Помоги проекту - поделись книгой:
But it wouldn't go.
О таких мечтах лучше забыть. -Но они не покидали меня.
Cut him out, the voice inside that spoke for Elizabeth kept whispering. Cut him out the way an experienced sheep-dog cuts a ewe out of the flock when his master points. Detour him out into the emptiness and kill him. Kill them all.
Wouldn't work. If I allowed no other truth, I would at least have to allow that a man who had stayed alive as long as Dolan must have a carefully honed sense of survival—honed to the point of paranoia, perhaps. He and his men would see through the detour trick in a minute.
Захвати его врасплох, отрежь от остальных, шептал голос Элизабет. Отдели его, подобно тому как опытная овчарка отгоняет овцу от стада по команде своего хозяина. Загони его в пустоту и убей. Убей их всех.
Нереально. Если бы спросили мое мнение, я сказал бы, Что по крайней мере человек, сумевший остаться в живых так долго, как Долан, обладает, по всей видимости, тонким; чувством опасности, умеет выживать. Это чувство настолько тонко, что практически переходит в паранойю. Долан и его телохранители сейчас же разгадают трюк с объездом.
They turned down this one today, the voice that spoke for Elizabeth responded. They never even hesitated. They went just like Mary's little lamb.
But I knew—yes, somehow I did!—that men like Dolan, men who are really more like wolves than men, develop a sort of sixth sense when it comes to danger.
Но ведь они свернули с шоссе в тот раз, напомнил голос Элизабет. Они даже не колебались. Они последовали по проселочной дороге послушно, как овечки. Но я знал - да, каким-то образом я знал! - что люди, подобные Долану, больше походящие на волков, чем на людей, обладают шестым чувством, когда заходит речь об опасности.
I could steal genuine detour signs from some road department shed and set them up in all the right places; I could even add fluorescent orange road cones and a few of those smudge-pots. I could do all that and Dolan would still smell the nervous sweat of my hands on the stage dressing. Right through his bullet-proof windows he would smell it. He would close his eyes and hear Elizabeth's name far back in the snake-pit that passed for his mind.
Я мог украсть настоящие щиты с подлинным указанием объезда с какого-то склада дорожного оборудования и установить их должным образом. Я мог даже добавить флюоресцирующие конусы и дымящие котелки, испускающие черный дым. Я мог сделать все это, но Долан все равно почувствует мой запах пота - свидетельство моей нервозности. Почувствует через пуленепробиваемые стекла своего «кадиллака». Закроет глаза и вспомнит имя Элизабет в той полости, полной ядовитых змей, что заменяла ему мозг.
The voice that spoke for Elizabeth fell silent, and I thought it had finally given up for the day. And then, with Vegas actually in sight—blue and misty and wavering on the far rim of the desert—it spoke up again.
Then don't try to fool him with a fake detour, it whispered. Fool him with a real one.
Голос Элизабет стих, и я подумал, что сегодня больше не услышу его. Как вдруг, когда Лас-Вегас показался на горизонте - голубой, в дымке, колышущейся на дальнем краю пустыни, - ее голос снова заговорил со мной.
А ты не пытайся обмануть их фальшивым объездом, услышал я. Обмани их чем-то более похожим на настоящее.
I swerved the Buick over to the shoulder and shuddered to a stop with both feet on the brake-pedal. I stared into my own wide, startled eyes in the rear-view mirror.
Inside, the voice that spoke for Elizabeth began to laugh. It was wild, mad laughter, but after a few moments I began to laugh along with it.
Я свернул «бьюик» на обочину, уперся обеими ногами в тормозную педаль, и машина, дрожа, остановилась. Я поднял голову и увидел в зеркале заднего обзора свои широко открытые потрясенные глаза. Внутри начал смеяться голос, который я принимал за голос Элизабет. Это был дикий, безумный смех, но через несколько мгновений я стал смеяться вместе с ним.
The other teachers laughed at me when I joined the Ninth Street Health Club. One of them wanted to know if someone had kicked sand in my face. I laughed along with them. People don't get suspicious of a man like me as long as he keeps laughing along with them.
Учителя смеялись надо мной, когда я вступил в Клуб любителей здоровья на Девятой улице. Один из них даже рассказал старый, с бородой, анекдот, суть которого заключалась в следующем. Один слабак, который весил всего девяносто восемь фунтов, однажды отправился со своей девушкой на пляж. К нему подошел громила весом в двести фунтов, бросил ему в лицо песок и увел его девушку. Слабак стал тренироваться, через год он весил уже двести фунтов и снова пошел со своей девушкой на пляж. К нему подошел громила весом в двести пятьдесят фунтов, бросил в лицо песок и увел его девушку. Так вот, остряк-рассказчик спросил меня, не бросал ли кто мне в лицо песок? Я посмеялся вместе со всеми. Человек, который смеется вместе с остальными, не вызывает подозрений.
