Степа, тараща глаза, увидел, что на маленьком столике сервирован поднос, на коем имеется нарезанный белый хлеб, паюсная икра в вазочке, белые маринованные грибы на тарелочке, что-то в кастрюльке и, наконец, водка в объемистом ювелиршином графинчике. Особенно поразило Степу то, что графин запотел от холода. Впрочем, это было понятно - он помещался в полоскательнице, набитой льдом. Накрыто, словом, было чисто, умело. | Styopa, rolling his eyes, saw that a tray had been set on a small table, on which tray there were sliced white bread, pressed caviar in a little bowl, pickled mushrooms on a dish, something in a saucepan, and, finally, vodka in a roomy decanter belonging to the jeweller's wife. What struck Styopa especially was that the decanter was frosty with cold. This, however, was understandable: it was sitting in a bowl packed with ice. In short, the service was neat, efficient. |
| Незнакомец не дал Степиному изумлению развиться до степени болезненной и ловко налил ему полстопки водки. | The stranger did not allow Styopa's amazement to develop to a morbid degree, but deftly poured him half a glass of vodka. |
| - А вы? - пискнул Степа. | 'And you?' Styopa squeaked. |
| - С удовольствием! | 'With pleasure!' |
| Прыгающей рукой поднес Степа стопку к устам, а незнакомец одним духом проглотил содержимое своей стопки. Прожевывая кусок икры, Степа выдавил из себя слова: | His hand twitching, Styopa brought the glass to his lips, while the stranger swallowed the contents of his glass at one gulp. Chewing a lump of caviar, Styopa squeezed out of himself the words: |
| - А вы что же... закусить? | 'And you ... a bite of something?' |
| - Благодарствуйте, я не закусываю никогда,- ответил незнакомец и налил по второй. Открыли кастрюльку - в ней оказались сосиски в томате. | 'Much obliged, but I never snack,' the stranger replied and poured seconds. The saucepan was opened and found to contain frankfurters in tomato sauce. |
| И вот проклятая зелень перед глазами растаяла, стали выговариваться слова, и, главное, Степа кое-что припомнил. Именно, что дело вчера было на Сходне, на даче у автора скетчей Хустова, куда этот Хустов и возил Степу в таксомоторе. Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор у "Метрополя", был еще при этом какой-то актер не актер... с патефоном в чемоданчике. Да, да, да, это было на даче! Еще, помнится, выли собаки от этого патефона. Вот только дама, которую Степа хотел поцеловать, осталась неразъясненной... черт ее знает, кто она... кажется, в радио служит, а может быть, и нет. | And then the accursed green haze before his eyes dissolved, the words began to come out clearly, and, above all, Styopa remembered a thing or two. Namely, that it had taken place yesterday in Skhodnya, at the dacha of the sketch-writer Khustov, to which this same Khustov had taken Styopa in a taxi. There was even a memory of having hired this taxi by the Metropol, and there was also some actor, or not an actor . . . with a gramophone in a little suitcase. Yes, yes, yes, it was at the dacha! The dogs, he remembered, had howled from this gramophone. Only the lady Styopa had wanted to kiss remained unexplained ... devil knows who she was . .. maybe she was in radio, maybe not. . . |
| Вчерашний день, таким образом, помаленьку высветлялся, но Степу сейчас гораздо более интересовал день сегодняшний и, в частности, появление в спальне неизвестного, да еще с закуской и водкой. Вот что недурно было бы разъяснить! | The previous day was thus coming gradually into focus, but right now Styopa was much more interested in today's day and, particularly, in the appearance in his bedroom of a stranger, and with hors d'oeuvres and vodka to boot. It would be nice to explain that! |
| - Ну, что же, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию? | 'Well, I hope by now you've remembered my name?' |
| Но Степа только стыдливо улыбнулся и развел руками. | But Styopa only smiled bashfully and spread his arms. |
| - Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн! Помилуйте, да разве это можно делать! | 'Really! I get the feeling that you followed the vodka with port wine! Good heavens, it simply isn't done!' |
| - Я хочу вас попросить, чтоб это осталось между нами, - заискивающе сказал Степа. | 'I beg you to keep it between us,' Styopa said fawningly. |
| - О, конечно, конечно! Но за Хустова я, само собой разумеется, не ручаюсь. | 'Oh, of course, of course! But as for Khustov, needless to say, I can't vouch for him.' |
| - А вы разве знаете Хустова? | 'So you know Khustov?' |
| - Вчера в кабинете у вас я видел мельком этого индивидуума, но достаточно одного беглого взгляда на его лицо, чтобы понять, что он - сволочь, склочник, приспособленец и подхалим. | ‘Yesterday, in your office, I saw this individuum briefly, but it only takes a fleeting glance at his face to understand that he is a bastard, a squabbler, a trimmer and a toady.' |
| "Совершенно верно!" - подумал Степа, пораженный таким верным, точным и кратким определением Хустова. | 'Perfectly true!' thought Styopa, struck by such a true, precise and succinct definition of Khustov. |
| Да, вчерашний день лепился из кусочков, но все-таки тревога не покидала директора Варьете. Дело в том, что в этом вчерашнем дне зияла преогромная черная дыра. | Yes, the previous day was piecing itself together, but, even so, anxiety would not take leave of the director of the Variety. The thing was that a huge black hole yawned in this previous day. |
| Вот этого самого незнакомца в берете, воля ваша, Степа в своем кабинете вчера никак не видал. | Say what you will, Styopa simply had not seen this stranger in the beret in his office yesterday. |
| - Профессор черной магии Воланд, - веско сказал визитер, видя Степины затруднения, и рассказал все по порядку. | 'Professor of black magic Woland,'[3] the visitor said weightily, seeing Styopa's difficulty, and he recounted everything in order. |
| Вчера днем он приехал из-за границы в Москву, немедленно явился к Степе и предложил свои гастроли в Варьете. Степа позвонил в московскую областную зрелищную комиссию и вопрос этот согласовал (Степа побледнел и заморгал | Yesterday afternoon he arrived in Moscow from abroad, went immediately to Styopa, and offered his show to the Variety. Styopa telephoned the Moscow Regional Entertainment Commission and had the question approved (Styopa turned pale and |
| глазами), подписал с профессором Воландом контракт на семь выступлений (Степа открыл рот), условился, что Воланд придет к нему для уточнения деталей в десять часов утра сегодня... Вот Воланд и пришел! | blinked), then signed a contract with Professor Woland for seven performances (Styopa opened his mouth), and arranged that Woland should come the next morning at ten o'clock to work out the details . . . And so Woland came. |
| Придя, был встречен домработницей Груней, которая объяснила, что сама она только что пришла, что она приходящая, что Берлиоза дома нет, а что если визитер желает видеть Степана Богдановича, то пусть идет к нему в спальню сам. Степан Богданович так крепко спит, что разбудить его она не берется. Увидев, в каком состоянии Степан Богданович, артист послал Груню в ближайший гастроном за водкой и закуской, в аптеку за льдом и... | Having come, he was met by the housekeeper Grunya, who explained that she had just come herself, that she was not a live-in maid, that Berlioz was not home, and that if the visitor wished to see Stepan Bogdanovich, he should go to his bedroom himself. Stepan Bogdanovich was such a sound sleeper that she would not undertake to wake him up. Seeing what condition Stepan Bogdanovich was in, the artiste sent Grunya to the nearest grocery store for vodka and hors d'oeuvres, to the druggist's for ice, and . . . |
| - Позвольте с вами рассчитаться, -проскулил убитый Степа и стал искать бумажник. | 'Allow me to reimburse you,' the mortified Styopa squealed and began hunting for his wallet. |
| - О, какой вздор! - воскликнул гастролер и слушать ничего больше не захотел. | 'Oh, what nonsense!' the guest performer exclaimed and would hear no more of it. |
| Итак, водка и закуска стали понятны, и все же на Степу было жалко взглянуть: он решительно не помнил ничего о контракте и, хоть убейте, не видел вчера этого Воланда. Да, Хустов был, а Воланда не было. | And so, the vodka and hors d'oeuvres got explained, but all the same Styopa was a pity to see: he remembered decidedly nothing about the contract and, on his life, had not seen this Woland yesterday. Yes, Khustov had been there, but not Woland. |
| - Разрешите взглянуть на контракт, - тихо попросил Степа. | 'May I have a look at the contract?' Styopa asked quietly. |
| - Пожалуйста, пожалуйста... | 'Please do, please do ...' |
| Степа взглянул в бумагу и закоченел. Все было на месте. Во-первых, собственноручная Степина залихватская подпись! Косая надпись сбоку рукою финдиректора Римского с разрешением выдать артисту Воланду в счет следуемых ему за семь выступлений тридцати пяти тысяч рублей десять тысяч рублей. Более того: тут же расписка Воланда в том, что он эти десять тысяч уже получил! | Styopa looked at the paper and froze. Everything was in place: first of all, Styopa's own dashing signature ... aslant the margin a note in the hand of the findirector[4] Rimsky authorizing the payment of ten thousand roubles to the artiste Woland, as an advance on the thirty-five thousand roubles due him for seven performances. What's more, Woland's signature was right there attesting to his receipt of the ten thousand! |
| "Что же это такое?!" - подумал несчастный Степа, и голова у него закружилась. Начинаются зловещие провалы в памяти?! Но, само собою, после того, как контракт | 'What is all this?!' the wretched Styopa thought, his head spinning. Was he starting to have ominous gaps of memory? Well, it went without saying, once the contract had been |
| был предъявлен, дальнейшие выражения удивления были бы просто неприличны. Степа попросил у гостя разрешения на минуту отлучиться и, как был в носках, побежал в переднюю к телефону. По дороге он крикнул в направлении кухни: | produced, any further expressions of surprise would simply be indecent. Styopa asked his visitor's leave to absent himself for a moment and, just as he was, in his stocking feet, ran to the front hall for the telephone. On his way he called out in the direction of the kitchen: |