And why shouldn't 1 laugh? My wife had been dead seven years, hadn't she? Why, she was no more than dust and hair and a few bones in her coffin! So why shouldn't I laugh? It's only when a man like me stops laughing that people wonder if something is wrong.
Да и почему бы мне не посмеяться? Моя жена умерла семь лет назад, верно? В гробу от нее осталась лишь пыль, несколько волосков и кости! Так почему бы мне не посмеяться, а? Люди начинают подозревать неладное лишь после того, как человек вроде меня перестает смеяться.
I laughed along with them even though my muscles ached all that fall and winter. I laughed even though I was constantly hungry—no more second helpings, no more late-night snacks, no more beer, no more before-dinner gin and tonic. But lots of red meat and greens, greens, greens.
I bought myself a Nautilus machine for Christmas.
No—that's not quite right. Elizabeth bought me a Nautilus machine for Christmas.
Я продолжал смеяться вместе с ними, хотя мышцы болели у меня всю осень и зиму. Я смеялся, хотя мне все время хотелось есть, - больше я не просил добавки ко второму, не ел перед сном, не пил пиво, избегал джина с тоником перед обедом. Зато в моем рационе было много мяса и овощи, овощи, овощи...
На Рождество я купил себе тренировочный аппарат «Наутилус».
Нет, это не совсем верно. Это Элизабет купила мне «Наутилус» на Рождество.
I saw Dolan less frequently; I was too busy working out, losing my pot belly, building up my arms and chest and legs. But there were times when it seemed I could not go on with it, that recapturing anything like real physical fitness was going to be impossible, that I could not five without second helpings and pieces of coffee cake and the occasional dollop of sweet cream in my coffee.
Теперь я видел Додана не так часто; я был слишком занят своей физической подготовкой, терял вес, уменьшал пузо, накачивал мускулы на руках, груди и ногах. Бывали моменты, когда мне казалось, что продолжать это - выше моих сил, что восстановить былое физическое здоровье невозможно, что я не смогу жить без добавочной пищи, без кофейного торта и сливок к кофе.
When those times came I would park across from one of his favorite restaurants or perhaps go into one of the clubs he favored and wait for him to show up, stepping from the fog-gray Cadillac with an arrogant, icy blonde or a laughing redhead on his arm—or one on each. There he would be, the man who had killed my Elizabeth, there he would be, resplendent in a formal shirt from Bijan's, his gold Rolex winking in the nightclub lights. When I was tired and discouraged I went to Dolan as a man with a raging thirst might seek out an oasis in the desert. I drank his poisoned water and was refreshed.
Когда мне становилось совсем плохо, я ставил машину рядом с одним из любимых ресторанов Додана или заходил в клуб, где он часто бывал, и ждал, когда он подъедет в своем серебристо-сером «кадиллаке» в сопровождении высокомерной ледяной блондинки или со смеющейся рыжеволосой красавицей, а то и с двумя сразу. Вот он, человек, который убил мою Элизабет, в модном костюме от Биджана, с золотым «Ролексом», сверкающим в огнях ночного клуба. Когда я уставал и терял силу духа, я шел к Долану, как человек, снедаемый неутолимой жаждой, идет к оазису в пустыне. Я пил его отрезвленную воду и испытывал облегчение.
In February I began to run every day, and then the other teachers laughed at my bald head, which peeled and pinked and then peeled and pinked again, no matter how much sun-block I smeared on it. I laughed right along with them, as if I had not twice nearly fainted and spent long, shuddering minutes with cramps stabbing the muscles of my legs at the end of my runs.
С февраля я приступил к ежедневным пробежкам, и остальные учителя смеялись над моей лысой головой, которая шелушилась и розовела, шелушилась и розовела снова и снова, несмотря на крем от загара, которым я смазывал лысину. Я смеялся вместе с ними, хотя пару раз едва не падал в обморок и по завершении пробежек долго растирал ноги, сведенные судорогой.
When summer came, I applied for a job with the Nevada Highway Department. The municipal employment office stamped a tentative approval on my form and sent me along to a district foreman named Harvey Blocker. Blocker was a tall man, burned almost black by the Nevada sun. He wore jeans, dusty workboots, and a blue tee-shirt with cut-off sleeves. BAD ATTITUDE, the shirt proclaimed. His muscles were big rolling slabs under his skin. He looked at my application. Then he looked at me and laughed. The application looked very puny rolled up in one of his huge fists.