| - Груня! | 'Grunya!' |
| Но никто не отозвался. Тут он взглянул на дверь в кабинет Берлиоза, бывшую рядом с передней, и тут, как говорится, остолбенел. На ручке двери он разглядел огромнейшую сургучную печать на веревке. | But no one responded. He glanced at the door to Berlioz's study, which was next to the front hall, and here he was, as they say, flabbergasted. On the door-handle he made out an enormous wax seal[5] on a string. |
| "Здравствуйте! - рявкнул кто-то в голове у Степы. - Этого еще недоставало!" И тут Степины мысли побежали уже по двойному рельсовому пути, но, как всегда бывает во время катастрофы, в одну сторону и вообще черт знает куда. Головную Степину кашу трудно даже передать. Тут и чертовщина с черным беретом, холодной водкой и невероятным контрактом, - а тут еще ко всему этому, не угодно ли, и печать на двери! То есть кому хотите сказать, что Берлиоз что-то натворил, - не поверит, ей-ей, не поверит! Однако печать, вот она! Да-с... | 'Hello!' someone barked in Styopa's head. 'Just what we needed!' And here Styopa's thoughts began running on twin tracks, but, as always happens in times of catastrophe, in the same direction and, generally, devil knows where. It is even difficult to convey the porridge in Styopa's head. Here was this devilry with the black beret, the chilled vodka, and the incredible contract . . . And along with all that, if you please, a seal on the door as well! That is, tell anyone you like that Berlioz has been up to no good - no one will believe it, by Jove, no one will believe it! Yet look, there's the seal! Yes, sir... |
| И тут закопошились в мозгу у Степы какие-то неприятнейшие мыслишки о статье, которую, как назло, недавно он всучил Михаилу Александровичу для напечатания в журнале. И статья, между нами говоря, дурацкая! И никчемная, и деньги-то маленькие... | And here some most disagreeable little thoughts began stirring in Styopa's brain, about the article which, as luck would have it, he had recently inflicted on Mikhail Alexandrovich for publication in his journal. The article, just between us, was idiotic! And worthless. And the money was so little . . . |
| Немедленно вслед за воспоминанием о статье прилетело воспоминание о каком-то сомнительном разговоре, происходившем, как помнится, двадцать четвертого апреля вечером тут же, в столовой, когда Степа ужинал с Михаилом Александровичем. То есть, конечно, в полном смысле слова разговор этот сомнительным назвать нельзя (не пошел бы Степа на такой разговор), но это был разговор на какую-то ненужную тему. Совершенно свободно можно было бы, граждане, его и не затевать. До печати, нет сомнений, разговор этот мог считаться совершеннейшим пустяком, но вот после | Immediately after the recollection of the article, there came flying a recollection of some dubious conversation that had taken place, he recalled, on the twenty-fourth of April, in the evening, right there in the dining room, while Styopa was having dinner with Mikhail Alexandrovich. That is, of course, this conversation could not have been called dubious in the full sense of the word (Styopa would not have ventured upon such a conversation), but it was on some unnecessary subject. He had been quite free, dear citizens, not to begin it. Before the seal, this conversation would undoubtedly have been |
| печати... | considered a perfect trifle, but now, after the seal. .. |
| "Ах, Берлиоз, Берлиоз! - вскипало в голове у Степы. - Ведь это в голову не лезет!" | 'Ah, Berlioz, Berlioz!' boiled up in Styopa's head. This is simply too much for one head!' |
| Но горевать долго не приходилось, и Степа набрал номер в кабинете финдиректора Варьете Римского. Положение Степы было щекотливое: во-первых, иностранец мог обидеться на то, что Степа проверяет его после того, как был показан контракт, да и с финдиректором говорить было чрезвычайно трудно. В самом деле, ведь не спросишь его так: | But it would not do to grieve too long, and Styopa dialled the number of the office of the Variety's findirector, Rimsky. Styopa's position was ticklish: first, the foreigner might get offended that Styopa was checking on him after the contract had been shown, and then to talk with the findirector was also exceedingly difficult. Indeed, he could not just ask him like that: |
| "Скажите, заключал ли я вчера с профессором черной магии контракт на тридцать пять тысяч рублей?" Так спрашивать не годится! | 'Tell me, did I sign a contract for thirty-five thousand roubles yesterday with a professor of black magic?' It was no good asking like that! |
| - Да! - послышался в трубке резкий, неприятный голос Римского. | 'Yes!' Rimsky's sharp, unpleasant voice came from the receiver. |
| - Здравствуйте, Григорий Данилович, -тихо заговорил Степа, - это Лиходеев. Вот какое дело... гм... гм... у меня сидит этот... э... артист Воланд... Так вот... я хотел спросить, как насчет сегодняшнего вечера?.. | 'Hello, Grigory Danilovich,' Styopa began speaking quiedy, 'it's Likhodeev. There's a certain matter ... hm ... hm ... I have this .. . er ... artiste Woland sitting here ... So you see ... I wanted to ask, how about this evening? . . .' |
| - Ах, черный маг? - отозвался в трубке Римский, - афиши сейчас будут. | 'Ah, the black magician?' Rimsky's voice responded in the receiver. The posters will be ready shortly.' |
| - Ага, - слабым голосом сказал Степа, - ну, пока... | 'Uh-huh . . .' Styopa said in a weak voice, 'well, 'bye ...' |
| - А вы скоро придете? - спросил Римский. | 'And you'll be coming in soon?' Rimsky asked. |
| - Через полчаса, - ответил Степа и, повесив трубку, сжал горячую голову руками. Ах, какая выходила скверная штука! Что же это с памятью, граждане? А? | 'In half an hour,' Styopa replied and, hanging up the receiver, pressed his hot head in his hands. Ah, what a nasty thing to have happen! What was wrong with his memory, citizens? Eh? |
| Однако дольше задерживаться в передней было неудобно, и Степа тут же составил план: всеми мерами скрыть свою невероятную забывчивость, а сейчас первым долгом хитро выспросить у иностранца, что он, собственно, намерен сегодня показывать во вверенном Степе Варьете? | However, to go on lingering in the front hall was awkward, and Styopa formed a plan straight away: by all means to conceal his incredible forgetfulness, and now, first off, contrive to get out of the foreigner what, in fact, he intended to show that evening in the Variety, of which Styopa was in charge. |
| Тут Степа повернулся от аппарата и в зеркале, помещавшемся в передней, и давно | Here Styopa turned away from the telephone and saw distinctly in the mirror that stood in |
| не вытираемом ленивой Груней, отчетливо увидел какого-то странного субъекта -длинного, как жердь, и в пенсне (ах, если бы здесь был Иван Николаевич! Он узнал бы этого субъекта сразу!). А тот отразился и тотчас пропал. Степа в тревоге поглубже заглянул в переднюю, и вторично его качнуло, ибо в зеркале прошел здоровеннейший черный кот и также пропал. | the front hall, and which the lazy Grunya had not wiped for ages, a certain strange specimen, long as a pole, and in a pince-nez (ah, if only Ivan Nikolaevich had been there! He would have recognized this specimen at once!). The figure was reflected and then disappeared. Styopa looked further down the hall in alarm and was rocked a second time, for in the mirror a stalwart black cat passed and also disappeared. |
| У Степы оборвалось сердце, он пошатнулся. | Styopa's heart skipped a beat, he staggered. |
| "Что же это такое? - подумал он, - уж не схожу ли я с ума? Откуда эти отражения?!" - он заглянул в переднюю и испуганно закричал: | 'What is all this?' he thought. 'Am I losing my mind? Where are these reflections coming from?!' He peeked into the front hall and cried timorously: |
| - Груня! Какой тут кот у нас шляется? Откуда он? И кто-то еще?? | 'Grunya! What's this cat doing hanging around here?! Where did he come from? And the other one?!' |
| - Не беспокойтесь, Степан Богданович, -отозвался голос, но не Грунин, а гостя из спальни, - кот этот мой. Не нервничайте. А Груни нет, я услал ее в Воронеж, так она жаловалась, что вы у нее отпуск зажилили. | 'Don't worry, Stepan Bogdanovich,' a voice responded, not Grunya's but the visitor's, from the bedroom. The cat is mine. Don't be nervous. And Grunya is not here, I sent her off to Voronezh. She complained you diddled her out of a vacation.' |
| Слова эти были настолько неожиданными и нелепыми, что Степа решил, что ослышался. В полном смятении он рысцой побежал в спальню и застыл на пороге. Волосы его шевельнулись, и на лбу появилась россыпь мелкого пота. | These words were so unexpected and preposterous that Styopa decided he had not heard right. Utterly bewildered, he trotted back to the bedroom and froze on the threshold. His hair stood on end and small beads of sweat broke out on his brow. |
| Гость пребывал в спальне уже не один, а в компании. Во втором кресле сидел тот самый тип, что померещился в передней. Теперь он был ясно виден: усы-перышки, стеклышко пенсне поблескивает, а другого стеклышка нет. Но оказались в спальне вещи и похуже: на ювелиршином пуфе в развязной позе развалился некто третий, именно - жутких размеров черный кот со стопкой водки в одной лапе и вилкой, на которую он успел поддеть маринованный гриб, в другой. | The visitor was no longer alone in the bedroom, but had company: in the second armchair sat the same type he had imagined in the front hall. Now he was clearly visible: the feathery moustache, one lens of the pince-nez gleaming, the other not there. But worse things were to be found in the bedroom: on the jeweller's wife's ottoman, in a casual pose, sprawled a third party - namely, a black cat of uncanny size, with a glass of vodka in one paw and a fork, on which he had managed to spear a pickled mushroom, in the other. |
| Свет, и так слабый в спальне, и вовсе начал меркнуть в глазах Степы. "Вот как, оказывается, сходят с ума!" - подумал он и ухватился за притолоку. | The light, faint in the bedroom anyway, now began to grow quite dark in Styopa's eyes. This is apparently how one loses one's mind ...' he thought and caught hold of the doorpost. |
| - Я вижу, вы немного удивлены, дражайший Степан Богданович? -осведомился Воланд у лязгающего зубами Степы, - а между тем удивляться нечему. Это моя свита. | 'I see you're somewhat surprised, my dearest Stepan Bogdanovich?' Woland inquired of the teeth-chattering Styopa. 'And yet there's nothing to be surprised at. This is my retinue.' |
| Тут кот выпил водку, и Степина рука поползла по притолоке вниз. | Here the cat tossed off the vodka, and Styopa's hand began to slide down the doorpost. |
| - И свита эта требует места, - продолжал Воланд, - так что кое-кто из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот лишний - именно вы! | 'And this retinue requires room,' Woland continued, 'so there's just one too many of us in the apartment. And it seems to us that this one too many is precisely you.' |
| - Они, они! - козлиным голосом запел длинный клетчатый, во множественном числе говоря о Степе, - вообще они в последнее время жутко свинячат. Пьянствуют, вступают в связи с женщинами, используя свое положение, ни черта не делают, да и делать ничего не могут, потому что ничего не смыслят в том, что им поручено. | ‘Theirself, theirself!' the long checkered one sang in a goat's voice, referring to Styopa in the plural. 'Generally, theirself has been up to some terrible swinishness lately. Drinking, using their position to have liaisons with women, don't do devil a thing, and can't do anything, because they don't know anything of what they're supposed to do. |
| Начальству втирают очки! | Pulling the wool over their superiors' eyes.' |
| - Машину зря гоняет казенную! -наябедничал и кот, жуя гриб. | 'Availing hisself of a government car!' the cat snitched, chewing a mushroom. |
| И тут случилось четвертое, и последнее, явление в квартире, когда Степа, совсем уже сползший на пол, ослабевшей рукой царапал притолоку. | And here occurred the fourth and last appearance in the apartment, as Styopa, having slid all the way to the floor, clawed at the doorpost with an enfeebled hand. |
| Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию. И при этом еще огненно-рыжий. | Straight from the pier-glass stepped a short but extraordinarily broad-shouldered man, with a bowler hat on his head and a fang sticking out of his mouth, which made still uglier a physiognomy unprecedentedly loathsome without that. And with flaming red hair besides. |
| - Я, - вступил в разговор этот новый, -вообще не понимаю, как он попал в директора, - рыжий гнусавил все больше и больше, - он такой же директор, как я архиерей! | 'Generally,' this new one entered into the conversation, 'I don't understand how he got to be a director,' the redhead's nasal twang was growing stronger and stronger, 'he's as much a director as I'm a bishop.' |
| - Ты не похож на архиерея, Азазелло, -заметил кот, накладывая себе сосисек на тарелку. | ‘You don't look like a bishop, Azazello,'[6] the cat observed, heaping his plate with frankfurters. |
| - Я это и говорю, - прогнусил рыжий и, повернувшись к Воланду, добавил почтительно: - Разрешите, мессир, его | ‘That's what I mean,' twanged the redhead and, turning to Woland, he added deferentially: 'Allow me, Messire, to chuck him the devil out |
| выкинуть ко всем чертям из Москвы? | of Moscow?' |
| - Брысь!! - вдруг рявкнул кот, вздыбив шерсть. | 'Scat!' the cat barked suddenly, bristling his fur. |
| И тогда спальня завертелась вокруг Степы, и он ударился о притолоку головой и, теряя сознание, подумал: "Я умираю..." | And then the bedroom started spinning around Styopa, he hit his head against the doorpost, and, losing consciousness, thought: 'I'm dying...' |
| Но он не умер. Открыв слегка глаза, он увидел себя сидящим на чем-то каменном. Вокруг него что-то шумело. Когда он раскрыл глаза как следует, он понял, что шумит море, и что даже больше того, -волна покачивается у самых его ног, и что, короче говоря, он сидит на самом конце мола, и что под ним голубое сверкающее море, а сзади - белый город на горах. | But he did not die. Opening his eyes slightly, he saw himself sitting on something made of stone. Around him something was making noise. When he opened his eyes properly, he realized that the noise was being made by the sea and, what's more, that the waves were rocking just at his feet, that he was, in short, sitting at the very end of a jetty, that over him was a brilliant blue sky and behind him a white city on the mountains. |
| Не зная, как поступают в таких случаях, Степа поднялся на трясущиеся ноги и пошел по молу к берегу. | Not knowing how to behave in such a case, Styopa got up on his trembling legs and walked along the jetty towards the shore. |
| На молу стоял какой-то человек, курил, плевал в море. На Степу он поглядел дикими глазами и перестал плевать. Тогда Степа отколол такую штуку: стал на колени перед неизвестным курильщиком и произнес: | Some man was standing on the jetty, smoking and spitting into the sea. He looked at Styopa with wild eyes and stopped spitting. Then Styopa pulled the following stunt: he knelt down before the unknown smoker and said: |
| - Умоляю, скажите, какой это город? | 'I implore you, tell me what city is this?' |
| - Однако! - сказал бездушный курильщик. | ‘Really!' said the heartless smoker. |
| - Я не пьян, - хрипло ответил Степа, -со мной что-то случилось, я болен... Где я? Какой это город?.. | 'I'm not drunk,' Styopa replied hoarsely, 'something's happened to me ... I'm ill ... Where am I? What city is this?' |
| - Ну, Ялта... | "Well, it's Yalta . ..' |
| Степа тихо вздохнул, повалился на бок, головою стукнулся о нагретый камень мола. Сознание покинуло его. | Styopa quietly gasped and sank down on his side, his head striking the warm stone of the jetty. Consciousness left him. |
| Глава 8. Поединок между профессором и поэтом | CHAPTER 8. The Combat between the Professor and the Poet |
| Как раз в то время, когда сознание покинуло Степу в Ялте, то есть около половины двенадцатого дня, оно вернулось к Ивану Николаевичу Бездомному, проснувшемуся после глубокого и | At the same time that consciousness left Styopa in Yalta, that is, around half past eleven in the morning, it returned to Ivan Nikolaevich Homeless, who woke up after a long and deep sleep. He spent some time pondering how it |
| продолжительного сна. Некоторое время он соображал, каким это образом он попал в неизвестную комнату с белыми стенами, с удивительным ночным столиком из какого-то светлого металла и с белой шторой, за которой чувствовалось солнце. | was that he had wound up in an unfamiliar room with white walls, with an astonishing night table made of some light metal, and with white blinds behind which one could sense the sun. |
| Иван тряхнул головой, убедился в том, что она не болит, и вспомнил, что он находится в лечебнице. Эта мысль потянула за собою воспоминание о гибели Берлиоза, но сегодня оно не вызвало у Ивана сильного потрясения. Выспавшись, Иван Николаевич стал поспокойнее и соображать начал яснее. Полежав некоторое время неподвижно в чистейшей, мягкой и удобной пружинной кровати, Иван увидел кнопку звонка рядом с собою. По привычке трогать предметы без надобности, Иван нажал ее. Он ожидал какого-то звона или явления вслед за нажатием кнопки, но произошло совсем другое. | Ivan shook his head, ascertained that it did not ache, and remembered that he was in a clinic. This thought drew after it the remembrance of Berlioz's death, but today it did not provoke a strong shock in Ivan. Having had a good sleep, Ivan Nikolaevich became calmer and began to think more clearly. After lying motionless for some time in this most clean, soft and comfortable spring bed, Ivan noticed a bell button beside him. From a habit of touching things needlessly, Ivan pressed it. He expected the pressing of the button to be followed by some ringing or appearance, but something entirely different happened. |
| В ногах Ивановой кровати загорелся матовый цилиндр, на котором было написано: "Пить". Постояв некоторое время, цилиндр начал вращаться до тех пор, пока не выскочила надпись: "Няня". Само собою разумеется, что хитроумный цилиндр поразил Ивана. Надпись "Няня" сменилась надписью "Вызовите доктора". | A frosted glass cylinder with the word 'Drink' on it lit up at the foot of Ivan's bed. After pausing for a while, the cylinder began to rotate until the word 'Nurse' popped out. It goes without saying that the clever cylinder amazed Ivan. The word 'Nurse' was replaced by the words 'Call the Doctor.' |
| - Гм... - молвил Иван, не зная, что делать с этим цилиндром дальше. Но тут повезло случайно: Иван нажал кнопку второй раз на слове "Фельдшерица". Цилиндр тихо прозвенел в ответ, остановился, потух, и в комнату вошла полная симпатичная женщина в белом чистом халате и сказала Ивану: | 'Hm . . .' said Ivan, not knowing how to proceed further with this cylinder. But here he happened to be lucky. Ivan pressed the button a second time at the word 'Attendant'. The cylinder rang quietly in response, stopped, the light went out, and a plump, sympathetic woman in a clean white coat came into the room and said to Ivan: |
| - Доброе утро! | 'Good morning!' |
| Иван не ответил, так как счел это приветствие в данных условиях неуместным. В самом деле, засадили здорового человека в лечебницу, да еще делают вид, что это так и нужно! | Ivan did not reply, considering such a greeting inappropriate under the circumstances. Indeed, they lock up a healthy man in a clinic, and pretend that that is how it ought to be! |
| Женщина же тем временем, не теряя благодушного выражения лица, при помощи одного нажима кнопки, увела штору вверх, и в комнату через | The woman meanwhile, without losing her good-natured expression, brought the blinds up with one push of a button, and sun flooded the room through a light and wide-meshed grille |
| широкопетлистую и легкую решетку, доходящую до самого пола, хлынуло солнце. За решеткой открылся балкон, за ним берег извивающейся реки и на другом ее берегу - веселый сосновый бор. | which reached right to the floor. Beyond the grille a balcony came into view, beyond that the bank of a meandering river, and on its other bank a cheerful pine wood. |
| - Пожалуйте ванну брать, - пригласила женщина, и под руками ее раздвинулась внутренняя стена, за которой оказалось ванное отделение и прекрасно оборудованная уборная. | 'Time for our bath,' the woman invited, and under her hands the inner wall parted, revealing behind it a bathroom and splendidly equipped toilet. |
| Иван, хоть и решил с женщиной не разговаривать, не удержался и, видя, как вода хлещет в ванну широкой струей из сияющего крана, сказал с иронией: | Ivan, though he had resolved not to talk to the woman, could not help himself and, on seeing the water gush into the tub in a wide stream from the gleaming faucet, said ironically: |
| - Ишь ты! Как в "Метрополе"! | 'Looky there! Just like the Metropol! . . .' |
| - О нет, - с гордостью ответила женщина, -гораздо лучше. Такого оборудования нет нигде и за границей. Ученые и врачи специально приезжают осматривать нашу клинику. У нас каждый день интуристы бывают. | 'Oh, no,' the woman answered proudly, 'much better. There is no such equipment even anywhere abroad. Scientists and doctors come especially to study our clinic. We have foreign tourists every day.' |
| При слове "интурист" Ивану тотчас же вспомнился вчерашний консультант. Иван затуманился, поглядел исподлобья и сказал: | At the words 'foreign tourists', Ivan at once remembered yesterday's consultant. Ivan darkened, looked sullen, and said: |
| - Интуристы... До чего же вы все интуристов обожаете! А среди них, между прочим, разные попадаются. Я, например, вчера с таким познакомился, что любо-дорого! | 'Foreign tourists .. . How you all adore foreign tourists! But among them, incidentally, you come across all sorts. I, for instance, met one yesterday - quite something!' |
| И чуть было не начал рассказывать про Понтия Пилата, но сдержался, понимая, что женщине эти рассказы ни к чему, что все равно помочь она ему не может. | And he almost started telling about Pontius Pilate, but restrained himself, realizing that the woman had no use for these stories, that in any case she could not help him. |
| Вымытому Ивану Николаевичу тут же было выдано решительно все, что необходимо мужчине после ванны: выглаженная рубашка, кальсоны, носки. Но этого мало: отворив дверь шкафика, женщина указала внутрь его и спросила: | The washed Ivan Nikolaevich was straight away issued decidedly everything a man needs after a bath: an ironed shirt, drawers, socks. And not only that: opening the door of a cupboard, the woman pointed inside and asked: |
| - Что желаете надеть - халатик или пижамку? | 'What would you like to put on-a dressing gown or some nice pyjamas?' |
| Прикрепленный к новому жилищу насильственно, Иван едва руками не всплеснул от развязности женщины и молча ткнул пальцем в пижаму из пунцовой | Attached to his new dwelling by force, Ivan almost clasped his hands at the woman's casualness and silendy pointed his finger at the crimson flannel pyjamas. |
| байки. | |
| После этого Ивана Николаевича повели по пустому и беззвучному коридору и привели в громаднейших размеров кабинет. Иван, решив относиться ко всему, что есть в этом на диво оборудованном здании, с иронией, тут же мысленно окрестил кабинет "фабрикой-кухней". | After this, Ivan Nikolaevich was led down the empty and noiseless corridor and brought to an examining room of huge dimensions. Ivan, having decided to take an ironic attitude towards everything to be found in this wondrously equipped building, at once mentally christened this room the 'industrial kitchen'. |
| И было за что. Здесь стояли шкафы и стеклянные шкафики с блестящими никелированными инструментами. Были кресла необыкновенно сложного устройства, какие-то пузатые лампы с сияющими колпаками, множество склянок, и газовые горелки, и электрические провода, и совершенно никому не известные приборы. | And with good reason. Here stood cabinets and glass cases with gleaming nickel-plated instruments. There were chairs of extraordinarily complex construction, some pot-bellied lamps with shiny shades, a myriad of phials, Bunsen burners, electric cords and appliances quite unknown to anyone. |
| В кабинете за Ивана принялись трое - две женщины и один мужчина, все в белом. Первым долгом Ивана отвели в уголок, за столик, с явною целью кое-что у него повыспросить. | In the examining room Ivan was taken over by three persons - two women and a man - all in white. First, they led Ivan to a corner, to a little table, with the obvious purpose of getting something or other out of him. |
| Иван стал обдумывать положение. Перед ним было три пути. Чрезвычайно соблазнял первый: кинуться на эти лампы и замысловатые вещицы, и всех их к чертовой бабушке перебить и таким образом выразить свой протест за то, что он задержан зря. Но сегодняшний Иван уже значительно отличался от Ивана вчерашнего, и первый путь показался ему сомнительным: чего доброго, они укоренятся в мысли, что он буйный сумасшедший. Поэтому первый путь Иван отринул. Был второй: немедленно начать повествование о консультанте и Понтии Пилате. Однако вчерашний опыт подсказывал, что этому рассказу не верят или понимают его как-то извращенно. Поэтому Иван и от этого пути отказался, решив избрать третий: замкнуться в гордом молчании. | Ivan began to ponder the situation. Three ways stood before him. The first was extremely tempting: to hurl himself at all these lamps and sophisticated little things, make the devil's own wreck of them, and thereby express his protest at being detained for nothing. But today's Ivan already differed significantly from the Ivan of yesterday, and this first way appeared dubious to him: for all he knew, the thought might get rooted in them that he was a violent madman. Therefore Ivan rejected the first way. There was a second: immediately to begin his account of the consultant and Pontius Pilate. However, yesterday's experience showed that this story either was not believed or was taken somehow perversely. Therefore Ivan renounced this second way as well, deciding to choose the third way - withdrawal into proud silence. |
| Полностью этого осуществить не удалось и, волей-неволей, пришлось отвечать, хоть и скупо и хмуро, на целый ряд вопросов. | He did not succeed in realizing it fully, and had willy-nilly to answer, though charily and glumly, a whole series of questions. |
| И у Ивана выспросили решительно все | Thus they got out of Ivan decidedly everything |
| насчет его прошлой жизни, вплоть до того, когда и как он болел скарлатиною, лет пятнадцать тому назад. | about his past life, down to when and how he had fallen ill with scarlet fever fifteen years ago. |
| Исписав за Иваном целую страницу, перевернули ее, и женщина в белом перешла к расспросам о родственниках Ивана. Началась какая-то канитель: кто умер, когда да отчего, не пил ли, не болел ли венерическими болезнями, и все в таком же роде. В заключение попросили рассказать о вчерашнем происшествии на Патриарших прудах, но очень не приставали, сообщению о Понтии Пилате не удивлялись. | A whole page having been covered with writing about Ivan, it was turned over, and the woman in white went on to questions about Ivan's relatives. Some sort of humdrum started: who died when and why, and whether he drank or had venereal disease, and more of the same. In conclusion he was asked to tell about yesterday's events at the Patriarch's Ponds, but they did not pester him too much, and were not surprised at the information about Pontius Pilate. |
| Тут женщина уступила Ивана мужчине, и тот взялся за него по-иному и ни о чем уже не расспрашивал. Он измерил температуру Иванова тела, посчитал пульс, посмотрел Ивану в глаза, светя в них какою-то лампой. Затем на помощь мужчине пришла другая женщина, и Ивана кололи, но не больно, чем-то в спину, рисовали у него ручкой молоточка какие-то знаки на коже груди, стучали молоточками по коленям, отчего ноги Ивана подпрыгивали, кололи палец и брали из него кровь, кололи в локтевом сгибе, надевали на руки какие-то резиновые браслеты... | Here the woman yielded Ivan up to the man, who went to work on him differently and no longer asked any questions. He took the temperature of Ivan's body, counted his pulse, looked in Ivan's eyes, directing some sort of lamp into them. Then the second woman came to the man's assistance, and they pricked Ivan in the back with something, but not painfully, drew some signs on the skin of his chest with the handle of a little hammer, tapped his knees with the hammer, which made Ivan's legs jump, pricked his finger and took his blood, pricked him inside his bent elbow, put some rubber bracelets on his arms ... |
| Иван только горько усмехался про себя и размышлял о том, как все это глупо и странно получилось. Подумать только! Хотел предупредить всех об опасности, грозящей от неизвестного консультанта, собирался его изловить, а добился только того, что попал в какой-то таинственный кабинет затем, чтобы рассказывать всякую чушь про дядю Федора, пившего в Вологде запоем. Нестерпимо глупо! | Ivan just smiled bitterly to himself and reflected on how stupidly and strangely it had all happened. Just think! He had wanted to warn them all of the danger threatening from the unknown consultant, had intended to catch him, and all he had achieved was to wind up in some mysterious room, telling all sorts of hogwash about Uncle Fyodor, who had done some hard drinking in Vologda. Insufferably stupid! |
| Наконец Ивана отпустили. Он был препровожден обратно в свою комнату, где получил чашку кофе, два яйца в смятку и белый хлеб с маслом. | Finally Ivan was released. He was escorted back to his room, where he was given a cup of coffee, two soft-boiled eggs and white bread with butter. |
| Съев и выпив все предложенное, Иван решил дожидаться кого-то главного в этом учреждении и уж у этого главного добиться и внимания к себе, и справедливости. | Having eaten and drunk all that was offered him, Ivan decided to wait for whoever was chief of this institution, and from this chief to obtain both attention for himself and justice. |
| И он дождался его, и очень скоро после | And he did come, and very soon after Ivan's |