Когда пришло лето, я обратился за работой в Дорожное управление штата Невада. Муниципальный отдел поставил печать, предварительно одобрив мое заявление, и послал меня к дорожному мастеру по имени Гарви Блокер. Блокер был высоким мужчиной, сожженным почти до черноты жарким солнцем Невады. На нем были джинсы, запыленные сапоги и голубая майка с обрезанными рукавами. По груди шла надпись: «Плохое настроение». Под кожей на руках перекатывались огромные шары мышц. Он посмотрел на мое заявление, затем взглянул на меня и рассмеялся. Свернутое в трубку заявление казалось крошечным в его огромном кулачище.
“You got to be kidding, my friend. I mean, you have got to be. We talkin desert sun and desert heat here—none of that yuppie tanning-salon shit. What are you in real life, bubba? An accountant?”
“A teacher,” I said. “Third grade.”
“Oh, honey,” he said, and laughed again. “Get out my face, okay?”
- Ты шутишь, приятель. Шутишь, не иначе. Мы работаем под солнцем, которое жарит день-деньской, это вовсе не интеллигентский салон для модного загара. Кто ты на -самом деле, приятель? Бухгалтер?
- Учитель, - ответил я. - Учу третьеклассников.
- Господи! - воскликнул он и снова засмеялся. - Уходи отсюда, ладно?
I had a pocket watch—handed down from my great-grandfather, who worked on the last stretch of the great transcontinental railroad. He was there, according to family legend, when they hammered home the golden spike. I took the watch out and dangled it in Blocker's face on its chain.
У меня были карманные часы, доставшиеся мне от прадедушки, который работал на строительстве последнего отрезка Великой трансконтинентальной железной дороги. Согласно семейной легенде, он присутствовал при том, как забивали последний золотой костыль. Я достал из кармана часы и покачал ими на цепочке перед лицом Блокера.
“See this?” I said. “Worth six, maybe seven hundred dollars.”
“This a bribe?” Blocker laughed again. A great old laugher was he. “Man, I've heard of people making deals with the devil, but you're the first one I ever met who wanted to bribe himself into hell. “ Now he looked at me with something like compassion. “You may think you understand what you're tryin to get yourself into, but I'm here to tell you you don't have the slightest idea. In July I've seen it go a hundred and seventeen degrees out there west of Indian Springs.
- Видишь? - спросил я. - Стоят шестьсот, а может, и семьсот долларов.
- Хочешь меня подкупить? - Блокер снова засмеялся. Он вообще выглядел очень веселым парнем. - Дружище, я слышал о том, как люди заключали сделки с дьяволом, но ты первый, который хочет предложить взятку за то, чтобы его пустили в ад. - Теперь он посмотрел на меня с сожалением. - Может быть, ты взаправду считаешь, что знаешь, где работать, но я должен сказать тебе, что ты не имеешь об этом ни малейшего представления. Я сам видел, как в июле к западу от Индиан-Спрингс температура в тени достигала пятидесяти градусов по Цельсию.
It makes strong men cry. And you ain't strong, bubba. I don't have to see you with your shirt off to know you ain't got nothin on your rack but a few yuppie health-club muscles, and they won't cut it out in the Big Empty.”
Там сильные люди плачут. А ты совсем не такой, приятель. Мне не надо снимать с тебя рубашку, чтобы убедиться, что у тебя на спине нет ничего, кроме тощих мускулов, заработанных в клубе здоровья, а этого явно недостаточно в Великой пустыне.
I said, “The day you decide I can't cut it, I'll walk off the job. You keep the watch. No argument.”
“You're a fucking liar.”
I looked at him. He looked back for some time.
- Как только ты придешь к выводу, что я не могу работать, я уйду. Часы можешь оставить себе. Я не буду спорить. - Брехло ты.
Я посмотрел ему в лицо. Он посмотрел на меня.
“You're not a fucking liar. “ He said this in tones of amazement.
“No.”
- Нет, ты не брехло, - произнес он голосом, полным изумления.
- Нет.
“You'd give the watch to Tinker to hold?” He cocked his thumb at a humongous black man in a tie-dyed shirt who was sitting nearby in the cab of a bulldozer, eating a fruit-pie from McDonald's and listening.
“Is he trustworthy?”
“You're damned tooting.”
- И ты согласен передать часы Тинкеру, чтобы они хранились у него? - Он ткнул большим пальцем в сторону огромного негра в яркой рубахе, который, сидя в кабине бульдозера, жевал фруктовый пирог, купленный в «Макдональдсе», и прислушивался к нашему разговору.
- На него можно положиться?
- Можешь не сомневаться.
“Then he can hold it until you tell me to take a hike or until I have to go back to school in September.”
“And what do I put up?”
I pointed to the employment application in his fist.
- Тогда пусть он хранит эти часы до тех пор, пока ты не выгонишь меня с работы или пока не наступит для меня время возвращаться в школу в сентябре.
- Это - твоя ставка. А какова будет моя? Я показал на свое заявление у него в руках.
“Sign that,” I said. “That's what you put up.”
“You're crazy.”
- Подпиши это, - сказал я, - и мы квиты.
- Ты с ума сошел.
I thought of Dolan and of Elizabeth and said nothing.
“You'd start on shit-work,” Blocker warned. “Shovelling hotpatch out of the back of a truck and into potholes. Not because I want your damned watch—although I'll be more than happy to take it—but because that's where everyone starts.”
Я подумал о Долане, об Элизабет и промолчал.
- Ты начнешь с черной работы, - предупредил Блоке?
- Будешь разбрасывать лопатой горячий асфальт из грузовика в выбитые ямы. И совсем не потому, что мне нужны твои идиотские часы - хотя я с удовольствием заберу их, - просто все так начинают.
“All right.”
“As long as you understand, bubba.”
“I do.”
“No,” Blocker said, “you don't. But you will.”
And he was right.
- Хорошо.
- Лишь бы между нами все было ясно.
- Согласен. Мне все понятно.
- Нет, - покачал головой Блокер, - тебе ничего не понятно. Но ты поймешь.
I remember next to nothing about the first couple of weeks—just shovelling hot-top and tamping it down and walking along behind the truck with my head down until the truck stopped at the next pothole. Sometimes we worked on the Strip and I'd hear the sound of jackpot bells ringing in the casinos. Sometimes 1 think the bells were just ringing in my head. I'd look up and I'd see Harvey Blocker looking at me with that odd look of compassion, his face shimmering in the heat baking off the road.
Следующие две недели буквально вылетели из памяти. Помню, что шел за грузовиком, захватывал лопатой горячий асфальт, укладывал его на выбоины, трещины, утрамбовывал и шел дальше за грузовиком, пока тот не останавливался у следующей прорехи в дорожном полотне. Случалось, что мы работали на главной улице Лас-Вегаса, Стрипе, и я слышал серебряный звон монет, которые сыпались, когда кому-то выпадал джек-пот. Этот звон просто стоял у меня в голове. Я поднимал голову и видел, как Гарви Блокер смотрит на меня странным и вместе с тем сочувствующим взглядом, причем его лицо колышется в волнах жаркого воздуха, поднимающегося от нагретого асфальта.
And sometimes I'd look over at Tinker, sitting under the canvas parasol which covered the cab of his “dozer, and Tinker would hold up my great-granddad's watch and swing it on the chain so it kicked off sunflashes.
Иногда я смотрел на Тинкера, сидящего под парусиновым тентом, покрывающим кабину его бульдозера, и тогда негр поднимал часы моего прадеда и покачивал их на цепочке, а они отбрасывали серебряные блики.
The big struggle was not to faint, to hold onto consciousness no matter what. All through June I held on, and the first week of July, and then Blocker sat down next to me one lunch hour while I was eating a sandwich with one shaking hand. I shook sometimes until ten at night. It was the heat. It was either shake or faint, and when I thought of Dolan I somehow managed to keep shaking.
Самым главным было не потерять сознания, не упасть в обморок, как бы плохо мне ни было. Я продержался весь июнь, затем первую педелю июля. И вот однажды Блоке? подошел ко мне во время обеденного подрыва, когда я дрожащими руками держал сандвич. По большей части дрожь не покидала меня до десяти вечера. Это из-за жары. Приходилось выбирать - дрожать или падать в обморок, тогда я вспоминал про Додана и решал: лучше уж дрожать.
“You still ain't strong, bubba,” he said.
“No,” I said. “But like the man said, you should have seen the materials I had to start with.”
“I keep expecting to look around and see you passed out in the middle of the roadbed and you keep not doing it. But you gonna.”
- Ты все еще не стал сильным, приятель, - сказал мастер.
- Нет, - согласился я. - Но, как принято говорить, ты бы посмотрел на материал, с которого я начал.
- Я все время оглядываюсь на тебя и жду, что увижу, как ты лежишь посреди мостовой, а ты все не падаешь. Но ты не выдержишь.
Поделиться книгой: