Пармская обитель - английский и русский параллельные тексты

If the Barone's information is of any value, he is bound to see that there is nothing more in this than a piece of boyish folly.	Если у барона расторопные помощники, он увидит, что тут можно говорить только о чисто юношеской опрометчивости.
You know that I used to have, in my beautiful apartment in the palazzo Dugnani, prints of the battles won by Napoleon: it was by spelling out the legends engraved beneath them that my nephew learned to read.	Вы помните, конечно, что у меня в прежних моих пышных апартаментах, во дворце Дуньяни, висели на стенах гравюры, изображавшие сражения, выигранные Наполеоном; разбирая по складам подписи под этими гравюрами, мой племянник выучился читать.
When he was five years old, my poor husband used to explain these battles to him; we put my husband's helmet on his head, the boy strutted about trailing his big sabre.	Когда ему было пять лет, мой покойный муж рассказывал ему об этих битвах; мы надевали ему на голову каску моего мужа; малыш волочил по полу его большую саблю.
Very well, one fine day he learns that my husband's god, the Emperor, has returned to France, he starts out to join him, like a fool, but does not succeed in reaching him.	И вот в один прекрасный день он узнает, что император Наполеон, кумир моего мужа, вернулся во Францию; юный сумасброд помчался туда, чтобы присоединиться к своему герою, но это ему не удалось.
Ask your Barone with what penalty he proposes to punish this moment of folly?"	Спросите барона, какую кару он придумал для Фабрицио за это минутное безумие.
"I was forgetting one thing," said the Canon, "you shall see that I am not altogether unworthy of the pardon that you grant me.	-Я забыл показать вам кое-что! - воскликнул каноник. - Вы сейчас увидите, что я хоть немного достоин прощения, которое вы даровали мне.
Here," he said, looking on the table among his papers, "here is the accusation by that infamous collo-torto" (that is, hypocrite), "see, signed Ascanio Vdiserra del DONGO, which gave rise to the whole trouble; I found it yesterday at the police headquarters, and went to the Scala in the hope of finding someone who was in the habit of going to your box, through whom I might be able to communicate it to you.	Вот, - сказал он, перебирая бумаги, лежавшие на столе, - вот донос этого подлого coltorto (лицемера); взгляните на подпись "Асканьо Вальсерра дель Донго", - он-то и затеял все это дело. Вчера я взял его донос в канцелярии полиции и отправился в театр, надеясь встретить кого-нибудь из обычных посетителей вашей ложи и через него передать вам содержание этой бумаги.
A copy of this document reached Vienna long ago.	Копия ее уже давно находится в Вене.
There is the enemy that we have to fight."	Вот враг, с которым надо бороться.
The Canon read the accusation through with the Contessa, and it was agreed that in the course of the day he would let her have a copy by the hand of some trustworthy person.	Каноник прочел графине донос; было условлено, что днем он пришлет ей копию через надежного посредника.
It was with joy in her heart that the Contessa returned to the palazzo del Dongo.	С радостью в сердце вернулась графиня во дворец дель Донго.
"No one could possibly be more of a gentleman than that reformed rake," she told the Marchesa. "This evening at the Scala, at a quarter to eleven by the theatre clock, we are to send everyone away from our box, put out the candles, and shut our door, and at eleven the Canon himself will come and tell us what he has managed to do.	- "Прежний негодяй" стал совершенно порядочным человеком! - сказала она маркизе. -Сегодня вечером мы поедем в Ла Скала; когда часы в театре покажут одиннадцать без четверти, мы удалим всех из нашей ложи, погасим свет, запрем дверь, а в одиннадцать часов придет сам каноник рассказать, что ему удалось сделать.
We decided that this would be the least compromising course for him."	Мы с ним решили, что это будет наименее опасно для него.

This Canon was a man of spirit; he was careful to keep the appointment; he shewed when he came a complete good nature and an unreserved openness of heart such as are scarcely to be found except in countries where vanity does not predominate over every other sentiment.	Каноник был очень умен: он не преминул прийти на условленное свидание, проявил большую доброту и полнейшее чистосердечие, что встречается лишь в тех странах, где тщеславие не властвует над всеми другими чувствами.
His denunciation of the Contessa to her husband, General Pietranera, was one of the great sorrows of his life, and he had now found a means of getting rid of that remorse.	Воспоминание о доносе на графиню, который он сделал когда-то генералу Пьетранера, жестоко мучило его; теперь он нашел средство избавиться от укоров совести.
That morning, when the Contessa had left his room,	Утром, когда графиня ушла от него, он подумал:
"So she's in love with her nephew, is she," he had said to himself bitterly, for he was by no means cured.	"Ну вот... Конечно, у нее роман с племянником!" Он подумал это с горечью, так как еще не исцелился от былой страсти.
"With her pride, to have come to me! ... After that poor Pietranera died, she repulsed with horror my offers of service, though they were most polite and admirably presented by Colonel Scotti, her old lover.	"Такая гордая женщина и вдруг пришла ко мне!.. После смерти бедняги Пьетранера она с ужасом отвергла предложения услуг, весьма учтивые и весьма деликатно переданные ей от меня полковником Скотта, ее бывшим любовником.
The beautiful Pietranera reduced to living on fifteen hundred francs!" the Canon went on, striding vigorously up and down the room.	Прекрасная, графиня Пьетранера предпочла жить на пенсию в полторы тысячи франков! -вспоминал каноник, взволнованно шагая по комнате. - А затем она уехала в Грианту.
"And then to go and live in the castle of Grianta, with an abominable seccatore like that Marchese del Dongo! ... I can see it all now!	Как она могла выносить общество этого гнусного seccatore маркиза дель Донго? Все теперь понятно.
After all, that young Fabrizio is full of charm, tall, well built, always with a smile on his face ... and, better still, a deliciously voluptuous expression in his eye ... a Correggio face," the Canon added bitterly.	В самом деле, у этого юного Фабрицио столько достоинств: высокий рост, стройный стан, веселая улыбка, а лучше всего у него взгляд, полный томной неги, и выражение лица, как на полотнах Корреджо", - с горечью думал каноник.
"The difference in age... not too great... Fabrizio born after the French came, about	"Разница в возрасте?.. Но она не так уж велика. Фабрицио родился вскоре после вступления французов, - помнится, в девяносто восьмом году, а графине сейчас двадцать семь - двадцать восемь лет, и невозможно быть милее и краше ее.
'98, I fancy; the Contessa might be twenty-seven or twenty-eight: no one could be better looking, more adorable. In this country rich in beauties, she defeats them all, the Marini, the Gherardi, the Ruga, the Aresi, the Pietragrua, she is far and away above any of them. They were living happily together, hidden away by that beautiful Lake of Como, when the young man took it into his head to join Napoleon... . There are still souls in Italy! In spite of everything!	Сколько в нашей стране красавиц, но она всех затмевает. Марини, Г ерарди, Руга, Арези, Пьетрагруа не могут с ней сравниться... Влюбленные жили счастливо, вдали от света, на берегу чудесного озера Комо, и вдруг этот юноша все бросает и бежит к Наполеону... Право, есть еще отважные души в Италии, что бы с ней ни делали!..
Dear country!	Дорогая отчизна!..

No," went on this heart inflamed by jealousy, "impossible to explain in any other way her resigning herself to vegetating in the country, with the disgusting spectacle, day after day, at every meal, of that horrible face of the Marchese del Dongo, as well as that unspeakable pasty physiognomy of the Marchesino Ascanio, who is going to be worse than his father! Well, I shall serve her faithfully.	Да, да, - подсказывало ему сердце, пылающее ревностью, - решительно нельзя объяснить иначе эту смиренную готовность прозябать в деревне и ежедневно с отвращением видеть за каждой трапезой ужасную физиономию маркиза дель Донго и вдобавок гнусную бледную образину Асканьо, который будет еще подлее своего папаши... Ну что ж, я честно послужу ей.
At least I shall have the pleasure of seeing her otherwise than through an opera-glass."	По крайней мере буду теперь иметь удовольствие смотреть на нее в театре не только в зрительную трубку".
Canon Borda explained the whole case very clearly to the ladies.	Каноник Борда обстоятельно объяснил дамам положение дела.
At heart, Binder was as well disposed as they could wish; he was delighted that Fabrizio should have taken the key of the street before any orders could arrive from Vienna; for Barone Binder had no power to make any decision, he awaited orders in this case as in every other. He sent every day to Vienna an exact copy of all the information that reached him; then he waited.	В глубине души Биндер весьма к ним расположен; он очень рад, что Фабрицио успел удрать, пока еще не пришло распоряжение из Вены, - Биндер не имеет полномочий решать что-либо своей властью: в этом деле, как и во всяком другом, он ждет приказа; каждый день он посылает в Вену точные копии всех поступающих донесений и затем ждет.
It was necessary that, in his exile at Romagnano, Fabrizio	Фабрицио во время его добровольного изгнания в Романьяно необходимо:
(1) Should hear mass daily without fail, take as his confessor a man of spirit, devoted to the cause of the Monarchy, and should confess to him, at the tribunal of penitence, only the most irreproachable sentiments.	1. Неуклонно ходить каждый день к обедне; взять себе в духовники человека хитрого и преданного монархии и на исповеди высказывать только вполне благонадежные чувства.
(2) Should consort with no one who bore any reputation for intelligence, and, were the need to arise, must speak of rebellion with horror as a thing that no circumstances could justify.	2. Не знаться ни с одним человеком, который слывет умником, и при случае говорить о восстаниях с ужасом, как о совершенно недопустимых действиях.
(3) Must never let himself be seen in the caff?, must never read any newspaper other than the official Gazette of Turin and Milan; in general he should shew a distaste for reading, and never open any book printed later than 1720, with the possible exception of the novels of Walter Scott. (4)	3. Никогда не бывать в кофейнях, никогда не читать газет, кроме двух правительственных листков - туринского и миланского, и вообще выказывать большую неохоту к чтению, а главное, не читать никаких книг, написанных после 1720 года, - самое большее можно сделать исключение для романов Вальтер Скотта.
"Finally" (the Canon added with a touch of malice), "it is most important that he should pay court openly to one of the pretty women of the district, of the noble class, of course; this will shew that he has not the dark and dissatisfied mind of an embryo conspirator."	- И, наконец, - добавил каноник с некоторым лукавством, - ему следует открыто ухаживать за какой-нибудь местной красавицей, разумеется благородного происхождения; это покажет, что он не отличается мрачным и беспокойным складом ума, свойственным будущим заговорщикам.
Before going to bed, the Contessa and the Marchesa each wrote Fabrizio an endless letter, in which they explained to him with a charming anxiety all the advice that had been given them by Borda.	Перед сном графиня и маркиза написали письмо Фабрицио, и обе с милым усердием передали ему все советы каноника Борда.

' Fabrizio had no wish to be a conspirator: he loved Napoleon, and, in his capacity as a young noble, believed that he had been created to be happier than his neighbour, and thought the middle classes absurd.	У Фабрицио не было никакого желания стать заговорщиком: он любил Наполеона и, по праву дворянина, считал себя созданным для того, чтобы жить счастливее других, а буржуа казались ему смешными.
Never had he opened a book since leaving school, where he had read only texts arranged by the Jesuits.	Он не раскрывал ни одной книги, с тех пор как его взяли из коллегии, да и там читал только книги, изданные в переложении иезуитов.
He established himself at some distance from Romagnano, in a magnificent palazzo, one of the masterpieces of the famous architect Sanmicheli; but for thirty years it had been uninhabited, so that the rain came into every room and not one of the windows would shut.	Он поселился неподалеку от Романьяно в великолепном дворце, который был лучшим творением знаменитого зодчего Сан-Микели; но этот пышный замок пустовал уже тридцать лет, поэтому все потолки там протекали и ни одно окно не затворялось.
He took possession of the agent's horses, which he rode without ceremony at all hours of the day; he never spoke, and he thought about things.	Фабрицио бесцеремонно завладел лошадьми управителя и по целым дням катался верхом; он ни с кем не разговаривал и много размышлял.
The recommendation to take a mistress from an ultra family appealed to him, and he obeyed it to the letter.	Совет найти себе любовницу в семействе какого-нибудь ярого монархиста показался ему забавным, и он в точности последовал ему.
He chose as his confessor a young priest given to intrigue who wished to become a bishop (like the confessor of the Spielberg but he went three leagues on foot and wrapped himself in a mystery which he imagined to be impenetrable, in order to read the Constitutionnel, which he thought sublime.	В духовники он взял молодого священника, интригана, желавшего стать епископом (как духовник в Шпильберге); но вместе с тем он ходил пешком за три лье ради того, чтобы в непроницаемой, как ему казалось, тайне читать "Конститюсьонель" - он считал эту газету откровением.
"It is as fine as Alfieri and Dante!" he used often to exclaim.	"Это так же прекрасно, как Альфиери и Данте!" -часто восклицал он.
Fabrizio had this in common with the young men of France, that he was far more seriously taken up with his horse and his newspaper than with his politically sound mistress.	У Фабрицио была одна черта, роднившая его с французской молодежью: он серьезнее относился к любимой верховой лошади и к излюбленной газете, чем к своей благомыслящей любовнице.
But there was no room as yet for imitation of others in this simple and sturdy nature, and he made no friends in the society of the large country town of Romagnano; his simplicity passed as arrogance: no one knew what to make of his character.	Но в его наивной и твердой душе еще не было стремления "подражать другим", и в обществе маленького городка Романьяно он не приобрел друзей; его простоту называли высокомерием и не знали, что сказать о его характере.
"He is a younger son who feels himself wronged because he is not the eldest," was the parroco's comment.	"Это младший сын, обиженный тем, что он не старший", - сказал про него священник.
Chapter 6	6
Let us admit frankly that Canon Borda's jealousy was not altogether unfounded: on his return from France, Fabrizio appeared to the eyes of Contessa Pietranera like a handsome stranger whom she had known well in days gone by.	Признаемся откровенно, что ревность каноника Борда не совсем была лишена оснований. По возвращении из Франции Фабрицио показался графине Пьетранера прекрасным незнакомцем, которого она когда-то хорошо знала.

If he had spoken to her of love she would have loved him; had she not already conceived, for his conduct and his person, a passionate and, one might say, unbounded admiration?	Заговори он о любви, она полюбила бы его: ведь его поступок да и сам он вызывали в ней страстный и, можно сказать, беспредельный восторг.
But Fabrizio embraced her with such an effusion of innocent gratitude and good-fellowship that she would have been horrified with herself had she sought for any other sentiment in this almost filial friendship.	Но поцелуи и речи Фабрицио были так невинны, исполнены такой горячей благодарности, искренней дружбы к ней, что она сама ужаснулась бы себе, если бы стала искать в этой почти сыновней признательности какое-то иное чувство.
"After all," she said to herself, "some of my friends who knew me six years ago, at Prince Eugene's court, may still find me good-looking and even young, but for him I am a respectable woman-and, if the truth must be told without any regard for my vanity, a woman of a certain age."	"Право же, - говорила себе графиня, - только немногие друзья, знавшие меня шесть лет назад, при дворе принца Евгения, еще могут считать меня красивой и даже молодой. Но для него я женщина в летах и, если уж говорить начистоту, не щадя своего самолюбия, - просто пожилая женщина".
The Contessa was under an illusion as to the period of life at which she had arrived, but it was not the illusion of common women.	Графиня обманывалась, рассуждая так о той поре жизни, в которую вступила, но обманывалась совсем иначе, чем заурядная кокетка.
"Besides, at his age," she went on, "boys are apt to exaggerate the ravages of time.	"К тому же в его возрасте, - добавляла она, -немного преувеличивают те разрушения, какие вызывает в женщине время.
A man with more experience of life ... " The Contessa, who was pacing the floor of her drawing-room, stopped before a mirror, then smiled.	Пожалуй, человек более зрелых лет..." Тут графиня, перестав расхаживать по своей гостиной, посмотрелась в зеркало и улыбнулась.
It must be explained that, some months since, the heart of Signora Pietranera had been attacked in a serious fashion, and by a singular personage.	Надо сказать, что уже несколько месяцев сердце г-жи Пьетранера подвергалось весьма упорным атакам со стороны человека недюжинного.
Shortly after Fabrizio's departure for France, the Contessa who, without altogether admitting it to herself, was already beginning to take a great interest in him, had fallen into a profound melancholy.	Вскоре после отъезда Фабрицио во Францию графиня, которая почти бессознательно всеми помыслами была с ним, впала в глубокую меланхолию.
All her occupations seemed to her to lack pleasure, and, if one may use the word, savour; she told herself that Napoleon, wishing to secure the attachment of his Italian peoples, would take Fabrizio as his aide-de-camp.	Обычные ее занятия теперь не доставляли ей никакого удовольствия и, если можно так выразиться, стали пресными; она воображала, что Наполеон, желая привлечь к себе народы Италии, сделает Фабрицио своим адъютантом.
"He is lost to me!" she exclaimed, weeping, "I shall never see him again; he will write to me, but what shall I be to him in ten years' time?"	"Он потерян для меня! - восклицала она, проливая слезы. - Я больше никогда его не увижу! Он будет мне писать, но кем я стану для него через десять лет?.."
It was in this frame of mind that she made an expedition to Milan; she hoped to find there some more immediate news of Napoleon, and, for all she knew, incidentally news of Fabrizio.	В таком состоянии душевном она совершила поездку в Милан, надеясь услышать там новости о Наполеоне, а из них косвенным путем, может быть, узнать что-нибудь о Фабрицио.
Without admitting it to herself, this active soul was beginning to be very weary of the monotonous life she was leading in the country.	Эта деятельная натура безотчетно начинала уже тяготиться однообразной жизнью в деревне.

"It is a postponement of death," she said to herself, "it is not life." Every day to see those powdered heads, her brother, her nephew Ascanio, their footmen!	"Тут только что не умирают, а жизнью это назвать нельзя, - думала она. - Каждый день видеть физиономии этих пудреных - брата, племянника Асканьо, их лакеев!
What would her excursions on the lake be without Fabrizio?	Без Фабрицио что мне прогулки по озеру?"
Her sole consolation was based on the ties of friendship that bound her to the Marchesa.	Единственным утешением осталась для нее дружба с маркизой.
But for some time now this intimacy with Fabrizio's mother, a woman older than herself and with no hope left in life, had begun to be less attractive to her.	Но с некоторого времени задушевная близость с матерью Фабрицио, женщиной, значительно старше ее годами и разочарованной в жизни, стала для нее менее приятной.
Such was the singular position in which Signora Pietranera was placed: with Fabrizio away, she had little hope for the future. Her heart was in need of consolation and novelty.	Г-жа Пьетранера очутилась в странном положении: Фабрицио уехал, надежд на будущее у нее почти не было, сердце ее жаждало утешения и новизны.
On arriving in Milan she conceived a passion for the fashionable opera; she would go and shut herself up alone for hours on end, at the Scala, in the box of her old friend General Scotti.	В Милане она пристрастилась к опере, модной в те годы; долгие часы проводила она в театре Ла Скала, одна, запершись в ложе генерала Скотта, своего старого друга.
The men whom she tried to meet in order to obtain news of Napoleon and his army seemed to her vulgar and coarse.	Мужчины, с которыми она искала встреч для того, чтобы услышать новости о Наполеоне и его армии, казались ей грубыми, вульгарными.
Going home, she would improvise on her piano until three o'clock in the morning.	Вернувшись домой, она импровизировала на фортепьяно до трех часов утра.
One evening, at the Scala, in the box of one of her friends to which she had gone in search of news from France, she made the acquaintance of Conte Mosca, a Minister from Parma; he was an agreeable man who spoke of France and Napoleon in a way that gave her fresh reasons for hope or fear.	Однажды вечером в театре Ла Скала, когда она зашла в ложу своей приятельницы, чтобы узнать новости из Франции, ей представили графа Моска, пармского-министра; он оказался человеком весьма любезным, а то, что он рассказал о Франции и Наполеоне, дало ее сердцу новые основания для надежд и опасений.
She returned to the same box the following evening; this intelligent man. reappeared and throughout the whole performance she talked to him with enjoyment.	На следующий день она опять зашла в ложу, вновь увидела там этого умного человека и с удовольствием разговаривала с ним до конца спектакля.
Since Fabrizio's departure she had not found any evening so lively.	С тех пор как уехал Фабрицио, она ни одного вечера не провела так приятно, в такой оживленной беседе.
This man who amused her, Conte Mosca della Rovere Sorezana, was at that time Minister of Police and Finance to that famous Prince of Parma, Ernesto IV, so notorious for his severities, which the Liberals of Milan called cruelties.	Человек, который сумел ее развлечь, граф Моска делла Ровере Соредзана, был в ту пору военным министром, министром полиции и финансов знаменитого принца Пармского, Эрнесто IV, прославившегося своей суровостью, которую миланские либералы называли жестокостью.

Mosca might have been forty or forty-five; he had strongly marked features, with no trace of self-importance, and a simple and light-hearted manner which was greatly in his favour; he would have looked very well indeed, if a whim on the part of his Prince had not obliged him to wear powder on his hair as a proof of his soundness in politics.	Г рафу Моска было тогда лет сорок - сорок пять; у него были крупные черты лица, ни малейшей важности, напротив, вид простой и веселый, говоривший в его пользу. Он был бы еще хорош собой, если б, в угоду принцу, не приходилось ему пудрить волосы для доказательства своей благонадежности.
As people have little fear of wounding one another's vanity, they quickly arrive in Italy at a tone of intimacy, and make personal observations.	В Италии не очень боятся задеть чужое тщеславие, разговор там быстро принимает непринужденный характер и переходит на личные темы.
The antidote to this practice is not to see the other person again if one's feelings have been hurt.	Почувствовав обиду, люди могут больше не встречаться, - это служит поправкой к такому обычаю.
"Tell me, Conte, why do you powder your hair?" Signora Pietranera asked him at their third meeting. "Powder!	- Скажите, граф, почему вы пудрите волосы? -спросила г-жа Пьетранера уже на третий день своего знакомства с Моска. - Пудреные волосы!
A man like you, attractive, still young, who fought on our side in Spain!"	У такого человека, как вы, - любезного, еще молодого и вдобавок воевавшего вместе с нами в Испании!
"Because, in the said Spain, I stole nothing, and one must live.	- Видите ли, я ничего не украл в этой самой Испании, а жить на что-нибудь надо!
I was athirst for glory; a flattering word from the French General, Gouvion Saint-Cyr, who commanded us, was everything to me then.	Я страстно мечтал о славе, лестное слово нашего командира, французского генерала Гувьон-Сен-Сира, было для меня все.
When Napoleon fell, it so happened that while I was eating up my patrimony in his service, my father, a man of imagination, who pictured me as a general already, had been building me a palazzo at Parma.	Но, как оказалось после падения Наполеона, пока я проживал свое состояние на его службе, мой отец, человек с воображением, в мечтах уже видевший меня генералом, принялся строить для меня дворец в Парме.
In 1813 I found that my whole worldly wealth consisted of a huge palazzo, half finished, and a pension."	В 1813 году все мое богатство состояло из недостроенного дворца и пенсии.
"A pension: 3,500 francs, like my husband's?"	- Пенсии? Три с половиной тысячи, как у моего мужа?
"Conte Pietranera commanded a Division.	- Граф Пьетранера был дивизионным генералом, а я - скромным командиром эскадрона.
My pension, as a humble squadron commander, has never been more than 800 francs, and even that has been paid to me only since I became Minister of Finance."	Мне назначили только восемьсот франков, да и те стали выплачивать, лишь когда я сделался министром финансов.
As there was nobody else in the box but the lady of extremely liberal views to whom it belonged, the conversation continued with the same frankness.	Так как при этом разговоре присутствовала только хозяйка ложи, дама весьма либеральных взглядов, он продолжался с такою же откровенностью.
Conte Mosca, when questioned, spoke of his life at Parma.	Отвечая на расспросы г-жи Пьетранера, граф рассказал ей о своей жизни в Парме.

"In Spain, under General Saint-Cyr, I faced the enemy's fire to win a cross and a little glory besides, now I dress myself up like an actor in a farce to win a great social position and a few thousand francs a year.	- В Испании, в войсках генерала Сен-Сира, я лез под пули ради ордена и крупицы славы, а теперь я одеваюсь, как комедийный персонаж, ради того, чтобы иметь жалованье в несколько тысяч франков и дом на широкую ногу.
Once I had started on this sort of political chessboard, stung by the insolence of my superiors, I determined to occupy one of the foremost posts; I have reached it.	Став участником своего рода шахматной игры, я был возмущен наглостью власть имущих, решил занять одно таз первых мест и достиг этого.
But the happiest days of my life will always be those which, now and again, I manage to spend at Milan; here, it seems to me, there still survives the spirit of your Army of Italy."	Но по-прежнему самые счастливые дни для меня -те, которые время от времени мне удается провести в Милане: в этом городе, как мне кажется, еще живет душа Итальянской армии.
The frankness, the disinvoltura with which this Minister of so dreaded a Prince spoke pricked the Contessa's curiosity; from his title she had expected to find a pedant filled with self-importance; what she saw was a man who was ashamed of the gravity of his position.	Откровенность, disinvoltura, с которой говорил этот министр столь грозного монарха, затронула любопытство графини: она ожидала встретить в этом сановнике чванного педанта, а увидела, что он стыдится своего высокого положения.
Mosca had promised to let her have all the news from France that he could collect; this was a grave indiscretion at Milan, during the month that preceded Waterloo; the question for Italy at that time was to be or not to be; everyone at Milan was in a fever, a fever of hope or fear.	Моска пообещал доставлять ей все новости о Франции, какие ему удастся получить; в Милане, за месяц до Ватерлоо, это было большой смелостью: в те дни, казалось, решалась судьба Италии - быть ей или не быть, и в Милане все горели лихорадкой надежды или страха.
Amid this universal disturbance, the Contessa started to make inquiries about a man who spoke thus lightly of so coveted a position, and one which, moreover, was his sole means of livelihood.	В такой атмосфере всеобщего волнения графиня старалась побольше разузнать о человеке, который столь беспечно высмеивал свой завидный пост, являвшийся для него единственным средством существования.
Certain curious information of an interesting oddity was reported to Signora Pietranera.	И вот г-жа Пьетранера услышала о нем много любопытного, интригующего, необычайного.
"Conte Mosca della Rovere Sorezana," she was told, "is on the point of becoming Prime Minister and declared favourite of Ranuccio-Ernesto IV, the absolute sovereign of Parma and one of the wealthiest Princes in Europe to boot.	Г раф Моска делла Ровере Соредзана, говорили ей, скоро будет премьер-министром и признанным фаворитом Ранунцио-Эрнесто IV, пармского самодержца, одного из богатейших монархов в Европе.
The Conte would already have attained to this exalted position if he had cared to shew a more solemn face: they say that the Prince often lectures him on this failing.	Граф уже занял бы этот высокий пост, если бы пожелал держать себя более солидно, - говорят, принц часто читает ему наставления по этому поводу.
"'What do my manners matter to Your Highness,' he answers boldly, 'so long as I conduct his affairs?'	- Ваше высочество, не все ли равно, какие у меня манеры, раз я хорошо служу вам, - смело отвечал граф.
"This favourite's bed of roses," her informant went on, "is not without its thorns.	- Счастье этого фаворита, - добавляли осведомленные люди, - не лишено терний.
He has to please a Sovereign, a man of sense and intelligence, no doubt, but a man who, since his accession to an absolute throne, seems to have lost his head altogether and shews, for instance, suspicions worthy of an old woman.	Ему приходится угождать монарху, человеку неглупому и здравомыслящему, но, очевидно, потерявшему голову с тех пор, как он сел на престол самодержца, - например, его одолевают страхи под стать трусливой женщине.

"Ernesto IV is courageous only in war.	Эрнесто IV проявляет храбрость только на войне.
On the field of battle he has been seen a score of times leading a column to the attack like a gallant general; but after the death of his father, Ernesto III, on his return to his States, where, unfortunately for him, he possesses unlimited power, he set to work to inveigh in the most senseless fashion against Liberals and liberty.	В сражениях он раз двадцать вел войска в атаку, как бравый генерал. Но когда после смерти своего отца, Эрнесто III, он возвратился в Парму и, к несчастью, стал неограниченным монархом, он обезумел, стал произносить громовые речи против либералов и свободы.
Presently he began to imagine that he was hated; finally, in a moment of ill temper, he had two Liberals hanged, who may or may not have been guilty, acting on the advice of a wretch called Rassi, a sort of Minister of Justice.	Вскоре он вообразил, что его ненавидят, а затем, в минуту дурного расположения духа, приказал повесить двух либералов, виновных в каких-то ничтожных проступках, - сделал он это, послушавшись одного негодяя, некоего Расси, который является в его правительстве кем-то вроде министра юстиции.
"From that fatal moment the Prince's life changed; we find him tormented by the strangest suspicions.	С этой роковой минуты жизнь принца круто изменилась, его терзают самые нелепые подозрения.
He is not fifty, and fear has so reduced him, if one may use the expression, that whenever he speaks of Jacobins, and the plans of the Central Committee in Paris, his face becomes like that of an old man of eighty; he relapses into the fantastic fears of childhood.	Ему еще нет пятидесяти лет, но от постоянного страха он до того сдал, если можно так выразиться, что иной раз ему по виду легко дать все восемьдесят, особенно когда он говорит о якобинцах и замыслах их парижских вожаков; к нему вернулись бессмысленные страхи малого ребенка.
His favourite, Rassi, the Fiscal General (or Chief Justice), has no influence except through his master's fear; and whenever he is alarmed for his own position, he makes haste to discover some fresh conspiracy of the blackest and most fantastic order.	Фаворит Расси, главный фискал (то есть главный судья), пользуется этими страхами как орудием влияния на своего повелителя и, лишь только увидит, что оно начинает ослабевать, спешно "раскрывает" какой-нибудь химерический злодейский заговор.
Thirty rash fellows have banded themselves together to read a number of the Constitutionnel, Rassi declares them to be conspirators, and sends them off to prison in that famous citadel of Parma, the terror of the whole of Lombardy.	Стоит тридцати неосторожным людям собраться, чтобы прочесть свежий номер "Конститюсьонель", Расси объявляет их заговорщиками и отправляет в знаменитую Пармскую крепость - грозу всей Ломбардии.
As it rises to a great height, a hundred and eighty feet, people say, it is visible from a long way off in the middle of that immense plain; and the physical outlines of the prison, of which horrible things are reported, makes it the queen, governing by fear, of the whole of that plain, which extends from Milan to Bologna."	На огромной ломбардской равнине она видна очень издалека, так как высота ее, по слухам, сто восемьдесят футов, а весь облик этой башни, о которой рассказывают ужасы, внушает такой страх, что она властвует над всей равниной, от Милана до Болоньи.
"Would you believe," said another traveller to the Contessa, "that at night, on the third floor of his palace, guarded by eighty sentinels who every quarter of an hour cry aloud a whole sentence, Ernesto IV trembles in his room.	- Поверите ли, - говорил графине другой заезжий путешественник, - по ночам принц дрожит от страха в своей опочивальне, хотя она находится на четвертом этаже, а входы во дворец охраняют восемьдесят часовых, которые каждые четверть часа перекликаются, протяжно выкрикивая целую фразу.

All the doors fastened with ten bolts, and the adjoining rooms, above as well as below him, packed with soldiers, he is afraid of the Jacobins.	Все двери заперты на десять замков, комнаты, расположенные над опочивальней и под нею, полны солдат, - так он боится якобинцев.
If a plank creaks in the floor, he snatches up his pistols and imagines there is a Liberal hiding under his bed.	Едва скрипнет паркет, он хватается за пистолеты, воображая, что под его кроватью спрятался либерал.
At once all the bells in the castle are set ringing, and an aide-de-camp goes to awaken Conte Mosca.	Тотчас же по всему дворцу звенят звонки, и дежурный адъютант отправляется будить министра полиции графа Моска.
On reaching the castle, the Minister of Police takes good care not to deny the existence of any conspiracy; on the contrary, alone with the Prince, and armed to the teeth, he inspects every corner of the rooms, looks under the beds, and, in a word, gives himself up to a whole heap of ridiculous actions worthy of an old woman.	Явившись во дворец, Моска отнюдь не отрицает наличия заговора, - напротив, один на один с принцем, вооружившись до зубов, он осматривает все уголки его покоев, заглядывает под кровати, -словом, вытворяет всевозможные глупости, простительные лишь какой-нибудь боязливой старухе.
All these precautions would have seemed highly degrading to the Prince himself in the happy days when he used to go to war and had never killed anyone except in open combat.	Все эти предосторожности и самому принцу показались бы до крайности унизительными в те счастливые времена, когда он сражался на войне и убивал людей только в бою.
As he is a man of infinite spirit, he is ashamed of these precautions; they seem to him ridiculous, even at the moment when he is giving way to them, and the source of Conte Mosca's enormous reputation is that he devotes all his skill to arranging that the Prince shall never have occasion to blush in his presence.	Он человек неглупый, и, принимая такие предосторожности, сам видит, как они смехотворны; огромное влияние графа Моска зиждется на том, что благодаря его дипломатической ловкости принцу не Приходится при нем краснеть за свою трусость.
It is he, Mosca, who, in his capacity as Minister of Police, insists upon looking under the furniture, and, so people say in Parma, even in the cases in which the musicians keep their double-basses.	В качестве главы полиции Моска настаивает на необходимости заглянуть под кровати, диваны, столы, кресла и, как говорят в Парме, даже в футляры контрабасов.
It is the Prince who objects to this and teases his Minister over his excessive punctiliousness.	А принц противится этому и высмеивает своего министра за такое чрезмерное усердие.
'It is a challenge,' Conte Mosca replies; 'think of the satirical sonnets the Jacobins would shower on us if we allowed you to 'be killed.	"Это вопрос нашего престижа, - отвечает ему граф Моска. - Подумайте, какими язвительными сатирическими сонетами разразятся якобинцы, если мы допустим, чтоб вас убили.
It is not only your life that we are defending, it is our honour.'	Мы защищаем не только вашу жизнь, но и свою честь".
But it appears that the Prince is only half taken in by this, for if anyone in the town should take it into his head to remark that they have passed a sleepless night at the castle, the Grand Fiscal Rassi sends the impertinent fellow to the citadel, and once in that lofty abode, and in the fresh air, as they say at Parma, it is a miracle if anyone remembers the prisoner's existence.	Правда, принц, видимо, лишь наполовину верит этому; если на другой день в городе кто-нибудь осмелится сказать, что во дворце опять провели бессонную ночь, главный фискал Расси отправляет дерзкого шутника в крепость; а уж если человек попадет в эту высокую обитель, "на сквознячок", как говорят в Парме, - поминай, как звали: только чудом он оттуда выйдет.

It is because he is a soldier, and in Spain got away a score of times, pistol in hand, from a tight corner, that the Prince prefers Conte Mosca to Rassi, who is a great deal more flexible and baser.	Граф Моска был военным; в Испании он раз двадцать с пистолетом в руке защищался от внезапных нападений, оттого-то принц и предпочитает его Расси, существу гораздо более угодливому и низкому.
Those unfortunate prisoners in the citadel are kept in the most rigorously secret confinement, and all sort of stories are told about them.	Несчастных узников крепости держат в одиночках, в строжайшем заточении, и о них рассказывают страшные истории.
The Liberals assert that (and this, they say, is one of Rassi's ideas) the gaolers and confessors are under orders to assure them, about once a month, that one of them is being led out to die.	Либералы утверждают, например, что, по приказанию Расси, тюремщики и духовники приблизительно раз в месяц говорят заключенным, что одного из них в такой-то день поведут на казнь.
That day the prisoners have permission to climb to the platform of the huge tower, one hundred and eighty feet high, and from there they see a procession file along the plain with some spy who plays the part of a poor devil going to his death."	В этот день им разрешают подняться на верхнюю площадку башни, устроенную на высоте ста восьмидесяти футов, и оттуда они видят процессию, в которой какой-нибудь шпион играет роль смертника.
These stories and a score of others of the same nature and of no less authenticity keenly interested Signora Pietranera: on the following day she asked Conte Mosca, whom she rallied briskly, for details. She found him amusing, and maintained to him that at heart he was a monster without knowing it.	Эти рассказы и двадцать других в том же духе и не менее достоверных возбудили в г-же Пьетранера живейший интерес; на Следующий день она приступила с расспросами к графу Моска и, подшучивая над ним, весело доказывала, что он настоящий изверг, хотя и не дает себе в этом отчета.
One day as he went back to his inn the Conte said to himself:	Однажды, возвратившись к себе в гостиницу, граф подумал:
"Not only is this Contessa Pietranera a charming woman; but when I spend the evening in her box I manage to forget certain things at Parma the memory of which cuts me to the heart."-This Minister, in spite of his frivolous air and his polished manners, was not blessed with a soul of the French type; he could not forget the things that annoyed him.	"Графиня не только очаровательная женщина, но, когда я провожу вечер в ее ложе, мне удается забыть кое-какие пармские дела, о которых мне больно вспоминать". Этот министр, вопреки его легкомысленному виду и галантному обхождению, не был наделен душой "французского склада": он не умел "забывать" горести.
When there was a thorn in his pillow, he was obliged to break it off and .to blunt its point by repeated stabbings of his throbbing limbs. (I must apologise for the last two sentences, which are translated from the Italian.) On the morrow of this discovery, the Conte found that, notwithstanding the business that had summoned him to Milan, the day spun itself out to an enormous length; he could not stay in one place, he wore out his carriage-horses.	"Если в изголовье его ложа оказывались колючие шипы, ему необходимо было сломать их или затупить острия, изранив о них свои трепещущие руки". Прошу извинить меня за эту тираду, переведенную с итальянского. На следующий день после своего открытия граф нашел, что, несмотря на важные дела, которые привели его в Милан, время тянется бесконечно; он не мог усидеть на месте и загонял лошадей, разъезжая по городу в карете.
About six o'clock he mounted his saddle-horse to ride to the Corso; he had some hope of meeting Signora Pietranera there; seeing no sign of her, he remembered that at eight o'clock the Scala Theatre opened; he entered it, and did not see ten persons in that immense auditorium.	Около шести часов вечера он сел в седло и отправился на Корсо, питая некоторую надежду встретить графиню Пьетранера; не найдя ее там, он вспомнил, что театр Ла Скала открывается в восемь часов; войдя в огромную залу, он увидел в ней человек десять, не больше.

He felt somewhat ashamed of himself for being there.	Ему стало немного стыдно, что он явился так рано.
"Is it possible," he asked himself, "that at forty-five and past I am committing follies at which a sub-lieutenant would blush?	"Возможно ли? - думал он. - Мне сорок пять лет, а я делаю такие глупости, что их устыдился бы даже молоденький суб-лейтенант.
Fortunately nobody suspects them."	К счастью, никто о них не подозревает".
He fled, and tried to pass the time by strolling up and down the attractive streets that surround the Scala.	Он убежал и, чтобы убить время, стал бродить до красивым улицам, примыкающим к театру.
They are lined with caff? which at that hour are filled to overflowing with people. Outside each of these caff? crowds of curious idlers perched on chairs in the middle of the street sip ices and criticise the passers-by.	На каждом шагу там попадаются кофейни, где в этот час всегда полно народу; на тротуаре перед кофейнями сидят за столиками любопытные, едят мороженое и критикуют прохожих.
The Conte was a passer-by of importance; at once he had the pleasure of being recognised and addressed.	Граф был прохожим весьма примечательный и поэтому имел удовольствие попасть в плен к знакомым.
Three or four importunate persons of the kind that one cannot easily shake off seized this opportunity to obtain an audience of so powerful a Minister.	Трое-четверо докучливых особ из числа тех, кого неудобно прогнать, воспользовались случаем получить аудиенцию у всесильного министра.
Two of them handed him petitions; the third was content with pouring out a stream of long-winded advice as to his political conduct.	Двое из них всучили ему прошения, а третий ограничился весьма пространными советами относительно его политической деятельности.
"One does not sleep," he said to himself, "when one has such a brain; one ought not to walk about when one is so powerful."	"Ум человеку спать не дает, власть - прогуляться не позволяет", - сказал себе граф и вернулся в театр.
He returned to the theatre, where it occurred to him that he might take a box in the third tier; from there his gaze could plunge, unnoticed by anyone, into the box in the second tier in which he hoped to see the Contessa arrive.	Ему пришла мысль взять ложу в третьем ярусе: никто его там не заметит и можно будет без помехи смотреть на ту ложу второго яруса, где он надеялся увидеть, наконец, графиню Пьетранера.
Two full hours of waiting did not seem any too long to this lover; certain of not being seen he abandoned himself joyfully to the full extent of his folly.	Ждать пришлось целых два часа, но они не показались влюбленному министру слишком долгими; уверенный, что никто его не видит, он наслаждался своим безрассудством.
"Old age," he said to himself, "is not that, more than anything else, the time when one is no longer capable of these delicious puerilities?"	"Старость, - говорил он себе мысленно, - прежде всего сказывается в том, что человек уже не способен на такие восхитительные ребячества".
Finally the Contessa appeared.	Наконец, появилась графиня.
Armed with his glasses, he studied her with rapture:	Вооружившись зрительной трубкой, он с восторгом рассматривал ее.
"Young, brilliant, light as a bird," he said to himself, "she is not twenty-five. Her beauty is the least of her charms: where else could one find that soul, always sincere, which never acts with prudence, which abandons itself entirely to the impression of the moment, which asks only to be carried away towards some new goal?	"Молода, блистательна, легка, как птица; ей не дашь больше двадцати пяти лет, - думал он. - И красота - не главное ее очарование: у кого еще встретишь такую душу?! Это сама искренность, никогда она не думает о благоразумии, вся отдается впечатлению минуты, всегда ее влечет новизна!

I can understand Conte Nani's foolish behaviour."	Понимаю теперь все безумства графа Нани".
The Conte supplied himself with excellent reasons for behaving foolishly, so long as he was thinking only of capturing the happiness which he saw before his eyes.	Граф находил прекрасные оправдания своему безрассудству, когда думал лишь о том, как завоевать счастье, образ которого был у него перед глазами.
He did not find any quite so satisfactory when he came to consider his age and the anxieties, sometimes of the saddest nature, that burdened his life.	Но он гораздо менее был уверен в своей правоте, когда вспоминал о своем возрасте и заботах, порою весьма тягостных, наполнявших его жизнь.
"A man of ability, whose spirit has been destroyed by fear, gives me a sumptuous life and plenty of money to be his Minister; but were he to dismiss me to-morrow, I should be left old and poor, that is to say everything that the world despises most; there's a fine partner to offer the Contessa!"	"Хитрый правитель, от страха потерявший голову, дает мне много денег и возможность жить широко за то, что я состою при нем министром. Но если завтра он прогонит меня, я буду только нищим стариком, то есть самим жалким в мире существом. Нечего сказать, приятный спутник жизни для графини!"
These thoughts were too dark, he came back to Signora Pietranera; he could not tire of gazing at her, and, to be able to think of her better, did not go down to her box.	Такие мысли были слишком мучительны; он снова стал смотреть на графиню и, чтобы думать о ней без помехи, все не шел в ее ложу.
"Her only reason for taking Nani, they tell me, was to put that imbecile Limercati in his place when he could not be prevailed upon to run a sword, or to hire someone else to stick a dagger into her husband's murderer.	"Как мне говорили, она взяла в любовники Нани лишь для того, чтобы отомстить дураку Лимеркати, не пожелавшему расправиться с убийцей ее мужа ударом шпаги или хотя бы с помощью наемного кинжала.
I would fight for her twenty times over!" cried the Conte in a transport of enthusiasm.	А я ради нее двадцать раз дрался бы на дуэли!" -восторженно думал граф.
Every moment he consulted the theatre clock which, with illuminated figures upon a black background, warned the audience every five minutes of the approach of the hour at which it was permissible for them to visit a friend's box.	То и дело он смотрел на театральные часы, где светящиеся цифры, сменявшиеся на черном фоне каждые пять минут, уже указывали зрителям то время, когда полагалось навестить в ложе друзей.
The Conte said to himself:	Граф говорил себе:
"I cannot spend more than half an hour at the most in the box, seeing that I have known her so short a time; if I stay longer, I shall attract attention, and, thanks to my age and even more to this accursed powder on my hair, I shall have all the bewitching allurements of a Cassandra."	"Мне можно пробыть у ней в ложе полчаса, не больше, - я так еще мало знаком с нею. Если останусь дольше, я выдам себя; а при моем возрасте и этих проклятых пудреных волосах у меня будет вид не лучше, чем у Кассандра".
But a sudden thought made up his mind once and for all.	Но вдруг одно соображение заставило его решиться:
"If she were to leave that box to pay someone else a visit, I should be well rewarded for the avarice with which I am hoarding up this pleasure."	"А что, если она сейчас уйдет в другую ложу, чтобы нанести кому-нибудь визит! Хорошо же я буду вознагражден за то, что так скупо отмеряю себе величайшее удовольствие!"
He rose to go down to the box in which he could see the Contessa; all at once he found that he had lost almost all his desire to present himself to her.	Он спустился во второй ярус, и вдруг у него почти пропало желание идти в ту ложу, где он видел графиню.

"Ah! this is really charming," he exclaimed with a smile at his own expense, and coming to a halt on the staircase; "an impulse of genuine shyness!	"Вот чудеса! - подсмеиваясь над собою, думал он, остановившись на лестнице. - Я робею, право робею!
It must be at least five and twenty years since an adventure of this sort last came my way."	А уже лет двадцать пять со мною этого не случалось".
He entered the box, almost with an effort to control himself; and, making the most, like a man of spirit, of the condition in which he found himself, made no attempt to appear at ease, or to display his wit by plunging into some entertaining story; he had the courage to be shy, he employed his wits in letting his disturbance be apparent without making himself ridiculous.	Сделав над собою усилие, он все-таки вошел в ложу и, как умный человек, сумел воспользоваться своим смущением: он вовсе не пытался держать себя непринужденно и блеснуть остроумием в каком-нибудь забавном рассказе, -напротив, он имел мужество быть робким и употребил свой тонкий ум на то, чтобы его волнение стало заметным, но отнюдь не смешным.
"If she should take it amiss," he said to himself, "I am lost for ever.	"Если ей это не понравится, - думал граф, - для меня все потеряно.
What!	Какая нелепость!
Shy, with my hair covered with powder, hair which, without the disguise of the powder, would be visibly grey!	Робкий вздыхатель с пудреными волосами, в которых без пудры видна была бы седина!
But, after all, it is a fact; it cannot therefore be absurd unless I exaggerate it or make a boast of it."	Но ведь волнение мое искренне и, следовательно, может показаться смешным лишь в том случае, если я стану подчеркивать его или кичиться им".
The Contessa had spent so many weary hours at the castle of Grianta, facing the powdered heads of her brother and nephew, and of various politically sound bores of the neighbourhood, that it never occurred to her to give a thought to her new adorer's style in hairdressing.	Но графиня уже не обращала никакого внимания на прическу своего нового поклонника, хотя ей так надоело видеть в Грианте за столом против себя пудреные головы брата, племянника и каких-нибудь скучных благонамеренных соседей.
The Contessa's mind having this protection against the impulse to laugh on his entry, she paid attention only to the news from France which Mosca always had for her in detail, on coming to her box; no doubt he used to invent it.	У нее был щит, ограждавший ее от желания рассмеяться при появлении графа в ложе: она с нетерпением ждала новостей о Франции, которые Моска всегда сообщал ей наедине, - разумеется, он выдумывал их.
As she discussed this news with him, she noticed this evening the expression in his eyes, which was good and kindly.	Обсуждая с ним в тот вечер очередные новости, она заметила, что глаза у него сияют добротой.
"I can imagine," she said to him, "that at Parma, among your slaves, you will not wear that friendly expression; it would ruin everything and give them some hope of not being hanged!"	- Мне думается, - сказала она, - что в Парме, среди ваших рабов, у вас не бывает такого приятного взгляда, - ведь он все испортит: у этих несчастных появится надежда, что их не повесят.
The entire absence of any sense of self-importance in a man who passed as the first diplomat in Italy seemed strange to the Contessa; she even found a certain charm in it.	Полное отсутствие чопорности в человеке, который слыл лучшим дипломатом Италии, приятно удивляло графиню, она даже нашла в нем какое-то обаяние.
Moreover, as he talked well and with warmth, she was not at all displeased that he should have thought fit to take upon himself for one evening, without ulterior consequences, the part of squire of dames.	Наконец, говорил он хорошо и с жаром, поэтому ее совсем не оскорбило, что на один вечер он вздумал выступить в роли влюбленного, - она полагала, что это не будет иметь последствий.

It was a great step forward, and highly dangerous; fortunately for the Minister, who, at Parma, never met a cruel fair, the Contessa had arrived from Grianta only a few days before: her mind was still stiff with the boredom of a country life.	Однако это был большой и очень опасный шаг; к счастью для министра, не встречавшего в Парме отпора у дам, графиня только что приехала из Грианты, где ум ее как будто закоченел от скуки деревенской жизни.
She had almost forgotten how to make fun; and all those things that appertain to a light and elegant way of living had assumed in her eyes as it were a tint of novelty which made them sacred; she was in no mood to laugh at anyone, even a lover of forty-five, and shy.	Она там позабыла, что такое шутка, а все атрибуты изысканной легкой жизни приняли теперь в ее глазах оттенок священной новизны; она не склонна была смеяться над чем бы то ни было, даже над застенчивым влюбленным сорока пяти лет.
A week later, the Conte's temerity might have met with a very different sort of welcome.	Неделей позже дерзкие притязания графа могли бы встретить совсем иной прием.
At the Scala, it is not usual to prolong for more than twenty minutes or so these little visits to one's friends' boxes; the Conte spent the whole evening in the box in which he had been so fortunate as to meet Signora Pietranera.	В театре Ла Скала визиты, которые наносят знакомым в их ложах, принято не затягивать больше двадцати минут. Граф провел весь вечер в той ложе, где имел счастье встретить г-жу Пьетранера.
"She is a woman," he said to himself, "who revives in me all the follies of my youth!"	"Эта женщина, - думал он, - вернула мне все безумства молодости!"
But he was well aware of the danger.	Но он чувствовал, что это опасно.
"Will my position as an all-powerful Bashaw in a place forty leagues away induce her to pardon me this stupid behaviour?	"Может быть, ради моего положения всесильного паши, властвующего в сорока лье отсюда, мне простится эта глупость.
I get so bored at Parma!"	Ведь я так скучаю в Парме!"
Meanwhile, every quarter of an hour, he registered a mental vow to get up and go.	Однако он каждые четверть часа давал себе слово немедленно уйти.
"I must explain to you, Signora," he said to the Contessa with a laugh, "that at Parma I am bored to death, and I ought to be allowed to drink my fill of pleasure when the cup comes my way.	- Надо признаться, синьора, - говорил он, смеясь, графине, - что в Парме я умираю от скуки и, право, мне простительно упиваться радостью, когда она встретится на моем пути.
So, without involving you in anything and simply for this evening, permit me to play the part of lover in your company.	Итак, разрешите мне на один лишь вечер, который не будет иметь никаких последствий, выступить перед вами в роли влюбленного.
Alas, in a few days I shall be far away from this box which makes me forget every care and indeed, you will say, every convention."	Увы! Через неделю я буду так далеко от этой ложи, где я забываю все горести и даже, как вы справедливо можете сказать, все приличия.
A week after this monstrous visit to the Contessa's box, and after a series of minor incidents the narration of which here would perhaps seem tedious, Conte Mosca was absolutely mad with love, and the Contessa had already begun to think that his age need offer no objection if the suitor proved attractive in other ways.	Через неделю после этого недопустимо долгого визита в ложе театра Ла Скала и после многих мелких событий, рассказ о которых показался бы, пожалуй, слишком пространным, граф Моска влюбился без памяти, а графиня Пьетранера уже думала, что возраст не может составить препятствия, если во всем другом человек тебе по душе.
They had reached this stage when Mosca was recalled by a courier from Parma.	В таком расположении мыслей они и расстались, когда Моска вызвали в Парму через курьера.

One would have said that his Prince was afraid to be left alone.	Без министра принца, видимо, одолевал страх.
The Contessa returned to Grianta; her imagination no longer serving to adorn that lovely spot, it appeared to her a desert.	Графиня вернулась в Грианту; чудесный этот уголок показался ей теперь пустыней, ибо воображение уже не украшало его.
"Should I be attached to this man?" she asked herself.	"Неужели я привязалась к этому человеку?" -думала она.
Mosca wrote to her, and had not to play a part; absence had relieved him of the source of all his anxious thoughts; his letters were amusing, and, by a little piece of eccentricity which was not taken amiss, to escape the comments of the Marchese del Dongo, who did not like having to pay for the carriage of letters, he used to send couriers who would post his at Como or Lecco or Varese or some other of those charming little places on the shores of the lake.	Моска написал ей, совершенно непритворно уверяя, что разлука отняла у него предмет всех его помыслов; письма его приносили развлечение и были приняты неплохо. Чтобы не прогневить маркиза дель Донго, не любившего платить за доставку в Грианту писем, граф применил маленькую хитрость: он отправлял письма с курьером, который сдавал их на почту в Комо, Лекко, Варезе или каком-нибудь другом красивом городке на берегах озера.
This was done with the idea that the courier might be employed to take back her replies. The move was successful.	Он надеялся получать ответы с тем же курьером и добился своего.
Soon the days when the couriers came were events in the Contessa's life; these couriers brought her flowers, fruit, little presents of no value, which amused her, however, and her sister-in-law as well.	Вскоре дни приезда курьера стали событием для графини; курьер привозил цветы, фрукты, маленькие подарки, не имевшие ценности, но занимавшие и ее и невестку.
Her memory of the Conte was blended with her idea of his great power; the Contessa had become curious to know everything that people said of him; the Liberals themselves paid a tribute to his talents.	К воспоминаниям о графе примешивалась мысль о большой его власти; графиня с любопытством прислушивалась ко всему, что говорили о нем; даже либералы воздавали должное его талантам.
The principal source of the Conte's reputation for evil was that he passed as the head of the Ultra Party at the Court of Parma, while the Liberal Party had at its head an intriguing woman capable of anything, even of succeeding, the Marchesa Raversi, who was immensely rich.	Основной причиной дурной репутации графа было то, что его считали вожаком партии крайних роялистов при пармском дворе, тогда как партию либералов возглавляла маркиза Раверси, богачка и интриганка, способная на все, даже на успех.
The Prince made a great point of not discouraging that one of the two parties which happened not to be in power; he knew quite well that he himself would always be the master, even with a Ministry formed in Signora Raversi's drawing-room.	Принц всячески старался не лишать надежд партию, отстраненную от власти: он знал, что всегда останется повелителем, даже если составит министерство из завсегдатаев салона г-жи Раверси.
Endless details of these intrigues were reported at Grianta. The bodily absence of Mosca, whom everyone described as a Minister of supreme talent and a man of action, made it possible not to think any more of his powdered head, a symbol of everything that is dull and sad; it was a detail of no consequence, one of the obligations of the court at which, moreover, he was playing so distinguished a part.	В Грианте рассказывали множество подробностей об этих интригах; отсутствие графа Моска, которого все рисовали как человека даровитого и деятельного, позволяло забыть о его пудреных волосах - символе всего косного и унылого; это была мелочь, сущий пустяк, одна из придворных обязанностей, тогда как сам Моска играл при дворе такую важную роль.

"It is a ridiculous thing, a court," said the Contessa to the Marchesa, "but it is amusing; it is a game that it is interesting to play, but one must agree to the rules.	- Двор - это нечто нелепое, но забавное, - говорила графиня своей невестке. - Это как увлекательная карточная игра, в которой надо, однако, подчиняться установленным правилам.
Who ever thought of protesting against the absurdity of the rules of piquet?	Разве кто-нибудь вздумает возмущаться правилами игры в вист?
And yet, once you are accustomed to the rules, it is delightful to beat your adversary with repique and capot."	А когда привыкнешь к ним, все-таки приятно объявить противнику большой шлем.
The Contessa often thought about the writer of these entertaining letters; the days on which she received them were delightful to her; she would take her boat and go to read them in one of the charming spots by the lake, the Pliniana, Belan, the wood of the Sfrondata.	Графиня часто думала об авторе многочисленных любезных посланий, и тот день, когда приходило письмо, был для нее праздничным; она садилась в лодку и отправлялась читать письмо в каком-нибудь прелестном уголке на берегу озера: в Плиньяну, в Белано или в рощу Сфондрата.
These letters seemed to console her to some extent for Fabrizio's absence.	Эти письма как будто немного утешали ее в разлуке с Фабрицио.
She could not, at all events, refuse to allow the Conte to be deeply in love; a month had not passed before she was thinking of him with tender affection.	Не подлежало сомнению, что граф очень влюблен, и не прошло месяца, как она уже думала о нем с чувством нежной дружбы.
For his part, Conte Mosca was almost sincere when he offered to hand in his resignation, to leave the Ministry and to come and spend the rest of his life with her at Milan or elsewhere.	Со своей стороны граф Моска почти искренне уверял в письмах, что готов подать в отставку, бросить министерский пост и провести вместе с нею жизнь до конца дней в Милане или где-нибудь в другом месте.
"I have 400,000 francs," he added, "which will always bring us in an income of 15,000." -"A box at the play again, horses, everything," thought the Contessa; they were pleasant dreams.	"Состояние мое - четыреста тысяч франков, -добавлял он, - значит, у нас все же будет пятнадцать тысяч ливров ренты". "Опять ложа, собственный выезд и прочее!" - думала графиня. Это были приятные мечты.
The sublime beauty of the different views of the Lake of Como began to charm her once more.	Чудесные виды на озере Комо вновь начали пленять ее своей красотой.
She went down to dream by its shores of this return to a brilliant and distinctive life, which, most unexpectedly, seemed to be coming within the bounds of possibility.	На берегах его она мечтала теперь о возвращении к блестящей и незаурядной жизни, которая, вопреки всем вероятиям, вновь становилась возможной для нее.
She saw herself on the Corso, at Milan, happy and gay as in the days of the Viceroy:	Она представляла себя на Корсо в Милане -счастливой и веселой, как во времена вице-короля.
"Youth, or at any rate a life of action, would begin again for me."	"Вновь вернется ко мне молодость или хотя бы деятельная жизнь!"
Sometimes her ardent imagination concealed things from her, but never did she have those deliberate illusions which cowardice induces.	Иной раз пылкое воображение скрывало от ее глаз действительность, но никогда не бывало у нее добровольного самообольщения, свойственного трусливым душам.
She was above all things a woman who was honest with herself.	Она была женщиной прежде всего искренней перед собой.

"If I am a little too old to be doing foolish things," she said to herself, "envy, which creates illusions as love does, may poison my stay in Milan for me.	"В моем возрасте уже немного поздно предаваться безумствам, а зависть, слепая во многом, как и любовь, может отравить мне жизнь в Милане.
After my husband's death, my noble poverty was a success, as was my refusal of two vast fortunes.	После смерти мужа моя благородная бедность и отказ от двух больших состояний внушали уважение ко мне.
My poor little Conte Mosca had not a twentieth part of the opulence that was cast at my feet by those two worms, Limercati and Nani.	У милого моего графа Моска нет и двадцатой доли тех богатств, которые положили к моим ногам два дурака - Лимеркати и Нани.
The meagre widow's pension which I had to struggle to obtain, the dismissal of my servants, which made some sensation, the little fifth-floor room, which brought a score of carriages to the door, all went to form at the time a striking spectacle.	Маленькая вдовья пенсия, полученная с таким трудом, никаких слуг (сколько об этом говорили!), две комнатки в пятом этаже, а перед подъездом двадцать карет - все это когда-то представляло зрелище необычайное.
But I shall have unpleasant moments, however skilfully I may handle things, if, never possessing any fortune beyond my widow's pension, I go back to live at Milan on the snug little middle-class comfort which we can secure with the 15,000 lire that Mosca will have left after he retires.	Но если я вернусь в Милан, по-прежнему располагая всего лишь вдовьей пенсией, а жить буду с буржуазным достатком на пятнадцать тысяч дохода, который сохранится у графа Моска после отставки, то, как бы умело я ни вела себя, мне придется претерпеть много неприятных минут.
One strong objection, out of which eavy will forge a terrible weapon, is that the Conte, although separated long ago from his wife, is still a married man.	У моих завистников будет в руках грозное оружие: граф женат, хотя и давно уже разошелся с женой.
This separation is known at Parma, but at Milan it will come as news, and they will put it down to me.	В Парме об этом все знают, но в Милане этот разрыв окажется новостью, и его припишут мне.
So, my dear Scala, my divine Lake of Como, adieu! adieu!"	Итак, прощай прекрасный театр Ла Скала, прощай дивное озеро Комо!.."
In spite of all these forebodings, if the Contessa had had the smallest income of her own she would have accepted Mosca's offer to resign his office.	Будь у графини хотя бы самое маленькое состояние, она, невзирая на все ожидавшие ее неприятности, приняла бы предложение Моска подать в отставку.
She regarded herself as a middle-aged woman, and the idea of the court alarmed her; but what will appear in the highest degree improbable on this side of the Alps is that the Conte would have handed in that resignation gladly.	Она считала себя пожилой женщиной, и двор внушал ей страх. Но вот что покажется невероятным по эту сторону Альп: граф действительно с радостью ушел бы ради нее в отставку, - по крайней мере ему удалось убедить в этом любимую женщину.
So, at least, he managed to make his friend believe. In all his letters he implored, with an ever increasing frenzy, a second interview at Milan; it was granted him.	Во всех своих письмах он с безумным, все возраставшим жаром умолял ее о вторичной встрече в Милане и получил согласие.
"To swear that I feel an insane passion for you," the Contessa said to him one day at Milan, "would be a lie; I should be only too glad to love to-day at thirty odd as I used to love at two and twenty!	"Я не хочу лгать и не буду клясться, что питаю к вам безумную страсть, - однажды сказала ему графиня в Милане. - Я была бы счастлива полюбить так, как любила в двадцать два года, но мне уже за тридцать.
But I have seen so many things decay that I had imagined to be eternal!	Я видела, как рушилось многое, что я считала вечным!

I have the most tender regard for you, I place an unbounded confidence in you, and of all the men I know, you are the one I like best."	Но я чувствую к вам нежную дружбу, беспредельное доверие и предпочитаю вас всем мужчинам".
The Contessa believed herself to be perfectly sincere; and yet, in the final clause, this declaration embodied a tiny falsehood.	Графиня полагала, что говорит совершенно искренне, и все же в конце своих заверений она немного покривила душой.
Fabrizio, perhaps, had he chosen, might have triumphed over every rival in her heart.	Фабрицио, если б он того пожелал, может быть, взял бы верх надо всеми в ее сердце.
But Fabrizio was nothing more than a boy in Conte Mosca's eyes: he himself reached Milan three days after the young hothead's departure for Novara, and he hastened to intercede on his behalf with Barone Binder.	Но в глазах Моска Фабрицио был всего лишь ребенок, и, прибыв в Милан, через три дня после отъезда юного сумасброда в Новару, он поспешил нанести визит барону Биндеру, чтобы похлопотать за него.
The Conte considered that his exile was now irrevocable.	Граф считал изгнание непоправимым несчастьем.
He had not come to Milan alone; he had in his carriage the Duca Sanseverina-Taxis, a handsome little old man of sixty-eight, dapple-grey, very polished, very neat, immensely rich but not quite as noble as he ought to have been.	В Милан Моска приехал не один: он привез в своей карете герцога Сансеверина-Таксис, благообразного старичка шестидесяти восьми лет, седенького, весьма учтивого, весьма опрятного, очень богатого, но не очень родовитого.
It was his grandfather, only, who had amassed millions from the office of Farmer General of the Revenues of the State of Parma.	Его дед был главным откупщиком налогов Пармского государства и нажил миллионы.
His father had had himself made Ambassador of the Prince of Parma to the Court of --, by advancing the following argument:	Отец достиг назначения посланником принца Пармского при *** дворе, приведя для этого следующие доводы:
"Your Highness allots 30,000 francs to his Representative at the Court of --, where he cuts an extremely modest figure.	"Ваше высочество, вы отпускаете своему послу при*** дворе тридцать тысяч франков в год, и он там кажется довольно жалкой фигурой.
Should Your Highness deign to appoint me to the post, I will accept 6,000 francs as salary. My expenditure at the Court of -- will never fall below100.000 francs a year, and my agent will pay over20.000 francs every year to the Treasurer for Foreign Affairs at Parma.	Если бы вы удостоили назначить меня на этот пост, я попросил бы всего шесть тысяч франков жалованья, расходы же мои при*** дворе никогда не будут ниже ста тысяч франков в год; а кроме того, мой управитель ежегодно будет вносить в кассу министерства иностранных дел в Парме двадцать тысяч франков.
With that sum they can attach to me whatever Secretary of Embassy they choose, and I shall shew no curiosity to inquire into diplomatic secrets, if there are any.	На такие деньги можно содержать при мне любого секретаря посольства, и я нисколько не стану интересоваться дипломатическими тайнами, если таковые у него окажутся.
My object is to shed lustre on my house, which is still a new one, and to give it the distinction of having filled one of the great public offices."	Я желаю только придать блеск своему дворянству, еще недавнему, и возвысить его, получив один из важнейших постов в нашей стране".
The present Duca, this Ambassador's son and heir, had made the stupid mistake of coming out as a semi-Liberal, and for the last two years had been in despair.	Герцог Сансеверина, сын этого посланника, имел неосторожность показать себя полулибералом, и вот уже два года пребывал в отчаянии.

In Napoleon's time, he had lost two or three millions owing to his obstinacy in remaining abroad, and even now, after the re-establishment of order in Europe, he had not managed to secure a certain Grand Cordon which adorned the portrait of his father. The want of this Cordon was killing him by inches.	При Наполеоне он потерял два-три миллиона, упорно не желая возвращаться из-за границы, и все же после восстановления порядка в Европе никак не мог добиться орденской ленты, украшавшей грудь его отца, - он исчах от тоски по этому отличию.
At the degree of intimacy which in Italy follows love, there was no longer any obstacle in the nature of vanity between the lovers.	В Италии вслед за любовью приходит душевная близость, и между двумя нашими любовниками уже не было преград тщеславия.
It was therefore with the most perfect simplicity that Mosca said to the woman he adored:	Поэтому граф Моска с полнейшей простотой сказал обожаемой женщине:
"I have two or three plans of conduct to offer you, all pretty well thought out; I have been thinking of nothing else for the last three months.	- Я хочу предложить вам два-три плана устройства нашей с вами жизни; все они прекрасно разработаны, - три месяца я только и думаю об этом.
"First: I hand in my resignation, and we retire to a quiet life at Milan or Florence or Naples or wherever you please.	Первый план: я подам в отставку, и мы с вами станем жить, как почтенные буржуа, в Милане или во Флоренции, в Неаполе, - словом, где вы пожелаете.
We have an income of 15,000 francs, apart from the Prince's generosity, which will continue for some time, more or less.	У нас будет пятнадцать тысяч ливров дохода, не считая благодеяний принца, которые прекратятся не сразу.
"Secondly: You condescend to come to the place in which I have some authority; you buy a property, Sacca, for example, a charming house in the middle of a forest, commanding the valley of the Po; you can have the contract signed within a week from now.	Второй план: вы соблаговолите приехать в ту страну, где я пользуюсь некоторой властью, вы приобретете какое-нибудь поместье - например Сакка: там очаровательный дом на лесистой возвышенности у берега По; купчую на это поместье вы можете получить через неделю.
The Prince then attaches you to his court.	Принц приблизит вас ко двору.
But here I can see an immense objection.	Но тут возникает серьезное препятствие.
You will be well received at court; no one would think of refusing, with me there; besides, the Princess imagines she is unhappy, and I have recently rendered her certain services with an eye to your future.	При дворе вас примут прекрасно, никто и бровью не поведет, опасаясь меня; к тому же принцесса почитает себя несчастной, а я, имея в виду вас, оказал ей недавно кое-какие услуги.
But I must remind you of one paramount objection: the Prince is a bigoted churchman, and, as you already know, ill luck will have it that I am a married man.	Но я должен сообщить вам об одном очень важном препятствии: принц - настоящий ханжа, а, как вам известно, я по воле рока все еще состою в законном браке.
From which will arise a million minor unpleasantnesses.	Отсюда - миллион мелких неприятностей для вас.
You are a widow; it is a fine title which would have to be exchanged for another, and this brings me to my third proposal.	Однако вы вдова, и это достойное звание следует заменить другим, что и будет предметом моего третьего предложения.
"One might find a new husband who would not be a nuisance.	Можно подыскать для вас нового мужа, - конечно, совершенно безобидного.

But first of all he would have to be considerably advanced in years, for why should you deny me the hope of some day succeeding him?	Но, во-первых, надо, чтобы он был человеком весьма преклонных лет, - ведь вы не пожелаете лишить меня надежды когда-нибудь занять его место.
Very well, I have made this curious arrangement with the Duca Sanseverina-Taxis, who, of course, does not know the name of his future Duchessa.	Так вот, я заключил эту своеобразную сделку с герцогом Сансеверина-Таксис, хотя он, разумеется, не знает имени будущей своей супруги.
He knows only that she will make him an Ambassador and will procure him the Grand Cordon which his father had and the lack of which makes him the most unhappy of mortals.	Он знает только, что его назначат посланником и дадут ему ленту через плечо, как его отцу, и он уже не будет тогда несчастнейшим из смертных.
Apart from this, the Duca is by no means an absolute idiot; he gets his clothes and wigs from Paris.	Если не считать этой мании, герцог не так уж глуп, - костюмы и парики он выписывает себе из Парижа.
He is not in the least the sort of man who would do anything deliberately mean, he seriously believes that honour consists in his having a Cordon, and he is ashamed of his riches.	От него ни в коем случае нельзя ожидать зловредных замыслов; он искренне считает, что получить ленту - величайшая честь, и стыдится своего богатства.
He came to me a year ago proposing to found a hospital, in order to get this Cordon; I laughed at him then, but he did not by any means laugh at me when I made him a proposal of marriage; my first condition was, you can understand, that he must never set foot again in Parma."	В прошлом году он предложил мне основать на его средства больницу, чтобы удостоиться ленты; я посмеялся над ним. Но он не стал смеяться надо мною, когда я предложил ему этот брак; конечно, первым условием я поставил, чтобы никогда ноги его не бывало в Парме.
"But do you know that what you are proposing is highly immoral?" said the Contessa.	- А вы понимаете, что предложили мне совершить безнравственный поступок? - сказала графиня.
"No more immoral than everything else that is done at our court and a score of others.	- Не более безнравственный, чем все то, что творится при нашем дворе и двадцати других августейших дворах.
Absolute Power has this advantage, that it sanctifies everything in the eyes of the public: what harm can there be in a thing that nobody notices?	Самодержавная власть удобна тем, что она все освящает в глазах народов, а раз смешного не замечают, значит его и нет.
Our policy for the next twenty years is going to consist in fear of the Jacobins-and such fear, too!	Так же как теперь, нашей политикой на целых двадцать лет вперед будет страх перед якобинцами. Да еще какой страх!
Every year, we shall fancy ourselves on the eve of '93.	Каждый год мы будем считать себя накануне повторения девяносто третьего года.
You will hear, I hope, the fine speeches I make on the subject at my receptions!	Надеюсь, вы услышите, какие речи я произношу по этому поводу на приемах.
They are beautiful!	Великолепные речи!
Everything that can in any way reduce this fear will be supremely moral in the eyes of the nobles and the bigots.	Все, что хоть сколько-нибудь может уменьшить этот страх, будет высокоморальным в глазах аристократов и ханжей.

And you see, at Parma, everyone who is not either a noble or a bigot is in prison, or is packing up to go there; you may be quite sure that this marriage will not be thought odd among us until the day on which I am disgraced.	А в Парме всякий, кто не является аристократом и ханжой, сидит в тюрьме или готовит себе узелок с пожитками, ожидая, что скоро отправится туда. Будьте уверены, что ваш брак покажется странным только в тот день, когда я попаду в опалу.
This arrangement involves no dishonesty towards anyone; that is the essential thing, it seems to me.	В этой сделке никто никого не надувает, а это, думается мне, самое важное.
The Prince, on whose favour we are trading, has placed only one condition on his consent, which is that the future Duchessa shall be of noble birth.	Принц, милостями которого мы торгуем и живем, дает свое согласие лишь при одном условии: будущая герцогиня Сансеверина должна быть благородного происхождения.
Last year my office, all told, brought me in 107,000 francs; my total income would therefore be 122,000; I invested 20,000 at Lyons.	В прошлом году я на министерском посту, по моим подсчетам, израсходовал сто семь тысяч (франков, общий же доход мой - сто двадцать две тысячи; двадцать тысяч я поместил в лионский банк.
Very well, chose for yourself; either a life of luxury based on our having 122,000 francs to spend, which, at Parma, go as far as at least 400,000 at Milan, but with this marriage which will give you the name of a passable man on whom you will never set eyes after you leave the altar; or else the simple middle-class existence on 15,000 francs at Florence or Naples, for I am of your opinion, you have been too much admired at Milan; we should be persecuted here by envy, which might perhaps succeed in souring our tempers.	Так вот, выбирайте: широкий образ жизни, возможность расходовать ежегодно сто двадцать две тысячи, - а в Парме на такие средства можно жить не хуже, чем в Милане на четыреста тысяч, -но при этом брак с довольно приличным человеком, которого вы увидите только один раз -под венцом, или скромная, мещанская жизнь на пятнадцать тысяч ренты во Флоренции или в Неаполе. Я согласен с вами: в Милане слишком вами восхищались, здесь будут нас травить завистники, и, может быть, им удастся испортить нам расположение духа.
Our grand life at Parma will, I hope, have some touches of novelty, even in your eyes, which have seen the court of Prince Eug?ne; you would be wise to try it before shutting the door on it for ever.	Пышная жизнь в Парме, надеюсь, будет иметь некоторый оттенок новизны даже в ваших глазах, хотя вы видели двор принца Евгения; было бы разумно познакомиться с этой жизнью, прежде чем закрыть себе доступ к ней.
Do not think that I am seeking to influence your opinion.	Не думайте, что я хочу повлиять на ваше решение.
As for me, my mind is quite made up: I would rather live on a fourth floor with you than continue that grand life by myself."	Мой выбор уже сделан. Во сто раз лучше жить с вами на пятом этаже, чем по прежнему томиться одиночеством в роскоши.
The possibility of this strange marriage was debated by the loving couple every day.	Каждый день любовники обсуждали возможность этого странного брака.
The Contessa saw the Duca Sanseverina-Taxis at the Scala Ball, and thought him highly presentable.	Графиня увидела на балу в Ла Скала герцога Сансеверина, и он показался ей довольно представительным.
In one of their final conversations, Mosca summed up his proposals in the following words:	В одной из последних бесед с нею граф подвел итог своим предложениям:
"We must take some decisive action if we wish to spend the rest of our lives in an enjoyable fashion and not grow old before our time.	- Надо, наконец, принять определенное решение, если мы хотим радостно прожить остаток дней и не состариться безвременно.

The Prince has given his approval; Sanseverina is a person who might easily be worse; he possesses the finest palazzo in Parma, and a boundless fortune; he is sixty-eight, and has an insane passion for the Grand Cordon; but there is one great stain on his character: he once paid 10,000 francs for a bust of Napoleon by Canova.	Принц дал свое согласие. Сансеверина скорее хорошая, чем плохая партия; у него прекрасный дворец в Парме и огромное состояние; ему шестьдесят восемь лет, и его мучит безумная жажда получить ленту через плечо. Но важный проступок мешает этому и отравляет его жизнь: когда-то он купил за десять тысяч бюст Наполеона, изваянный Кановой.
His second sin, which will be the death of him if you do not come to his rescue, is that he lent 25 napoleons to Ferrante Palla, a lunatic of our country but also something of a genius, whom we have since sentenced to death, fortunately in his absence.	Есть еще второй грех, который сведет его в могилу, если вы не придете бедняге на помощь: однажды он дал взаймы двадцать пять наполеондоров Ферранте Палла - поэту нашей страны, безумцу, в котором есть, однако, искра гениальности; а вскоре после этой ссуды Ферранте приговорили у нас к смертной казни, к счастью, заочно.
This Ferrante has written a couple of hundred lines in his time which are like nothing in the world; I will repeat them to you, they are as fine as Dante.	Ферранте за свою жизнь написал двести стихов, бесподобных стихов, - я когда-нибудь прочту их вам, - это так же прекрасно, как Данте.
The Prince then sends Sanseverina to the Court of --, he marries you on the day of his departure, and in the second year of his stay abroad, which he calls an Embassy, he receives the Grand Cordon of the --, without which he cannot live.	Итак, принц назначит Сансеверина послом при*** дворе; в день своего отъезда герцог повенчается с вами; на второй год его изгнания, именуемого посольством, ему дадут орденскую ленту, без которой он не может жить.
You will have in him a brother who will give you no trouble at all; he signs all the papers I require in advance, and besides you will see nothing of him, or as little as you choose.	Для вас он будет братом и не доставит вам никаких неприятностей; он готов заранее подписать какие угодно бумаги; к тому же вы будете видеть его очень редко, а если пожелаете, не увидите никогда.
He asks for nothing better than never to shew his face at Parma, where his grandfather the tax-gatherer and his own profession of Liberalism stand in his way.	Ему и самому не хочется показываться в Парме, где все помнят о его деде-откупщике и его собственном мнимом либерализме.
Rassi, our hangman, makes out that the Duca was a secret subscriber to the Constitutionnel through Ferrante Palla the poet, and this slander was for a long time a serious obstacle in the way of the Prince's consent."	Расси, наш палач, уверяет, что герцог втайне, через поэта Ферранте Палла, состоял подписчиком "Конститюсьонеля", и такая клевета довольно долго служила серьезной помехой к согласию принца на этот брак.
Why should the historian who follows faithfully all the most trivial details of the story that has been told him be held responsible?	Можно ли считать преступлением, если историк нравов в точности передает подробности сообщенного ему повествования?
Is it his fault if his characters, led astray by passions which he, unfortunately for himself, in no way shares, descend to conduct that is profoundly unmoral?	Разве его вина, что действующие лица этого повествования, поддавшись страстям, которых он, к несчастью своему, совсем не разделяет, совершают поступки глубоко безнравственные?
It is true that things of this sort are no longer done in a country where the sole passion that has outlived all the rest is that for money, as an excuse for vanity.	Правда, подобных поступков больше не увидишь в тех странах, где единственной страстью, пережившей все другие, является жажда денег -этого средства удовлетворять тщеславие.

Three months after the events we have just related, the Duchessa Sanseverina-Taxis astonished the court of Parma by her easy affability and the noble serenity of her mind; her house was beyond comparison the most attractive in the town.	Через три месяца после событий, о которых мы рассказали, герцогиня Сансеверина-Таксис изумляла пармский двор приветливостью нрава и благородной ясностью ума; дом ее, бесспорно, был самым приятным в городе.
This was what Conte Mosca had promised his master.	Граф Моска как раз это и обещал своему повелителю.
Ranuccio-Ernesto IV, the Reigning Prince, and the Princess his Consort, to whom she was presented by two of the greatest ladies in the land, gave her a most marked welcome.	Царствующий принц, Ранунцио-Эрнесто IV, и принцесса, его супруга, которым герцогиню представили две самые знатные в стране дамы, оказали ей благосклонный прием.
The Duchessa was curious to see this Prince, master of the destiny of the man she loved, she was anxious to please him, and in this was more than successful.	Герцогине любопытно было посмотреть на принца, являвшегося господином судьбы любимого ею человека; она решила понравиться ему и преуспела в этом даже больше, чем хотела.
She found a man of tall stature but inclined to stoutness; his hair, his moustache, his enormous whiskers were of a fine gold, according to his courtiers; elsewhere they had provoked, by their faded tint, the ignoble word flaxen.	Она увидела человека высокого роста, но несколько тучного; белокурые его волосы, усы и огромные бакенбарды, по заверениям придворных, отличались удивительно красивым оттенком, - во всяком ином кругу эту растительность блеклого цвета окрестили бы противным словом: "пакля".
From the middle of a plump face there projected to no distance at all a tiny nose that was almost feminine.	На середине его широкого толстого лица робко возвышался маленький, почти женский носик.
But the Duchessa observed that, in order to notice all these points of ugliness, one had first to attempt to catalogue the Prince's features separately.	Но герцогиня сделала наблюдение, что уродливые черты во внешности принца заметны лишь, если к ним присматриваешься.
Taken as a whole, he had the air of a man of sense and of firm character.	В общем он имел вид человека умного и с твердым характером.
His carriage, his way of holding himself were by no means devoid of majesty, but often he sought to impress the person he was addressing; at such times he grew embarrassed himself, and fell into an almost continuous swaying motion from one leg to the other.	Осанка его и манеры не лишены были величественности, но зачастую, когда ему хотелось произвести особо внушительное впечатление на собеседника, он вдруг приходил в замешательство и от смущения беспрестанно переминался с ноги на ногу.
For the rest, Ernesto IV had a piercing and commanding gaze; his gestures with his arms had nobility, and his speech was at once measured and concise.	Впрочем, у Эрнесто IV был пронизывающий властный взгляд, благородные жесты, а речь его отличалась сдержанностью и точностью.
Mosca had warned the Duchessa that the Prince had, in the large cabinet in which he gave audiences, a full-length portrait of Louis XIV, and a very fine table by Scagliola of Florence.	Моска предупредил герцогиню, что принц всегда дает аудиенции в большом кабинете, где висел портрет Людовика XIV во весь рост и стоял очень красивый мозаичный столик работы флорентийских мастеров.
She found the imitation striking; evidently he sought to copy the gaze and the noble utterance of Louis XIV, and he leaned upon the Scagliola table so as to give himself the pose of Joseph II.	Она нашла, что подражание слишком резко бросается в глаза: величавой речью и взглядом принц явно пытался походить на Людовика XIV, а на столик он опирался совершенно так же, как Иосиф II на портретах.

He sat down as soon as he had uttered his greeting to the Duchessa, to give her an opportunity to make use of the tabouret befitting her rank.	После первых же слов приветствия, обращенных к герцогине, принц тотчас сел, чтобы дать ей возможность воспользоваться "правом табурета" -привилегией высокопоставленных дам.
At this court, duchesses, princesses, and the wives of Grandees of Spain alone have the right to sit; other women wait until the Prince or Princess invites them; and, to mark the difference in rank, these August Personages always take care to allow a short interval to elapse before inviting the ladies who are not duchesses to be seated.	При пармском дворе на приемах имели право сидеть только герцогини, княгини и супруги испанских грандов; прочие дамы могли сесть только по особому приглашению принца или принцессы, и, чтобы подчеркнуть различие в рангах, августейшие особы заставляли дам, не имевших герцогского титула, немного подождать этого приглашения.
The Duchessa found that at certain moments the imitation of Louis XIV was a little too strongly marked in the Prince; for instance, in his way of smiling good-naturedly and throwing back his head.	Герцогиня нашла, что в иные минуты принц чересчур старательно подражал Людовику XIV -например, когда он благосклонно улыбался, гордо откидывая голову.
Ernesto IV wore an evening coat in the latest fashion, that had come from Paris; every month he had sent to him from that city, which he abhorred, an evening coat, a frock coat, and a hat.	Эрнесто IV обычно носил фраки самого модного парижского покроя, - каждый месяц из Парижа, который он так ненавидел, ему присылали фрак, редингот и шляпу.
But by an odd blend of costume, on the day on which the Duchessa was received he had put on red breeches, silk stockings and very close-fitting shoes, models for which might be found in the portraits of Joseph II.	Но в день аудиенции герцогини в его костюме весьма причудливо сочетались моды различных эпох: парижский фрак, короткие красные панталоны, шелковые чулки и закрытые туфли с пряжками, образец которых можно видеть на портретах Иосифа II.
He received Signora Sanseverina graciously; the things he said to her were shrewd and witty; but she saw quite plainly that there was no superfluity of warmth in his reception of her.-"Do you know why?" said Conte Mosca on her return from the audience, "it is because Milan is a larger and finer city than Parma. He was afraid, had he given you the welcome that I expected and he himself had led me to hope, of seeming like a provincial in ecstasies before the charms of a beautiful lady who has come down from the capital.	Он принял г-жу Сансеверина милостиво, беседовал с ней любезно и остроумно, но она прекрасно почувствовала, что особого благоволения в этом приеме не было. - А знаете почему? - спросил ее граф Моска, когда они вернулись с аудиенции. - Милан гораздо больше и красивее Пармы, и принц боялся, что, оказав вам иной прием, - какого я ожидал и на какой он сам подал мне надежду, - он будет похож на провинциала, очарованного изяществом столичной львицы.
No doubt, too, he is still upset by a detail which I hardly dare mention to you; the Prince sees at his court no woman who can vie with you in beauty.	И несомненно его раздражает еще одно обстоятельство, - о нем я едва решаюсь сказать вам: принц видит, что ни одна из дам при его дворе не может соперничать с вами красотой.
Yesterday evening, when he retired to bed, that was his sole topic of conversation with Pernice, his principal valet, who is good enough to confide in me.	По крайней мере вчера вечером, перед сном, он только об этом и толковал в интимной беседе со своим старшим камердинером Перниче, который благосклонен ко мне.
I foresee a little revolution in etiquette; my chief enemy at this court is a fool who goes by the name of General Fabio Conti.	Я предвижу маленькую революцию в придворном этикете... Должен вам сказать, что злейшим моим врагом при дворе является некий глупец, именуемый генералом Фабио Конти.

Just imagine a creature who has been on active service for perhaps one day in his life, and sets out from that day to copy the bearing of Frederick the Great.	Вообразите себе чудака, который за всю свою жизнь был на войне один день и на этом основании подражает манерам Фридриха Великого.
In addition to which, he aims also at copying the noble affability of General La Fayette, and that because he is the leader, here, of the Liberal Party (God knows what sort of Liberals!)."	Мало того, он пытается также подражать благородной простоте генерала Лафайета, потому что считается у нас главой либеральной партии (бог весть, что это за либералы!).
"I know your Fabio Conti," said the Duchessa; "I had a good view of him once near Como; he was quarrelling with the police."	- Я знаю этого Фабио Конти, - сказала герцогиня. - Мы недавно встретились с ним недалеко от Комо - он пререкался с жандармами.
She related the little adventure which the reader may perhaps remember.	И она рассказала графу маленькое приключение, о котором читатель, вероятно, помнит.
"You will learn one day, Signora, if your mind ever succeeds in penetrating the intricacies of our etiquette, that young ladies do not appear at court here until after their marriage.	- Когда-нибудь, сударыня, вы узнаете, если только ваш ум постигнет глубокую премудрость нашего этикета, что у нас девицы представляются ко двору только после своей свадьбы.
At the same time, the Prince has, for the superiority of his city of Parma over all others, a patriotism so ardent that I would wager that he will find some way of having little Clelia Conti, our La Fayette's daughter, presented to him.	Но принц исполнен такого патриотического пыла, так стремится доказать превосходство города Пармы над всеми прочими городами, что он -держу пари! - найдет предлог допустить ко двору юную Клелию Конти, дочь нашего Лафайета.
She is charming, upon my soul she is; and was still reckoned, a week ago, the best-looking person in the States of the Prince.	Она в самом деле очаровательна и неделю тому назад еще могла считаться первой красавицей во владениях принца.
"I do not know," the Conte went on, "whether the horrors that the enemies of our Sovereign have disseminated against him have reached the castle of Grianta; they make him out a monster, an ogre.	Не знаю, - продолжал граф, - доходили ли до Грианты страшные истории, которые рассказывают о нашем государе его враги: его изображают чудовищем, людоедом.
The truth is that Ernesto IV was full of dear little virtues, and one may add that, had he been invulnerable like Achilles, he would have continued to be the model of a potentate.	А на самом деле у Эрнесто IV было когда-то множество мелких добродетелей, и, могу добавить, что, будь он неуязвим, как Ахилл, он а теперь оставался бы образцовым монархом.
But in a moment of boredom and anger, and also a little in imitation of Louis XIV cutting off the head of some hero or other of the Fronde, who was discovered living in peaceful solitude on a plot of land near Versailles, fifty years after the Fronde, one fine day Ernesto IV had two Liberals hanged.	Но однажды, в минуту скуки и гнева, а также из подражания Людовику XIV, который повелел отрубить голову какому-то герою Фронды, имевшему дерзость, спустя пятьдесят лет после Фронды, спокойно доживать свой век в родовом поместье около Версаля, Эрнесто IV приказал повесить двух либералов.
It seems that these rash fellows used to meet on fixed days to speak evil of the Prince and address ardent prayers to heaven that the plague might visit Parma and deliver them from the tyrant.	Кажется, эти неосторожные люди в определенные дни приходили друг к другу в гости для того, чтобы ругать принца и воссылать к небу пламенные мольбы об избавлении их от тирана путем ниспослания на Парму чумы.
The word tyrant was proved.	Было установлено, что слово "тиран" произносилось.

Rassi called this conspiracy; he had them sentenced to death, and the execution of one of them, Conte L--., was atrocious.	Расси назвал это заговором, вынес обоим смертный приговор, а казнь одного из них, графа Л., была ужасна.
All this happened before my time.	Все это произошло до меня.
Since that fatal hour," the Conte went on, lowering his voice, "the Prince has been subject to fits of panic unworthy of a man, but these are the sole source of the favour that I enjoy.	С того рокового дня, - добавил граф, понизив голос, - принц подвержен припадкам страха, совершенно "недостойным мужчины", но они являются единственной причиной его благоволения ко мне.
But for this royal fear, mine would be a kind of merit too abrupt, too harsh for this court, where idiocy runs rampant.	Не будь этого августейшего страха, меня считали бы слишком резким, слишком дерзким при этом дворе, где кишат глупцы.
Would you believe that the Prince looks under the beds in his room before going to sleep, and spends a million, which at Parma is the equivalent of four millions at Milan, to have a good police force; and you see before you, Signora Duchessa, the Chief of that terrible Police.	Подумайте только! Принц, прежде чем лечь спать, заглядывает под кровати в своих покоях и тратит миллион - а в Парме это равносильно четырем миллионам в Милане - на содержание грозной полиции. Вы видите перед собою, герцогиня, главу этой полиции.
By the police, that is to say by fear, I have become Minister of War and Finance; and as the Minister of the Interior is my nominal chief, in so far as he has the police under his jurisdiction, I have had that portfolio given to Conte Zurla-Contarini, an imbecile who is a glutton for work and gives himself the pleasure of writing eighty letters a day.	Благодаря ей, то есть благодаря страху его высочества, я стал министром военных дел и финансов; а так как полиция подчинена министру внутренних дел и он является моим номинальным начальником, я добился, чтобы этот портфель отдали графу Дзурла-Контарини, трудолюбивому болвану, которому доставляет удовольствие самолично писать по восьмидесяти отношений в день.
I received one only this morning on which Conte Zurla-Contarini has had the satisfaction of writing with his own hand the number 20,715."	Нынче утром я получил бумагу, на которой граф Дзурла-Контарини с удовлетворением поставил собственноручно исходящий номер - 20 715.
The Duchessa Sanseverina was presented to the melancholy Princess of Parma, Clara-Paolina, who, because her husband had a mistress (quite an attractive woman, the Marchesa Balbi), imagined herself to be the most unhappy person in the universe, a belief which had made her perhaps the most trying.	Герцогиня была представлена унылой принцессе Пармской, Кларе-Паолине, которая считала себя очень несчастной из-за того, что у ее мужа была любовница (довольно хорошенькая дама, маркиза Бальби), а потому стала очень скучной особой.
The Duchessa found a very tall and very thin woman, who was not thirty-six and appeared fifty.	Она оказалась высокий, сухопарой женщиной, на вид лет пятидесяти, хотя ей было только тридцать шесть.
A symmetrical and noble face might have passed as beautiful, though somewhat spoiled by the large round eyes which could barely see, if the Princess had not herself abandoned every attempt at beauty.	Ее можно было бы назвать красивой, если б гармонию благородных и правильных черт не нарушал растерянный взгляд крайне близоруких круглых глаз и если б она не забросила забот о своей внешности.
She received the Duchessa with a shyness so marked that certain courtiers, enemies of Conte Mosca, ventured to say that the Princess looked like the woman who was being presented and the Duchessa like the sovereign.	Она держала себя с герцогиней так робко, что кое-кто из придворных, - враги графа Моска, -осмелились говорить, что принцесса походила на даму, которую представляют ко двору, а герцогиня - на владетельную особу.

The Duchessa, surprised and almost disconcerted, could find no language that would put her in a place inferior to that which the Princess assumed for herself.	Г ерцогиня удивилась, даже смутилась, не находила нужных слов, чтобы как-нибудь исправить это странное положение и занять подобающее ей место.
To restore some self-possession to this poor Princess, who at heart was not wanting in intelligence, the Duchessa could think of nothing better than to begin, and keep going, a long dissertation on botany.	Желая немного ободрить бедняжку принцессу, в сущности неглупую женщину, герцогиня не придумала ничего лучшего, как завести разговор о ботанике, и он превратился в целую диссертацию.
The Princess was really learned in this science; she had some very fine hothouses with quantities of tropical plants.	Принцесса обладала изрядными познаниями в этой науке, у нее были превосходные теплицы со множеством тропических растений.
The Duchessa, while seeking simply for a way out of a difficult position, made a lifelong conquest of Princess Clara-Paolina, who, from the shy and speechless creature that she had been at the beginning of the audience, found herself towards the end so much at her ease that, in defiance of all the rules of etiquette, this first audience lasted for no less than an hour and a quarter.	Г ерцогиня пыталась всего лишь выйти из затруднительного положения, а в результате навеки завоевала симпатию принцессы Клары-Паолины, которая мало-помалу освободилась от робости и смущения, мучивших ее в начале приема, почувствовала себя так хорошо и свободно, что, против всех правил этикета, эта первая аудиенция длилась больше часа.
Next day, the Duchessa sent out to purchase some exotic plants, and posed as a great lover of botany.	На следующий день герцогиня приказала купить всяких экзотических растений и стала уверять, что она большая любительница ботаники.
The Princess spent all her time with the venerable Father Landriani, Archbishop of Parma, a man of learning, a man of intelligence even, and a perfectly honest man, but one who presented a singular spectacle when he was seated in his chair of crimson velvet (it was the privilege of his office) opposite the armchair of the Princess, surrounded by her maids of honour and her two ladies of company.	Принцесса проводила немало времени в обществе монсиньора Ландриани, архиепископа Пармского, человека и ученого и даже умного, весьма честного, но представлявшего собою весьма странное зрелище, когда он сидел в кресле алого бархата (по праву своего сана) против кресла принцессы, окруженной фрейлинами и двумя компаньонками.
The old prelate, with his flowing white locks, was even more timid, were such a thing possible, than the Princess; they saw one another every day, and every audience began with a silence that lasted fully a quarter of an hour.	Старик прелат с длинными седыми волосами был, пожалуй, еще застенчивей принцессы; они виделись каждый день, и всякий раз в начале аудиенции оба молчали добрых четверть часа.
To such a state had they come that the Contessa Alvizi, one of the ladies of company, had become a sort of favourite, because she possessed the art of encouraging them to talk and so breaking the silence.	Одна из компаньонок, графиня Альвици, даже вошла в особую милость к принцессе за то, что умела заставить их нарушить это молчание и разговориться.
To end the series of presentations, the Duchessa was admitted to the presence of H.S.H. the Crown Prince, a personage of taller stature than his father and more timid than his mother.	Церемония представления герцогини ко двору закончилась приемом у его высочества наследного принца, который ростом был выше отца, а застенчивостью превосходил мать.
He was learned in mineralogy, and was sixteen years old.	Ему было шестнадцать лет, и он увлекался минералогией.
He blushed excessively on seeing the Duchessa come in, and was so put off his balance that he could not think of a word to say to that beautiful lady.	Увидев герцогиню, он густо покраснел, совсем растерялся и никак не мог придумать, о чем говорить с такой красивой дамой.

He was a fine-looking young man, and spent his life in the woods, hammer in hand.	Он был очень хорош собою и проводил жизнь в лесах с геологическим молотком в руке.
At the moment when the Duchessa rose to bring this silent audience to an end:	Когда герцогиня встала, чтобы положить конец этой безмолвной аудиенции, наследный принц воскликнул:
"My God! Signora, how pretty you are!" exclaimed the Crown Prince; a remark which was not considered to be in too bad taste by the lady presented.	- Боже мой, сударыня, какая вы красивая! И представленная ему дама не сочла это слишком большой бестактностью.
The Marchesa Balbi, a young woman of five-and-twenty, might still have passed for the most perfect type of leggiadria italiana, two or three years before the arrival of the Duchessa Sanseverina at Parma.	Маркиза Бальби, молодая двадцатипятилетняя женщина, за два-три года до приезда в Парму герцогини Сансеверина еще считалась совершеннейшим образцом "итальянской красоты".
As it was, she had still the finest eyes in the world and the most charming airs, but, viewed close at hand, her skin was netted with countless fine little wrinkles which made the Marchesa look like a young grandmother.	Даже и теперь у нее были дивные глаза и прелестные ужимки, но вблизи заметно было, что все ее лицо в мелких морщинках, и поэтому она казалась моложавой старушкой.
Seen from a certain distance, in the theatre for instance, in her box, she was still a beauty, and the people in the pit thought that the Prince shewed excellent taste.	Видя ее издали, например в ложе театра, люди еще называли ее красавицей, и посетители партера находили, что у принца хороший вкус.
He spent every evening with the Marchesa Balbi, but often without opening his lips, and the boredom she saw on the Prince's face had made this poor woman decline into an extraordinary thinness.	Принц все вечера проводил у маркизы Бальби, но зачастую во весь вечер не раскрывал рта, и от горя, что он скучает в ее обществе, бедняжка совсем истаяла.
She laid claim to an unlimited subtlety, and was always smiling a bitter smile; she had the prettiest teeth in the world, and in season and out, having little or no sense, would attempt by an ironical smile to give some hidden meaning to her words.	Она притязала на необыкновенную тонкость ума и всегда улыбалась, зная, что у нее превосходные зубы, и желая к тому же показать лукавой улыбкой, что в ее словах таится какой-то особый смысл.
Conte Mosca said that it was these continual smiles, while inwardly she was yawning, that gave her all her wrinkles.	Граф Моска уверял, что именно от этих непрестанных улыбок, скрывавших внутреннюю зевоту, у нее и появилось столько морщин.
The Balbi had a finger in every pie, and the State never made a contract for 1,000 francs without there being some little ricordo (this was the polite expression at Parma) for the Marchesa.	Бальби вмешивалась во все финансовые дела, -казна не могла заключить договор даже на сумму в тысячу франков, без того чтобы маркиза не получила при этом "сувенир" (деликатный термин, изобретенный в Парме).
Common report would have it that she had invested six millions in England, but her fortune, which indeed was of recent origin, did not in reality amount to 1,500,000 francs.	Общественная молва утверждала, что Бальби поместила в Англии шесть миллионов франков, но в действительности ее состояние, недавно сколоченное, пока доходило только до полутора миллионов.
It was to be out of reach of her stratagems, and to have her dependent upon himself, that Conte Mosca had made himself Minister of Finance.	Чтобы оградить себя от ее хитростей и держать ее в зависимости, граф Моска стал министром финансов.

The Marchesa's sole passion was fear disguised in sordid avarice: "/ shall die on straw!" she used occasionally to say to the Prince, who was shocked by such a remark.	Единственной страстью маркизы была противная скаредность, вызванная страхом. "Я умру на соломе", - говорила она иногда принцу, и его оскорбляли такие слова.
The Duchessa noticed that the ante-room, resplendent with gilding, of the Balbi's palazzo, was lighted by a single candle which guttered on a priceless marble table, and that the doors of her drawing-room were blackened by the footmen's fingers.	Герцогиня заметила, что раззолоченная передняя во дворце Бальби освещена всего лишь одной сальной свечой, оплывавшей на драгоценный мраморный стол, а двери в салоне захватаны грязными пальцами лакеев.
"She received me," the Duchessa told her lover, "as though she expected me to offer her a gratuity of 50 francs."	- Она приняла меня так, словно ждала при этом подачки в пятьдесят франков, - сказала герцогиня своему Другу.
The course of the Duchessa's successes was slightly interrupted by the reception given her by the shrewdest woman of the court, the celebrated Marchesa Raversi, a consummate intriguer who had established herself at the head of the party opposed to that of Conte Mosca.	Успехи герцогини были несколько омрачены приемом, который ей оказала самая ловкая при дворе особа, знаменитая маркиза Раверси, заядлая интриганка, возглавлявшая партию, враждебную партии графа Моска.
She was anxious to overthrow him, all the more so in the last few months, since she was the niece of the Duca Sanseverina, and was afraid of seeing her prospects impaired by the charms of his new Duchessa.	Она хотела сбросить его, и это желание особенно возросло за последние месяцы: маркиза Раверси приходилась племянницей герцогу Сансеверина и боялась, что чары новой герцогини Сансеверина уменьшат ее виды на наследство.
"The Raversi is by no means a woman to be ignored," the Conte told his mistress; "I regard her as so far capable of sticking at nothing that I separated from my wife solely because she insisted on taking as her lover Cavaliere Bentivoglio, a friend of the Raversi."	- Такую женщину, как Раверси, приходится побаиваться, - говорил граф своей подруге. - Я считаю ее способной на все и даже с женой разошелся только из-за того, что ей вздумалось взять себе в любовники кавалера Бентивольо, одного из приятелей Раверси.
This lady, a tall virago with very dark hah-, remarkable for the diamonds which she wore all day, and the rouge with which she covered her cheeks, had declared herself in advance the Duchessa's enemy, and when she received her in her own house made it her business to open hostilities.	Эта черноволосая, рослая и мужеподобная особа, густо нарумяненная и всегда с самого утра сверкавшая бриллиантами, заранее объявила себя врагом герцогини и, принимая ее в своем доме, сразу же постаралась начать войну.
The Duca Sanseverina, in the letters he wrote from --, appeared so delighted with his Embassy and, above all, with the prospect of the Grand Cordon, that his family were afraid of his leaving part of his fortune to his wife, whom he loaded with little presents.	По письмам, приходившим из*** от герцога Сансеверина, ясно было, что он совершенно опьянен своим положением посла, а главное, надеждой получить, наконец, ленту через плечо, и его родня опасалась, как бы он в благодарность не оставил часть своего состояния жене, тем более что он уже теперь осыпал ее подарками.
The Raversi, although definitely ugly, had for a lover Conte Baldi, the handsomest man at court; generally speaking, she was successful in all her undertakings.	У Раверси, несмотря на ее уродливость, состоял в любовниках граф Бальди, первый красавец при дворе: ей вообще удавалось все, что она затевала.
The Duchessa lived in the greatest style imaginable.	Дом герцогини блистал роскошью.

The palazzo Sanseverina had always been one of the most magnificent in the city of Parma, and the Duca, to celebrate the occasion of his Embassy and his future Grand Cordon, was spending enormous sums upon its decoration; the Duchessa directed the work in person.	Дворец Сансеверина и раньше был одним из самых великолепных в Парме, а ввиду своего назначения на пост посланника и надежды на орденскую ленту герцог тратил большие деньги на его отделку; герцогиня руководила работами.
The Conte had guessed aright; a few days after the presentation of the Duchessa, young Clelia Conti came to court; she had been made a Canoness.	Граф угадал: через несколько дней после представления ко двору герцогини там появилась и юная Клелия Конти; ее сделали канониссой.
In order to parry the blow which this favour might be thought to have struck at the Conte's influence, the Duchessa gave a party, on the pretext of throwing open the new garden of her palazzo, and by the exercise of her most charming manners made Clelia, whom she called her young friend of the Lake of Como, the queen of the evening.	Чтобы отпарировать удар, который эта внезапная милость, казалось, нанесла влиянию графа, герцогиня дала бал, якобы желая показать обществу свой новый сад, и с присущей ей утонченной любезностью сделала царицей праздника Клелию, которую она называла своей юной подругой с озера Комо.
Her monogram was displayed, as though by accident, upon the principal transparencies.	Инициалы Клелии как будто случайно светились на главных транспарантах.
The young Clelia, although slightly pensive, was pleasant in the way in which she spoke of the little adventure by the Lake, and of her warm gratitude.	Юная Клелия была на празднике несколько задумчива, но очень мило вспоминала о маленьком приключении близ озера и выразила горячую признательность герцогине.
She was said to be deeply religious and very fond of solitude.	Говорили, что она очень набожна и любит уединение.
"I would wager," said the Conte, "that she has enough sense to be ashamed of her father."	"Держу пари, что она просто стыдится своего отца, - утверждал граф, - видно, что она умница".
The Duchessa made a friend of this girl; she felt attracted towards her, she did not wish to appear jealous, and included her in all her pleasure parties; after all, her plan was to seek to diminish all the enmities of which the Conte was the object.	Герцогиня подружилась с этой девушкой. Она чувствовала к ней симпатию, не хотела показаться завистливой, а потому вовлекала ее во все свои развлечения; вообще она поставила своей целью смягчить ненависть, окружавшую графа.
Everything smiled on the Duchessa; she was amused by this court existence where a sudden storm is always to be feared; she felt as though she were beginning life over again.	Все улыбалось герцогине; придворный мирок, в котором всегда надо опасаться внезапной бури, забавлял ее, она как будто заново начинала жить.
She was tenderly attached to the Conte, who was literally mad with happiness.	К графу она чувствовала нежную привязанность, и он был просто без ума от счастья.
The pleasing situation had bred in him an absolute impassivity towards everything in which only his professional interests were concerned. And so, barely two months after the Duchessa's arrival, he obtained the patent and honours of Prime Minister, honours which come very near to those paid to the Sovereign himself.	Благодаря такому приятному состоянию он проявлял полнейшее хладнокровие во всем, что касалось вопросов честолюбия, а поэтому не прошло и двух месяцев со дня приезда герцогини, как он занял пост премьер-министра, с которым связаны почести, весьма близкие к тем, какие воздают государю.
The Conte had complete control of his master's will; they had a proof of this at Parma by which everyone was impressed.	Граф имел непререкаемое влияние на своего повелителя; одно из доказательств этого поразило все умы в Парме.

To the southeast, and within ten minutes of the town rises that famous citadel so renowned throughout Italy, the main tower of which stands one hundred and eighty feet high and is visible from so far.	На расстоянии десяти минут езды от города, к юго-востоку, вздымается пресловутая, столь известная в Италии, крепость - ее огромная башня высотой в сто восемьдесят футов видна издалека.
This tower, constructed on the model of Hadrian's Tomb, at Rome, by the Farnese, grandsons of Paul III, in the first half of the sixteenth century, is so large in diameter that on the platform in which it ends it has been possible to build a palazzo for the governor of the citadel and a new prison called the Farnese tower.	Объем этой башни, воздвигнутой в начале XVI века герцогами Фарнезе, внуками Павла III[61], по образцу мавзолея Адриана[62] в Риме, так велик, что на верхней ее площадке даже построили дворец для коменданта крепости и новую тюрьму, названную башней Фарнезе.
This prison, erected in honour of the eldest son of Ranuccio-Ernesto II, who had become the accepted lover of his step-mother, is regarded as a fine and singular monument throughout the country.	Тюрьма эта была сооружена для старшего сына Ранунцио-Эрнесто II, вступившего в любовную связь со своей мачехой, и славилась по всей стране своеобразной красотой.
The Duchessa was curious to see it; on the day of her visit the heat was overpowering in Parma, and up there, in that lofty position, she found fresh air, which so delighted her that she stayed for several hours.	Герцогине захотелось осмотреть ее. В день ее посещения крепости стояла палящая жара, но на верхушке башни, высоко над землей, веяло прохладой, и это так восхитило герцогиню, что она провела там несколько часов.
The officials made a point of throwing open to her the rooms of the Farnese tower.	Для нее с готовностью отперли все залы в башне Фарнезе.
The Duchessa met on the platform of the great tower a poor Liberal prisoner who had come to enjoy the half-hour's outing that .was allowed him every third day.	На верхней площадке башни герцогиня встретила заключенного - беднягу либерала, которого вывели туда на получасовую прогулку, разрешавшуюся ему раз в три дня.
On her return to Parma, not having yet acquired the discretion necessary in an absolute court, she spoke of this man, who had told her the whole history of his life.	По возвращении в Парму герцогиня, еще не научившись скрытности, необходимой при дворе самодержца, рассказала об этом заключенном, который поведал ей свою историю.
The Marchesa Raversi's party seized hold of these utterances of the Duchessa and repeated them broadcast, greatly hoping that they would shock the Prince.	Партия маркизы Раверси подхватила неосторожные речи герцогини и усердно разглашала их, надеясь, что они вызовут недовольство принца.
Indeed, Ernesto IV was in the habit of repeating that the essential thing was to impress the imagination.	Эрнесто IV часто повторял, что главная цель наказания - потрясти страхом воображение подданных.
"Perpetual is a big word," he used to say, "and more terrible in Italy than elsewhere": accordingly, never in his life had he granted a pardon.	- "Навеки" - это грозное слово, - говорил он, - а в Италии оно пугает еще больше, чем в других странах. Потому-то сам он ни разу в жизни не даровал помилования.
A week after her visit to the fortress the Duchessa received a letter commuting a sentence, signed by the Prince and by his Minister, with a blank left for the name.	Однако через неделю после осмотра башни герцогиня получила, указ о смягчении наказания, подписанный принцем и министром, но имя осужденного не было в нем проставлено.
The prisoner whose name she chose to write in this space would obtain the restoration of his property, with permission to spend the rest of his days in America.	Узнику, имя которого она пожелала бы вписать, возвращалось все его имущество и дозволялось уехать в Америку, где он мог жить на свободе до конца своих дней.

The Duchessa wrote the name of the man who had talked to her.	Герцогиня вписала в указ имя того либерала, который говорил с нею.
Unfortunately this man turned out to be half a rogue, a weak-kneed creature; it was on the strength of his confession that the famous Ferrante Palla had been sentenced to death.	К несчастью, он был полуподлецом, человеком слабодушным: как раз на основании его признаний приговорили к смертной казни знаменитого Ферранте Палла.
The unprecedented nature of this pardon set the seal upon Signora Sanseverina's position.	Столь необычайное помилование безмерно возвысило престиж герцогини Сансеверина.
Conte Mosca was wild with delight; it was a great day in his life and one that had a decisive influence on Fabrizio's destiny. He, meanwhile, was still at Romagnano, near Novara, going to confession, hunting, reading nothing, and paying court to a lady of noble birth, as was laid down in his instructions.	Граф Моска не помнил себя от счастья; это была прекрасная пора в его жизни, имевшая решающее влияние на судьбу Фабрицио: он по-прежнему жил близ Новары, в Романьяно, бывал у исповеди, охотился, ничего не читал и согласно полученной инструкции ухаживал за дамой знатного рода.
The Duchessa was still a trifle shocked by this last essential.	Эта последняя предосторожность немного раздражала герцогиню.
Another sign which boded no good to the Conte was that, while she would speak to him with the utmost frankness about everyone else, and would think aloud in his presence, she never mentioned Fabrizio to him without first carefully choosing her words.	Был и другой весьма неблагоприятный для графа признак: герцогиня, всегда и во всем откровенная со своим другом, даже высказывавшая при нем вслух свои мысли, никогда не говорила с ним о Фабрицио, не обдумав предварительно свои слова.
"If you like," the Conte said to her one day, "I will write to that charming brother you have on the Lake of Como, and I will soon force that Marchese del Dongo, if I and my friends in a certain quarter apply a little pressure, to ask for the pardon of your dear Fabrizio.	- Если желаете, - сказал ей однажды граф, - я напишу вашему любезному братцу, проживающему на берегу Комо, и заставлю достойного маркиза дель Донго просить о помиловании вашего славного племянника, - мне и моим друзьям*** будет не очень трудно это устроить.
If it be true, as I have not the least doubt that it is, that Fabrizio is somewhat superior to the young fellows who ride their English thoroughbreds about the streets of Milan, what a life, at eighteen, to be doing nothing with no prospect of ever having anything to do!	Если Фабрицио - а я в том не сомневаюсь -головой выше молодых шалопаев, гарцующих на английских лошадях по улицам Милана, - что это за жизнь для восемнадцатилетнего юноши? Безделье, и впереди - тоже вечное безделье!
If heaven had endowed him with a real passion for anything in the world, were it only for angling, I should respect it; but what is he to do at Milan, even after he has obtained his pardon?	Если небо даровало ему истинную страсть к чему-либо, - ну хотя бы к рыболовству, я готов уважать эту страсть. А что он будет делать в Милане, даже получив помилование?
He will get on a horse, which he will have had sent to him from England, at a certain hour of the day; at another, idleness will take him to his mistress, for whom he will care less than he will for his horse... . But, if you say the word, I will try to procure this sort of life for your nephew."	Выпишет из Англии лошадь, будет кататься верхом в определенные часы, а в другие часы безделье толкнет его к любовнице, которую он будет любить меньше, чем свою лошадь... Но, если вы прикажете, я постараюсь предоставить вашему племяннику возможность вести такую жизнь.
"I should like him to be an officer," said the Duchessa.	- Мне хочется, чтоб он был офицером.

"Would you recommend a Sovereign to entrust a post which, at a given date, may be of some importance to a young man who, in the first place, is liable to enthusiasm, and, secondly, has shewn enthusiasm for Napoleon to the extent of going to join him at Waterloo?	- Кто же посоветовал бы монарху доверить пост, который в один прекрасный день может иметь известнее значение, человеку, во-первых, склонному к восторженным порывам, а во-вторых, уже проявившему восторженный энтузиазм в отношении Наполеона и сражавшемуся в его войсках под Ватерлоо?
Just think where we should all be if Napoleon had won at Waterloo!	Подумайте, что стало бы со всеми нами, если б Наполеон одержал победу при Ватерлоо!
We should have no Liberals to be afraid of, it is true, but the Sovereigns of ancient Houses would be able to keep their thrones only by marrying the daughters of his Marshals.	Нам, правда, не пришлось бы бояться либералов, но монархи старых династий могли бы царствовать, только женившись на дочерях его маршалов.
And so military life for Fabrizio would be the life of a squirrel in a revolving cage: plenty of movement with no progress.	Итак, для Фабрицио военная карьера - это жизнь белки в колесе: много движения, никакого продвижения.
He would have the annoyance of seeing himself cut out by all sorts of plebeian devotion.	Ему обидно будет видеть, как его опережают верноподданные плебеи.
The essential quality in a young man of the present day, that is to say for the next fifty years perhaps, so long as we remain in a state of fear and religion has not been re-established, is not to be liable to enthusiasm and not to shew any spirit.	В наше время да еще, пожалуй, лет пятьдесят, пока монархи будут дрожать от страха и пока не восстановят религию, главное достоинство молодого человека - не знать восторженных порывов и не иметь ума.
"I have thought of one thing, but one that will begin by making you cry out in protest, and will give me infinite trouble for many a day to come: it is an act of folly which I am ready to commit for you.	Я придумал один выход, но только он приведет вас на первых порах в негодование, а мне доставит множество хлопот, и не на один день!..
But tell me, if you can, what folly would I not commit to win a smile?"	Это в сущности безумие, но я готов пойти на любое безумие ради одной вашей улыбки!
"Well?" said the Duchessa.	- А что это такое?
"Well, we have had as Archbishops of Parma three members of your family: Ascanio del Dongo who wrote a book in sixteen-something, Fabrizio in 1699, and another Ascanio in 1740.	- Вот что. В Парме было три архиепископа из рода дель Донго: Асканьо дель Донго, рукоположенный в тысяча шестьсот... не помню точно когда; Фабрицио - в тысяча шестьсот девяносто девятом году и второй Асканьо - в тысяча семьсот сороковом году.
If Fabrizio cares to enter the prelacy, and to make himself conspicuous for virtues of the highest order, I can make him a Bishop somewhere, and then Archbishop here, provided that my influence lasts.	Если Фабрицио пожелает стать прелатом и выделится высокими добродетелями, я сделаю его где-нибудь епископом, а затем архиепископом Пармским - разумеется, если не потеряю своего влияния.
The real objection is this: shall I remain Minister for long enough to carry out this fine plan, which will require several years?	Главное препятствие вот в чем: останусь ли я министром достаточно времени для того, чтобы осуществить этот прекрасный план?
The Prince may die, he may have the bad taste to dismiss me.	Принц может умереть или по прихоти самодура отставит меня.

But, after all, it is the only way open to me of securing for Fabrizio something that is worthy of you."	Но в конце концов это единственная возможность сделать для Фабрицио что-нибудь достойное вас.
They discussed the matter at length: the idea was highly repugnant to the Duchessa.	Поднялся долгий спор: этот план совсем был не, по душе герцогине.
"Prove to me again," she said to the Conte, "that every other career is impossible for Fabrizio."	- Докажите мне, что всякая иная карьера невозможна для Фабрицио, - говорила она.
The Conte proved it.	Граф доказал это.
"You regret," he added, "the brilliant uniform; but as to that, I do not know what to do."	- Вам жаль блестящего мундира, - добавил он, - но тут уж я бессилен.
After a month in which the Duchessa had asked to be allowed to think things over, she yielded with a sigh to the sage views of the Minister.	Герцогиня попросила месяц на размышления, а затем, вздыхая, согласилась с разумными доводами министра.
"Either ride stiffly upon an English horse through the streets of some big town," repeated the Conte, "or adopt a calling that is not unbefitting his birth; I can see no middle course.	- Гарцевать с чванным видом на английской лошади в каком-нибудь большом городе, -повторял граф, - или занять то положение, которое я предлагаю, вполне достойное такого знатного имени. Другого выхода я не вижу.
Unfortunately, a gentleman cannot become either a doctor or a barrister, and this age is made for barristers.	К несчастью, высокородный человек не может быть ни врачом, ни адвокатом, а наш век - это царство адвокатов.
"Always bear in mind, Signora," the Conte went on, "that you are giving your nephew, on the streets of Milan, the lot enjoyed by the young men of his age who pass for the most fortunate.	Если вам угодно, - твердил граф, - вы можете дать своему племяннику возможность вести в Милане такой образ жизни, который доступен только самым богатым из его сверстников.
His pardon once procured, you will give him fifteen, twenty, thirty thousand francs; the amount does not matter; neither you nor I make any pretence of saving money."	Добившись его помилования, вы назначите ему содержание в пятнадцать, двадцать, тридцать тысяч франков, - для вас это не имеет значения: ни вы, ни я не собираемся копить деньги.
The Duchessa was susceptible to the idea of fame; she did not wish Fabrizio to be simply a young man living on an allowance; she reverted to her lover's plan.	Герцогиня была чувствительна к славе и не хотела, чтобы Фабрицио был прожигателем жизни, - она вернулась к плану, предложенному ее возлюбленным.
"Observe," the Conte said to her, "that I do not pretend to turn Fabrizio into an exemplary priest, like so many that you see.	- Заметьте, пожалуйста, - говорил ей граф, - что я не намерен сделать из Фабрицио примерного и заурядного священнослужителя.
No, he is a great gentleman, first and foremost; he can remain perfectly ignorant if it seems good to him, and will none the less become Bishop and Archbishop, if the Prince continues to regard me as a useful person.	Нет, он прежде всего должен быть вельможей. При желании он может оставаться полным невеждой и все-таки станет епископом и архиепископом, если только принц по-прежнему будет считать меня полезным для себя.
"If your orders deign to transform my proposal into an immutable decree," the Conte went on, "our prot?g? must on no account be seen in Parma living with modest means.	Соблаговолите приказать, - ваша воля для меня непреложный закон. Но Парма не должна видеть нашего любимца в малых чинах.

His subsequent promotion will cause a scandal if people have seen him here as an ordinary priest; he ought not to appear in Parma until he has his violet stockings and a suitable establishment.	Его быстрое возвышение возмутит людей, если он сперва будет здесь простым священником. В Парме он должен появиться не иначе как в "фиолетовых чулках" и прибыть в подобающем экипаже.
Then everyone will assume that your nephew is destined to be a Bishop, and nobody will be shocked.	Тогда все догадаются, что вашему племяннику предстоит получить сан епископа, и никто не будет возмущаться.
"If you will take my advice, you will send Fabrizio to take his theology and spend three years at Naples. During the vacations of the Ecclesiastical Academy he can go if he likes to visit Paris and London, but he must never shew his face in Parma."	Послушайтесь меня, пошлите Фабрицио на три года в Неаполь изучать богословие; во время каникул в духовной академии пусть он, если захочет, съездит посмотреть Париж и Лондон, но в Парме ему пока нельзя появляться.
This sentence made the Duchessa shudder.	От этих слов герцогиня вся похолодела.
She sent a courier to her nephew, asking him to meet her at Piacenza.	Она немедленно послала курьера к племяннику и назначила ему свиданье в Пьяченце.
Need it be said that this courier was the bearer of all the means of obtaining money and all the necessary passports?	Излишне говорить, что курьер повез с собой внушительную сумму денег и необходимые разрешения.
Arriving first at Piacenza, Fabrizio hastened to meet the Duchessa, and embraced her with transports of joy which made her dissolve in tears.	Приехав в Пьяченцу первым, Фабрицио помчался навстречу герцогине. Он обнял ее с такой восторженной нежностью, что она залилась слезами.
She was glad that the Conte was not present; since they had fallen in love, it was the first time that she had experienced this sensation.	Она радовалась, что графа не было при этой встрече, - впервые за все время их любви у нее явилось такое чувство.
Fabrizio was profoundly touched, and then distressed by the plans which the Duchessa had made for him; his hope had always been that, his affair at Waterloo settled, he might end by becoming a soldier.	Фабрицио был глубоко тронут, но затем и огорчен, узнав о планах герцогини относительно его будущего: он все еще надеялся стать военным, когда история с его бегством в Ватерлоо уладится.
One thing struck the Duchessa, and still further increased the romantic opinion that she had formed of her nephew; he refused absolutely to lead a cajff?-haunting existence in one of the big towns of Italy.	Одно обстоятельство обрадовало герцогиню и упрочило ее романтическое представление о племяннике: он решительно отказался вести обычную жизнь завсегдатаев кофеен в каком-нибудь большом городе Италии.
"Can't you see yourself on the Corso of Florence or Naples," said the Duchessa, "with thoroughbred English horses? For the evenings a carriage, a charming apartment," and so forth.	- Ну представь себе, как ты катаешься на Корсо во Флоренции или в Неаполе, - говорила ему герцогиня. - Под седлом чистокровная английская лошадь, а по вечерам - карета, выезды в свет; красиво убранная квартира и прочее и прочее...
She dwelt with exquisite relish on the details of this vulgar happiness, which she saw Fabrizio thrust from him with disdain.	Она восторженно описывала это пошлое счастье, видя, что Фабрицио с презрением отвергает его.
"He is a hero," she thought.	"Он - настоящий герой", - думала она.
"And after ten years of this agreeable life, what shall I have done?" said Fabrizio; "what shall I be?	- А через десять лет такой беспечной жизни, чего я достигну, кем я стану? - говорил Фабрицио. -

A young man of a certain age, who will have to move out of the way of the first good-looking boy who makes his appearance in society, also mounted upon an English horse."	"Перезрелым молодым человеком" и вынужден буду уступить первенство любому красивому юноше, дебютирующему в свете, который тоже будет гарцевать на английской лошади.
Fabrizio at first utterly rejected the idea of the Church. He spoke of going to New York, of becoming an American citizen and a soldier of the Republic.	Сперва Фабрицио с негодованием отверг и духовную карьеру, заявив, что уедет в Нью-Йорк, станет гражданином Америки, республиканским солдатом.
"What a mistake you are making!	- Ах, какую ты совершишь ошибку!
You won't have any war, and you'll fall back into the caff? life, only without smartness, without music, without love affairs," replied the Duchessa. "Believe me, for you just as much as for myself, it would be a wretched existence there in America."	Воевать тебе там тоже не придется, и тебя ждет опять-таки жизнь завсегдатаев кофеен, только не будет в ней ни изящества, ни музыки, ни любви, -возразила герцогиня. - Поверь мне, и ты и я умерли бы с тоски в Америке.
She explained to him the cult of the god Dollar, and the respect that had to be shewn to the artisans in the street who by their votes decided everything.	Она объяснила ему, что в Америке царит культ одного божества - доллара и, кроме того, там надо ухаживать за уличными торговцами и ремесленниками, которые своим голосованием решают все.
They came back to the idea of the Church.	Затем разговор вернулся к церковной карьере.
"Before you fly into a passion," the Duchessa said to him, "just try to understand what the Conte is asking you to do; there is no question whatever of your being a poor priest of more or less exemplary and virtuous life, like Priore Blan?s.	- Прежде чем возмущаться, - сказала герцогиня, -пойми хорошенько, чего требует от тебя граф. Вовсе тебе не надо быть каким-то бедным священником, более или менее примерным и добродетельным, как аббат Бланес.
Remember the example of your uncles, the Archbishops of Parma; read over again the accounts of their lives in the supplement to the Genealogy.	Вспомни, что твои предки были архиепископами Пармскими, - перечти-ка записки о их жизни в приложении к нашей родословной.
First and foremost, a man with a name like yours has to be a great gentleman, noble, generous, an upholder of justice, destined from the first to find himself at the head of his order ... and in the whole of his life doing only one dishonourable thing, and that a very useful one."	Носителю славного имени прежде всего надо быть вельможей, благородным, великодушным защитником справедливости, заранее предназначенным стать одним из предводителей-своего сословия. За всю твою жизнь тебе придется сплутовать только один раз и то ради весьма важной цели.
"So all my illusions are shattered," said Fabrizio, heaving a deep sigh; "it is a cruel sacrifice!	- Итак, рухнули все мои мечты, - сказал Фабрицио; и глубоко вздохнул. - Жестокая жертва!
I admit, I had not taken into account this horror of enthusiasm and spirit, even when wielded to their advantage, which from now onwards is going to prevail amongst absolute monarchs."	Признаюсь, я прежде не думал, что энтузиазм и ум отныне внушают самодержавным монархам беспредельный ужас, даже когда эти качества могут быть направлены к их собственной пользе.
"Remember that a proclamation, a caprice of the heart flings the enthusiast into the bosom of the opposite party to the one he has served all his life!"	- Вспомни, что какое-нибудь воззвание или же порыв сердца могут увлечь человека восторженного, и он пойдет против тех, кому служил всю жизнь.
"I an enthusiast!" repeated Fabrizio; "a strange accusation!	- Восторженного? - переспросил Фабрицио. - А я разве восторженный? Странное обвинение!

I cannot manage even to be in love!"	Я даже не могу влюбиться.
"What!" exclaimed the Duchessa.	- Неужели? - воскликнула герцогиня.
"When I have the honour to pay my court to a beauty, even if she is of good birth and sound religious principles, I cannot think about her except when I see her."	- Ну да. Если я имею честь ухаживать за какой-нибудь высокородной и благочестивой красавицей, я думаю о ней тогда лишь, когда вижу ее.
This avowal made a strange impression upon the Duchessa.	Такое признание произвело на герцогиню впечатление необычайное.
"I ask for a month," Fabrizio went on, "in which to take leave of Signora C--, of Novara, and, what will be more difficult still, of all the castles I have been building in the air all my life.	- Дай мне месяц сроку, - сказал Фабрицио, - мне надо проститься - в Новарес госпожой С*** и, -что еще труднее, - с моими воздушными замками, с надеждой всей моей жизни.
I shall write to my mother, who will be so good as to come and see me at Belgirate, on the Piedmontese shore of Lake Maggiore, and, in thirty-one days from now, I shall be in Parma incognito."	Я напишу матушке, попрошу ее приехать повидаться со мною в Бельджирате, на пьемонтском берегу Лаго Маджоре, а ровно через месяц после нашего сегодняшнего разговора я приеду инкогнито в Парму.
"No, whatever you do!" cried the Duchessa. She did not wish Conte Mosca to see her talking to Fabrizio.	- Ни в коем случае! - воскликнула герцогиня: она не хотела, чтобы граф Моска присутствовал при ее свидании с Фабрицио.
The same pair met again at Piacenza.	Они вторично встретились в Пьяченце.
The Duchessa this time was highly agitated: a storm had broken at court; the Marchesa Raversi's party was on the eve of a triumph; it was on the cards that Conte Mosca might be replaced by General Fabio Conti, the leader of what was called at Parma the Liberal Party.	На этот раз герцогиня была в большом волнении: при дворе поднялась буря, и партия маркизы Раверси почти уже восторжествовала; возможно было, что графа Моска сменит генерал Фабио Конти, глава той партии, которую в Парме называли либеральной; генерал все больше входил в фавор у принца.
Omitting only the name of the rival who was growing in the Prince's favour, the Duchessa told Fabrizio everything.	Г ерцогиня все рассказала Фабрицио, утаив только имя соперника графа.
She discussed afresh the chances of his future career, even with the prospect of his losing the all-powerful influence of the Conte.	Они вновь обсудили различные виды на будущее для Фабрицио, предусмотрев при этом даже утрату могущественной поддержки графа.
"I am going to spend three years in the Ecclesiastical Academy at Naples," exclaimed Fabrizio; "but since I must be before all things a young gentleman, and you do not oblige me to lead the life of a virtuous seminarist, the prospect of this stay at Naples does -not frighten me in the least; the life there will be in every way as pleasant as life at Romagnano; the best society of the neighbourhood was beginning to class me as a Jacobin.	- Итак, три года в Неаполитанской духовной академии! - воскликнул Фабрицио. - Но раз мне прежде всего надо быть молодым вельможей и ты не принуждаешь меня вести постную жизнь добродетельного семинариста, это не так уж страшно, - это не хуже, чем жизнь в Романьяно, -местное "хорошее общество" уже начинает считать меня якобинцем.
In my exile I have discovered that I know nothing, not even Latin, not even how to spell.	И, представь, в изгнании я сделал открытие: оказывается, я ровно ничего не знаю, даже латыни, даже орфографии.

I had planned to begin my education over again at Novara; I shall willingly study theology at Naples; it is a complicated science."	Я уже строил планы пополнить свое образование в Новаре. Право, я охотно стану изучать в Неаполе богословие - это сложная наука.
The Duchessa was overjoyed.	Герцогиня пришла в восторг от его слов.
"If we are driven out of Parma," she told him, "we shall come and visit you at Naples.	- Если нас с графом прогонят, - сказала она, - мы приедем в Неаполь повидаться с тобою.
But since you agree, until further orders, to try for the violet stockings, the Conte, who knows the Italy of to-day through and through, has given me an idea to suggest to you. Believe or not, as you choose, what they teach you, but never raise any objection.	Но поскольку, впредь до возможных перемен, ты согласен носить фиолетовые чулки, граф, - а он хорошо знает нынешнюю Италию, - просил меня передать тебе вот что: можешь верить или не верить тому, чему будут тебя учить, но "никогда не выдвигай никаких возражений".
Imagine that they are teaching you the rules of the game of whist; would you raise any objection to the rules of whist?	Вообрази, что ты учишься играть в вист, - разве ты станешь возражать против правил этой игры?
I have told the Conte that you do believe, and he is delighted to hear it; it is useful in this world and in the next.	Я сказала графу, что ты верующий, он порадовался за тебя, - это полезно и в земной жизни и в загробной.
But, if you believe, do not fall into the vulgar habit of speaking with horror of Voltaire, Diderot, Raynal and all those harebrained Frenchmen who paved the way to the Dual Chamber.	Но если даже ты верующий, не впадай в пошлые крайности: не говори с ужасом о Вольтере, Дидро, Ренале и прочих сумасбродах-французах, предвестниках двух палат.
Their names should not be allowed to pass your lips, but if you must mention them, speak of these gentlemen with a calm irony: they are people who have long since been refuted and whose attacks are no longer of any consequence.	Пореже упоминай их имена, а если уж придется, говори об этих господах со спокойной иронией, -доктрины их давно опровергнуты, и все нападки их уже не имеют никакого значения.
Believe blindly everything that they tell you at the Academy.	Слепо верь всему, что будут тебе говорить в академии.
Bear in mind that there are people who will make a careful note of your slightest objections; they will forgive you a little amorous intrigue if it is done in the proper way, but not a doubt: age stifles intrigue but encourages doubt.	Помни, что там найдутся люди, которые в точности запишут всякое твое возражение; тебе простят любовную интрижку, если ты умно поведешь ее, но сомнений не простят, - с возрастом любовный пыл угасает, а сомнения веры растут.
Act on this principle at the tribunal of penitence.	Помни об этом даже на исповеди.
You shall have a letter of recommendation to a Bishop who is factotum to the Cardinal Archbishop of Naples: to him alone you should admit your escapade in France and your presence on the 18th of June in the neighbourhood of Waterloo.	Тебе дадут рекомендательное письмо к епископу, доверенному лицу кардинала, архиепископа Неаполитанского; только ему одному ты можешь рассказать о своей прогулке во Францию и о том, что восемнадцатого июня ты был под Ватерлоо.
Even then, cut it as short as possible, confess it only so that they cannot reproach you with having kept it secret.	Но даже ему говори обо всем очень кратко, постарайся преуменьшить это приключение, признайся в нем лишь настолько, чтобы тебя не корили, что ты его скрыл.
You were so young at the time!	Ведь ты был тогда так молод!

"The second idea which the Conte sends you is this: if there should occur to you a brilliant argument, a triumphant retort that will change the course of the conversation, do not give in to the temptation to shine; remain silent: people of any discernment will see your cleverness in your eyes.	Кроме того, граф просил передать тебе следующее: если придет тебе на ум неотразимый довод, сокрушительная реплика, которая может изменить весь ход беседы, ни в коем случае не поддавайся искушению блеснуть - молчи! Люди догадливые и по глазам твоим увидят, что ты умен.
It will be time enough to be witty when you are a Bishop."	Ты еще успеешь показать свой ум, когда будешь епископом.
Fabrizio began his life at Naples with an unpretentious carriage and four servants, good Milanese, whom his aunt had sent him.	Фабрицио приехал в Неаполь в скромном экипаже, с четырьмя слугами, славными уроженцами Милана, которых прислала ему тетушка.
After a year of study, no one said of him that he was a man of parts: people looked upon him as a great nobleman, of a studious bent, extremely generous, but something of a libertine.	После первого года обучения в академии никто не считал его большим умником - на него смотрели как на юношу знатного рода, прилежного, очень щедрого, но несколько ветреного.
That year, amusing enough for Fabrizio, was terrible for the Duchessa.	Этот год, довольно веселый для Фабрицио, для герцогини был ужасным годом.
The Conte was three or four times within an inch of ruin; the Prince, more timorous than ever, because he was ill that year, believed that by dismissing him he could free himself from the odium of the executions carried out before the Conte had entered his service.	Раза три-четыре граф был на краю гибели; принц часто хворал, стал поэтому еще трусливее, чем прежде, и весьма не прочь был уволить графа и на него свалить вину в гнусных казнях, совершенных, однако, до вступления его в министерство.
Rassi was the cherished favourite who must at all costs be retained.	Настоящим любимцем принца, с которым он ни за что бы не расстался, был Расси.
The Conte's perils won him the passionate attachment of the Duchessa; she gave no more thought to Fabrizio.	Опасность, угрожавшая графу, пробудила в герцогине горячую к нему привязанность; она больше не думала о Фабрицио.
To lend colour to their possible retirement, it appeared that the air of Parma, which was indeed a trifle damp as it is everywhere in Lombardy, did not at all agree with her.	Чтобы придать приличный вид возможной отставке графа, она вдруг нашла, что пармский климат, действительно несколько сырой, как и во всей Ломбардии, вреден для ее здоровья.
Finally, after intervals of disgrace which went so far as to, make the Conte, though Prime Minister, spend sometimes twenty whole days without seeing his master privately, Mosca won; he secured the appointment of General Fabio Conti, the so-called Liberal, as governor of the citadel in which were imprisoned the Liberals condemned by Rassi.	Наконец, после нескольких вспышек немилости, доходившей до того, что граф, премьер-министр, по три недели не получал от принца аудиенции, Моска взял верх и добился назначения генерала Фабио Конти, так называемого либерала, комендантом крепости, куда заключали либералов, осужденных Расси.
"If Conti shows any leniency towards his prisoners," Mosca observed to his lady, "he will be disgraced as a Jacobin whose political theories have made him forget his duty as a general; if he shows himself stern and pitiless, and that, to my mind, is the direction in which he will tend, he ceases to be the leader of his own party and alienates all the families that have a relative in the citadel.	- Если Конти проявит снисходительность к заключенным, - говорил граф своей подруге, - он попадет в опалу как якобинец, позабывший долг коменданта ради своих политических взглядов. А если он покажет себя суровым, безжалостным, - к чему, думается мне, у него большая склонность, -ему уже не быть главой партии либералов, и он навлечет на себя ненависть всех семей, у которых кто-нибудь из близких заключен в крепость.

This poor man has learned how to assume an air of awed respect on the approach of the Prince; if necessary, he changes his clothes four times a day; he can discuss a question of etiquette, but his is not a head capable of following the difficult path by which alone he can save himself from destruction; and in any case, I am there."	Этот жалкий человек умеет подойти к принцу с благоговейным видом, готов по четыре раза в день переодеваться в соответствующие случаю костюмы, очень сведущ в вопросах этикета, но с его ли умом лавировать на трудном пути и не сломать себе шеи. Во всяком случае со мной ему не справиться.
The day after the appointment of General Fabio Conti, which brought the ministerial crisis to an end, it was announced that Parma was to have an ultra-monarchist newspaper.	На следующий день после назначения генерала Конти (события, которым закончился министерский кризис) стало известно, что в Парме будет издаваться газета ультрамонархического направления.
"What feuds the paper will create!" said the Duchessa.	- Сколько раздоров породит такая газета! - сказала герцогиня.
"This paper, the idea of which is perhaps my masterpiece," replied the Conte with a smile, "I shall gradually and quite against my will allow to pass into the hands of the ultra-rabid section.	- Ну что ж! Мысль об ее издании, пожалуй, верх моей изобретательности, - смеясь, ответил граф. -Мало-помалу руководство газетой у меня отнимут самые ярые монархисты, - разумеется, против моей воли.
I have attached some good salaries to the editorial posts.	Я уже распорядился назначить хорошее жалованье редакторам.
People are coming from all quarters to beg for employment on it; the excitement will help us through the next month or two, and people will forget the danger I have been in.	Со всех сторон будут добиваться этих должностей. Дело это займет нас месяца на два, а тем временем все позабудут, какая опасность мне грозила.
Those seriously minded gentlemen P-- and D— are already on the list."	Две важные особы, П. и Д., уже выставили свои кандидатуры.
"But this paper will be quite revoltingly absurd."	- Но в вашей газете будут печатать возмутительные нелепости!
"I am reckoning on that," replied the Conte. "The Prince will read it every morning and admire the doctrines taught by myself as its founder.	-Я на это и рассчитываю,- возразил граф.-Принц будет читать ее каждое утро и восхищаться моими взглядами, - ведь я ее основатель.
As to the details, he will approve or be shocked; of the hours which he devotes every day to work, two will be taken up in this way.	Отдельные мелочи он станет одобрять или порицать, и так пройдут два часа из тех, которые он посвящает работе.
The paper will get itself into trouble, but when the serious complaints begin to come in, in eight or ten months' time, it will be entirely in the hands of the ultra-rabids.	Газета вызовет, конечно, нарекания, но к тому времени, когда поступят серьезные жалобы, - то есть месяцев через восемь - десять, - она уже полностью будет в руках махровых монархистов.
It will be this party, which is annoying me, that will have to answer; as for me, I shall raise objections to the paper; but after all I greatly prefer a hundred absurdities to one hanging.	Отвечать придется им. Эта партия мне мешает, и я выступлю против ее газеты. Но в конце концов лучше писать самые дикие нелепости, чем отправить на виселицу хоть одного человека.
Who remembers an absurdity two years after the publication of the official gazette!	Кто помнит нелепость, напечатанную в официозной газете, через два года после выхода номера?

It is better than having the sons and family of the hanged men vowing a hatred which will last as long as I shall and may perhaps shorten my life."	А вот сыновья и родственники повешенного будут питать ко мне ненависть, которая переживет меня и, пожалуй, сократит мою жизнь.
The Duchessa, always passionately interested in something, always active, never idle, had more spirit than the whole court of Parma put together; but she lacked the patience and impassivity necessary for success in intrigue.	Г ерцогиня всегда чем-нибудь была увлечена, всегда чувствовала потребность в деятельности, не выносила праздности, ума у нее было больше, чем у всего пармского двора, но для успеха в интригах ей недоставало терпения и хладнокровия.
However, she had managed to follow with passionate excitement the interests of the various groups, she was beginning even to establish a certain personal reputation with the Prince.	Все же она со страстным вниманием следила теперь за борьбой различных придворных партий и даже начала приобретать влияние на принца.
Clara-Paolina, the Princess Consort, surrounded with honours but a prisoner to the most antiquated etiquette, looked upon herself as the unhappiest of women.	Царствующая принцесса Клара-Паолина, окруженная почестями, но скованная правилами самого старозаветного этикета, считала себя несчастнейшей женщиной.
The Duchessa Sanseverina paid her various attentions and tried to prove to her that she was by no means so unhappy as she supposed.	Герцогиня Сансеверина принялась ухаживать за Ней и решила убедить ее, что она не так уж несчастна, как ей кажется.
It should be explained that the Prince saw his wife only at dinner: this meal lasted for thirty minutes, and the Prince would spend whole weeks without saying a word to Clara-Paolina.	Надо заметать, что принц виделся с женой только полчаса в день, за обедом, и случалось, по целым неделям не обращался к ней ни с единым словом.
Signora Sanseverina attempted to change all this; she amused the Prince, all the more as she had managed to retain her independence intact.	Г-жа Сансеверина попыталась все это изменить; она развлекала принца, и это ей тем более удавалось, что она умела сохранять полную независимость.
Had she wished to do so, she could not have succeeded in never hurting any of the fools who swarmed about this court.	Даже если бы герцогиня и старалась, она не могла бы не задевать самолюбия глупцов, которыми кишел пармский двор.
It was this utter inadaptability on her part that led to her being execrated by the common run of courtiers, all Conti or Marchesi, with an average income of 5,000 lire.	Она же совершенно не умела щадить их и вызвала ненависть придворных лизоблюдов, захудалых графов и маркизов, обычно имевших не больше пяти тысяч дохода.
She realised this disadvantage after the first few days, and devoted herself exclusively to pleasing the Sovereign and his Consort, the latter of whom was in absolute control of the Crown Prince.	С первых же дней она заметила это обстоятельство и старалась угодить только принцу и его жене, имевшей беспредельное влияние на своего сына, наследного принца.
The Duchessa knew how to amuse the Sovereign, and profited by the extreme attention he paid to her lightest word to put in some shrewd thrusts at the courtiers who hated her.	Г ерцогиня умела занять Эрнесто IV остроумной беседой и, пользуясь тем, что он внимательно прислушивается к каждому ее слову, искусно высмеивала своих врагов при дворе.

After the foolish actions that Rassi had made him commit, and for foolishness that sheds blood there is no reparation, the Prince was sometimes afraid and was often bored, which had brought him to a state of morbid envy; he felt that he was deriving little amusement from life, and grew sombre when he saw other people amused; the sight of happiness made him furious.	С тех пор как принц, по наущению Расси, наделал глупостей, - а кровавые глупости непоправимы, -он нередко трепетал от страха, а еще чаще томился скукой, унынием и завистью: ему жилось невесело, и он становился угрюмым, когда замечал, что другие веселятся; вид чужого счастья приводил его в бешенство.
"We must keep our love secret," she told her admirer, and gave the Prince to understand that she was only very moderately attached to the Conte, who for that matter was so thoroughly deserving of esteem.	"Надо скрывать нашу любовь", - сказала герцогиня своему другу. И она дала понять принцу, что уже сильно охладела к графу, хотя по-прежнему считает его человеком весьма достойным.
This discovery had given His Highness a happy day.	Это открытие осчастливило его высочество на целый день.
From time to time, the Duchessa let fall a few words about the plan she had in her mind of taking a few months' holiday every year, to be spent in seeing Italy, which she did not know at all; she would visit Naples, Florence, Rome.	Время от времени герцогиня вскользь упоминала о своем намерении ежегодно "брать на несколько месяцев отпуск", чтобы поездить по Италии, которую она в сущности совсем не знает; посмотреть Неаполь, Флоренцию, Рим.
Now nothing in the world was more capable of distressing the Prince than an apparent desertion of this sort: it was one of his most pronounced weaknesses; any action that might be interpreted as showing contempt for his capital city pierced him to the heart.	А ничто в мире не могло бы огорчить принца больше, чем такое стремление к бегству, - это была одна из самых явных его слабостей: всякий поступок, который могли бы истолковать, как презрение к столице его государства, терзал ему сердце.
He felt that he had no way of holding Signora Sanseverina, and Signora Sanseverina was by far the most brilliant woman in Parma.	Он понимал, что не в его власти удержать г-жу Сансеверина, между тем г-жа Сансеверина бесспорно была самой блестящей женщиной в Парме.
A thing without parallel in the lazy Italian character, people used to drive in from the surrounding country to attend her Thursdays; they were regular festivals; almost every week the Duchessa had something new and sensational to present.	Неслыханное дело - невзирая на итальянскую лень, пармская знать съезжалась из всех окрестных поместий на ее четверги; ее приемные дни стали настоящими празднествами: почти всегда герцогиня придумывала для них что-нибудь новое и увлекательное.
The Prince was dying to see one of these Thursdays for himself; but how was it to be managed?	Принц горел желанием побывать на одном из ее "четвергов". Но как на это решиться?
Go to the house of a private citizen!	Посетить запросто дом частного лица!
That was a thing that neither his father nor he had ever done in their lives!	Подобного нарушения этикета никогда не допускал ни его отец, ни он сам.
There came a certain Thursday of cold wind and rain; all through the evening the Prince heard carriages rattling over the pavement of the piazza outside the Palace, on their way to Signora Sanseverina's.	Однажды в четверг шел дождь, было холодно; вечером принц то и дело слышал стук колес по мостовой на дворцовой площади, - несомненно, кареты ехали ко дворцу Сансеверина.
He moved petulantly in his chair: other people were amusing themselves, and he, their sovereign Prince, their absolute master, who ought to find more amusement than anyone in the world, he was tasting the fruit of boredom!	Принца передергивало от нетерпеливой досады: другие веселятся, а он, царствующий государь, самодержец, имеющий право веселиться больше, чем простые смертные, томится скукой!

He rang for his aide-de-camp: he was obliged to wait until a dozen trustworthy men had been posted in the street that led from the Royal Palace to the palazzo Sanseverina.	Он позвонил, вызвал дежурного флигель-адъютанта, - надо было спешно расставить дюжину надежных агентов на улице, которая вела от дворца его высочества ко дворцу Сансеверина.
Finally, after an hour that seemed to the Prince an age, during which he had been minded a score of times to brave the assassins' daggers and to go boldly out without any precaution, he appeared in the first of Signora Sanseverina's drawing-rooms.	Пришлось ждать почти час, показавшийся принцу целым веком, и двадцать раз за это время его искушал соблазн выйти на улицу очертя голову, не думая о кинжалах, не принимая никаких предосторожностей; но, наконец, он появился в первой гостиной г-жи Сансеверина.
A thunderbolt might have fallen upon the carpet and not produced so much surprise.	Если б гром грянул в этой гостиной, он не вызвал бы такого переполоха.
In the twinkling of an eye, and as the Prince advanced through them, these gay and noisy rooms were hushed to a stupefied silence; every eye, fixed on the Prince, was strained with attention.	По мере того как принц проходил по ярко освещенным покоям, шум и веселье мгновенно сменялись растерянным молчаньем, все смотрели на него, широко раскрыв глаза.
The courtiers appeared disconcerted; the Duchessa alone shewed no sign of surprise.	Придворные были в явном смятении, и только герцогиня нисколько не казалась удивленной.
When finally her guests had recovered sufficient strength to speak, the great preoccupation of all present was to decide the important question: had the Duchessa been warned of this visit, or had she like everyone else been taken by surprise?	Когда, наконец, к гостям вернулся дар речи, первой их заботой было обсудить важный вопрос: предупредили ли герцогиню о высочайшем посещении, или оно явилось для нее такой же неожиданностью, как и для всех собравшихся?
The Prince was amused, and the reader may now judge of the utterly impulsive character of the Duchessa, and of the boundless power which vague ideas of departure, adroitly disseminated, had enabled her to assume.	Принц провел время очень весело, а кончился этот вечер маленьким событием, которое покажет читателю всю непосредственность характера герцогини, а также беспредельную власть, которой она достигла, ловко намекая на возможный свой отъезд.
As she went to the door with the Prince, who was making her the prettiest speeches, an odd idea came to her which she ventured to put into words quite simply, and as though it were the most natural thing in the world.	Провожая принца, который на прощанье наговорил ей всяких любезностей, она вдруг дерзнула высказать ему внезапно возникшую у нее мысль и притом сделала это совсем просто, как нечто вполне обычное.
"If Your Serene Highness would address to the Princess three or four of these charming utterances which he lavishes on me, he could be far more certain of giving me pleasure than by telling me that I am pretty.	- Ваше высочество, если бы вы пожелали порадовать принцессу такими приятными речами, какие вы милостиво говорите мне сейчас, вы осчастливили бы меня гораздо более, чем комплиментами моей красоте.
I mean that I would not for anything in the world have the Princess look with an unfriendly eye on the signal mark of his favour with which His Highness has honoured me this evening."	Право, ни за что на свете я не хотела бы, чтобы принцесса косо посмотрела на лестный знак внимания, которым вы почтили меня сегодня.
The Prince looked fixedly at her and replied in a dry tone:	Принц пристально взглянул на нее и сухим тоном ответил:
"I was under the impression that I was my own master and could go where I pleased."	- Мне думается, я властен бывать везде, где пожелаю.
The Duchessa blushed.	Герцогиня покраснела.

"I wished only," she explained, instantly recovering herself, "not to expose His Highness to the risk of a bootless errand, for this Thursday will be the last; I am going for a few days to Bologna or Florence."	- Я только хотела, - тотчас сказала она, - избавить ваше высочество от лишнего беспокойства, так как этот четверг последний: я уезжаю на некоторое время в Болонью или во Флоренцию.
When she reappeared in the rooms, everyone imagined her to be at the height of favour, whereas she had just taken a risk upon which, in the memory of man, no one had ever ventured.	Когда герцогиня вернулась в гостиные, все считали, что она достигла вершины августейших милостей, а на деле она дерзнула сделать то, на что, пожалуй, никто и никогда еще не отваживался в Парме.
She made a sign to the Conte, who rose from the whist-table and followed her into a little room that was lighted but empty.	Она знаком подозвала графа, тот оставил партию в вист и последовал за нею в маленькую, ярко освещенную гостиную, где никого не было.
"You have done a very bold thing," he informed her; "I should not have advised it myself, but when hearts are really inflamed," he added with a smile, "happiness enhances love, and if you leave to-morrow morning, I shall follow you to-morrow night.	- Вы поступили очень смело, - сказал он герцогине, - я бы вам не посоветовал этого. Но в горячо любящем сердце, - добавил он смеясь, -счастье усиливает любовь, и если вы уедете завтра утром, я уеду вслед за вами вечером.
I shall be detained here only by that burden of a Ministry of Finance which I was stupid enough to take on my shoulders; but in four hours of hard work, one can hand over a good many accounts.	Маленькую эту задержку вызовет только необходимость передать министерство финансов -обузу, которую я имел глупость взять на себя; но за четыре часа умелой работы можно передать кассу любого казначейства.
Let us go back, dear friend, and play at ministerial fatuity with all freedom and without reserve; it may be the last performance that we shall give in this town.	Вернемся к гостям, дорогой друг, и будем блистать лучами министерского тщеславия без малейшего стеснения, - ведь это, может быть, последний спектакль, который мы даем в Парме.
If he thinks he is being defied, the man is capable of anything; he will call it making an example.	Если наш самодур сочтет себя оскорбленным, он способен на все, - он называет это: "дать острастку".
When these people have gone, we can decide on a way of barricading you for to-night; the best plan perhaps would be to set off without delay for your house at Sacca, by the Po, which has the advantage of being within half an hour of Austrian territory."	Когда гости разъедутся, мы обсудим, как вам покрепче забаррикадироваться на эту ночь, но, пожалуй, лучше всего вам отправиться немедленно на берега По, в ваше поместье Сакка, - оттуда, по счастью, всего полчаса езды до австрийской границы.
For the Duchessa's love and self-esteem this was an exquisite moment; she looked at the Conte, and her eyes brimmed with tears.	Для любви и гордости герцогини это была минута блаженства; она посмотрела на графа, и глаза ее увлажнились слезами.
So powerful a Minister, surrounded by this swarm of courtiers who loaded him with homage equal to that which they paid to the Prince himself, to leave everything for her sake, and with such unconcern!	С какой легкостью этот человек готов был отказаться ради нее от власти всемогущего министра, окруженного льстецами, от почестей, почти равных тем, какие воздавали монарху.
When she returned to the drawing-room she was beside herself with joy.	И она вышла в гостиные, сияя от радости.
Everyone bowed down before her.	Все увивались вокруг нее.
"How prosperity has changed the Duchessa!" was murmured everywhere by the courtiers, "one would hardly recognise her.	- Как счастье изменило герцогиню, - шептались меж собой придворные. - Ее не узнать.

So that Roman spirit, so superior to everything in the world, does, after all, deign to appreciate the extraordinary favour that has just been conferred upon her by the Sovereign!"	Наконец-то эта надменная особа, которая мнит себя выше всех, удостоила оценить непомерную милость, оказанную ей нынче государем.
Towards the end of the evening the Conte came to her:	К концу вечера граф подошел к ней.
"I must tell you the latest news."	- Мне нужно кое-что сообщить вам, - сказал он.
Immediately the people who happened to be standing near the Duchessa withdrew.	Тотчас гости, теснившиеся вокруг нее, отошли в сторону.
"The Prince, on his return to the Palace," the Conte went on, "had himself announced at the door of his wife's room.	- Вернувшись во дворец, - продолжал граф, -принц приказал доложить о себе своей супруге.
Imagine the surprise!	Вообразите ее изумление!
'I have come to tell you,' he said to her, 'about a really most delightful evening I have spent at the Sanseverina's.	"Я пришел рассказать вам, - заявил он принцессе, - какой приятный, весьма приятный вечер провел я сегодня у Сансеверина.
It was she who asked me to give you a full description of the way in which she has decorated that grimy old palazzo.'	Она просила меня подробно описать вам, как переделан теперь ее старый закопченный дворец".
Then the Prince took a seat and went into a description of each of your rooms in turn.	Затем принц уселся и принялся описывать все ваши гостиные.
"He spent more than twenty-five minutes with his wife, who was in tears of joy; for all her intelligence, she could not think of anything to keep the conversation going in the light tone which His Highness was pleased to impart to it."	Он провел у жены больше двадцати пяти минут. Принцесса плакала от радости и при всем своем уме не могла найти ни одного слова, чтобы поддержать беседу в том легком тоне, какой его высочество пожелал придать ей.
This Prince was by no means a wicked man, whatever the Liberals of Italy might say of him.	Что бы ни говорили о принце итальянские либералы, он не был таким уж злым человеком.
As a matter of fact, he had cast a good number of them into prison, but that was from fear, and he used to repeat now and then, as though to console himself for certain unpleasant memories:	Правда, он приказал бросить в тюрьмы довольно много либералов, но сделал он это из страха и нередко повторял, словно желая смягчить некоторые воспоминания:
"It is better to kill the devil than to let the devil kill you."	"Лучше самому убить дьявола, чем дожидаться, чтобы он тебя убил".
The day after the party we have been describing, he was supremely happy; he had done two good actions: he had gone to the Thursday, and he had talked to his wife.	На следующий день после упомянутого нами "четверга" принц был в прекрасном расположении духа, ибо совершил два похвальных поступка: побывал в гостях у герцогини и поговорил со своей женой.
At dinner, he addressed her again; in a word, this Thursday at Signora Sanseverina's brought about a domestic revolution with which the whole of Parma rang; the Raversi was in consternation, and the Duchessa doubly delighted: she had contrived to be of use to her lover, and had found him more in love with her than ever.	За обедом он опять удостоил побеседовать с принцессой, - словом, "четверги" г-жи Сансеверина произвели во дворце домашнюю революцию, о которой трубили по всей Парме. Раверси была потрясена, а герцогиня радовалась вдвойне: она оказалась полезной своему возлюбленному и убедилась, что он влюблен в нее еще больше, чем прежде.

"All this owing to a thoroughly rash idea which came into my mind!" she said to the Conte. "I should be more free, no doubt, in Rome or Naples, but should I find so fascinating a game to play there?	- И все это из-за одной неосторожной мысли, которая пришла мне в голову, - говорила она графу. - Разумеется, в Риме или в Неаполе я была бы более свободна, но разве я там найду такую занимательную игру?
No, indeed, my dear Conte, and you provide me with all my joy in life."	Нет, конечно, нет! А к тому же вы, дорогой граф, даете мне счастье.
Chapter 7	7
It is with trifling details of court life as insignificant as those related in the last chapter that we should have to fill up the history of the next four years.	Мелочи придворных интриг, подобные тем, о которых мы рассказали, занимают большое место и в истерии четырех последующих лет.
Every spring the Marchesa came with her daughters to spend a couple of months at the palazzo Sanseverina or on the property of Sacca, by the bank of the Po; there they spent some very pleasant hours and used to talk of Fabrizio, but the Conte would never allow him to pay a single visit to Parma.	Каждую весну в Парму приезжала маркиза дель Донго с обеими дочерьми и гостила два месяца во дворце Сансеверина и в поместье Сакка на берегу По; во время этих встреч было немало отрадных минут и много говорилось о Фабрицио; но за все эти годы граф ни разу не позволил ему побывать в Парме.
The Duchessa and the Minister had indeed to make amends for certain acts of folly, but on the whole Fabrizio followed soberly enough the line of conduct that had been laid down for him: that of a great nobleman who is studying theology and does not rely entirely on his virtues to bring him advancement.	Герцогине и министру, конечно, приходилось иногда заглаживать опрометчивые выходки Фабрицио, но в общем он вел себя довольно благоразумно, следовал полученным указаниям и действительно производил впечатление молодого вельможи, изучающего богословие, но не собирающегося стать образцом добродетелей.
At Naples, he had acquired a keen interest in the study of antiquity, he made excavations; this new passion had almost taken the place of his passion for horses.	В Неаполе он страстно увлекся изучением античной древности и занялся раскопками, - это увлечение почти вытеснило у него страсть к лошадям.
He had sold his English thoroughbreds in order to continue his excavations at Miseno, where he had turned up a bust of Tiberius as a young man which had been classed among the finest relics of antiquity. The discovery of this bust was almost the keenest pleasure that had come to him at Naples.	Он даже продал своих английских скакунов, чтобы продолжить раскопки в Мизене, где нашел бюст Тиберия, изображавший императора еще молодым; эта находка, занявшая одно из первых мест среди памятников античности, доставила ему, пожалуй, самое большое удовольствие из всех, какие выпали на его долю в Неаполе.
He had too lofty a nature to seek to copy the other young men he saw, to wish for example to play with any degree of seriousness the part of lover.	Душа у него была слишком возвышенная, для того чтобы он стремился подражать своим сверстникам, например придавать сколько-нибудь важное значение любовным интригам.
Of course he never lacked mistresses, but these were of no consequence to him, and, in spite of his years, one might say of him that he still knew nothing of love: he was all the more loved on that account.	Разумеется, у него не было недостатка в любовницах, но все они не играли никакой роли в его жизни, и, невзирая на молодость, он, можно сказать, совсем не знал любви; но из-за этого его любили еще сильнее.
Nothing prevented him from behaving with the most perfect coolness, for to him a young and pretty woman was always equivalent to any other young and pretty woman; only the latest comer seemed to him the most exciting.	Ничто не мешало ему действовать с величайшим хладнокровием, - для него все молодые и-красивые женщины были равны, и каждый роман имел перед прежним лишь преимущество привлекательной новизны.

One of the most generally admired ladies in Naples had done all sorts of foolish things in his honour during the last year of his stay there, which at first had amused him, and had ended by boring him to tears, so much so that one of the joys of his departure was the prospect of being delivered from the attentions of the charming Duchessa d'A--.	В последний год его пребывания в Неаполе одна из самых прославленных в городе красавиц совершила ради него немало безумств; сначала это его забавляло, а потом страшно наскучило, я он рад был уехать из этого города, главным образом потому, что избавлялся тем самым от назойливого внимания очаровательной герцогинид'А***
It was in 1821 that, having satisfactorily passed all his examinations, his director of studies, or governor, received a Cross and a gratuity, and he himself started out to see at length that city of Parma of which he had often dreamed.	В 1821 году он прилично выдержал экзамены; его "наставник", то есть руководитель занятий, получил крест и подарок, и Фабрицио уехал, горя нетерпением увидеть, наконец, Парму, о которой так много думал.
He was Monsignore, and he had four horses drawing his carriage; at the stage before Parma he took only two, and on entering the town made them stop outside the church of San Giovanni. There was to be found the costly tomb of Archbishop Ascanio del Dongo, his great-granduncle, the author of the Latin genealogy.	Теперь он именовался "монсиньор" и ехал в карете, запряженной четверкой лошадей; однако на последней станции он приказал заложить только пару, а прибыв в город, велел остановиться перед церковью Сан-Джованни, - там находилась пышная гробница архиепископа Асканьо дель Донго, его прадеда и автора латинской "Родословной".
He prayed beside the tomb, then went on foot to the palazzo of the Duchessa, who did not expect him until several days later.	Он помолился у гробницы и пешком отправился во дворец герцогини, которая ждала его только через несколько дней.
There was a large crowd in her drawing-room; presently they were left alone.	У нее в гостиной было много народу, но вскоре их оставили одних.
"Well, are you satisfied with me?" he asked her as he flung himself into her arms; "thanks to you, I have spent four quite happy years at Naples, instead of eating my head off at Novara with my mistress authorised by the police."	- Ну что, ты довольна мной? - спросил он, бросившись обнимать ее. - А я благодаря тебе счастливо прожил в Неаполе четыре года, вместо того чтобы скучать в Новаре с любовницей, одобренной полицией.
The Duchessa could not get over her astonishment; she would not have known him had she seen him go by in the street; she discovered him to be, what as a matter of fact he was, one of the best-looking men in Italy; his physiognomy in particular was charming.	Герцогиня не могла опомниться от изумления: она не узнала бы Фабрицио, встретив его на улице. Ей казалось, что он стал одним из красивейших молодых людей в Италии, и это было верно: во всем его облике появилось какое-то особое обаяние.
She had sent him to Naples a devil-may-care young rough-rider; the horsewhip he invariably carried at that time had seemed an inherent part of his person: now he had the noblest and most measured bearing before strangers, while in private conversation she found that he had retained all the ardour of his boyhood.	Когда герцогиня отправляла его в Неаполь, у него были повадки молодого сорванца, и хлыст, с которым он никогда не расставался, казался неотъемлемой частью его существа; теперь же при посторонних манеры его отличались благородной сдержанностью, а в семейном кругу она вновь увидела в нем юношескую пылкость.
This was a diamond that had lost nothing by being polished.	Он, точно алмаз, только выиграл от шлифовки.
Fabrizio had not been in the room an hour when Conte Mosca appeared; he arrived a little too soon.	Не прошло и часа после приезда Фабрицио, как явился граф Моска, пожалуй что преждевременно.

The young man spoke to him with so apt a choice of terms of the Cross of Parma that had been conferred on his governor, and expressed his lively gratitude for certain other benefits of which he did not venture to speak in so open a fashion, with so perfect a restraint, that at the first glance the Minister formed an excellent impression of him.	Фабрицио в таких учтивых выражениях говорил с ним о Пармском кресте, пожалованном его наставнику, так горячо благодарил и за другие милости, о которых не решался говорить столь же открыто, проявил так много такта, что министр с первого же взгляда составил о нем благоприятное суждение.
"This nephew," he murmured to the Duchessa, "is made to adorn all the exalted posts to which you will raise him in due course."	- Ваш племянник будет украшением всех высоких постов, которых вы в дальнейшем добьетесь для него, - шепнул он герцогине.
So far, all had gone wonderfully well, but when the Minister, thoroughly satisfied with Fabrizio, and paying attention so far only to his actions and gestures, turned to the Duchessa, he noticed a curious look in her eyes.	Все шло прекрасно, пока министр, очень довольный молодым Фабрицио, обращал внимание только на его слова и манеры, но вдруг, взглянув на герцогиню, он заметил, что у нее какое-то странное выражение глаз.
"This young man is making a strange impression here," he said to himself.	"Молодой человек произвел здесь большое впечатление", - подумал он.
This reflexion was bitter; the Conte had reached the fifties, a cruel word of which perhaps only a man desperately in love can feel the full force.	Это была горькая мысль; графу уже минуло пятьдесят, а все значение этих жестоких слов может почувствовать лишь безумно влюбленный мужчина.
He was a thoroughly good man, thoroughly deserving to be loved, apart from his severities as a Minister.	Конечно, граф был человек очень добрый и вполне достойный любви, если не считать его суровости на посту министра.
But in his eyes that cruel word fifties threw a dark cloud over his whole life and might well have made him cruel on his own account.	Но теперь ему казалось, что роковые слова "пятьдесят лет" бросают черную тень на всю его жизнь, и это могло сделать его жестоким.
In the five years since he had persuaded the Duchessa to settle at Parma, she had often aroused his jealousy, especially at first, but never had she given him any real grounds for complaint.	В течение пяти лет, с тех пор как он убедил герцогиню переехать в Парму, его нередко терзала ревность, особенно первое время, но никогда для этого не было серьезных оснований.
He believed indeed, and rightly, that it was with the object of making herself more certain of his heart that the Duchessa had had recourse to those apparent bestowals of her favour upon various young beaux of the court.	Он даже думал - и думал совершенно правильно, -что герцогиня, лишь для того чтобы упрочить свою власть над его сердцем, лишь для вида выказывает благосклонное внимание кому-нибудь из придворных красавцев.
He was sure, for instance, that she had rejected the offers of the Prince, who, indeed, on that occasion, had made a significant utterance.	Он, например, был уверен, что она отвергла ухаживание самого принца, который по этому поводу произнес весьма поучительные слова.
"But if I were to accept Your Highness's offer," the Duchessa had said to him with a smile, "how should I ever dare to look the Conte in the face afterwards?"	- Но если бы я откликнулась на лестное внимание вашего высочества, - смеясь, сказала герцогиня, -с какими же глазами появилась бы я перед графом?
"I should be almost as much out of countenance as you.	- Да... Я был бы почти так же смущен, как и вы.
The dear Conte!	Милый граф!
My friend!	Ведь он друг мне!

But there is a very easy way out of that difficulty, and I have thought of it: the Conte would be put in the citadel for the rest of his days."	Но затруднение легко устранить, - я уже подумал об этом; граф будет сидеть в крепости до конца своих дней.
At the moment of Fabrizio's arrival, the Duchessa was so beside herself with joy that she never even thought of the ideas which the look in her eyes might put into the Conte's head.	Встреча с Фабрицио преисполнила герцогиню такой радостью, что она совсем не беспокоилась о том, какие мысли может вызвать у графа выражение ее глаз.
The effect was profound and the suspicions it'aroused irremediable.	Мысли эти оказались мучительными, а подозрения - неисцелимыми.
Fabrizio was received by the Prince two hours after his arrival; the Duchessa, foreseeing the good effect which this impromptu audience would have on the public, had been begging for it for the last two months; this favour put Fabrizio beyond all rivalry from the first; the pretext for it had been that he would only be passing through Parma on his way to visit his mother in Piedmont.	Ровно через два часа после приезда Фабрицио был принят принцем. Предвидя, какой эффект произведет в свете эта немедленная аудиенция, герцогиня уже два месяца просила о ней. Такая милость сразу же поставила бы Фабрицио в особое положение; предлогом для нее послужило то, что он в Парме лишь проездом и спешит в Пьемонт повидаться с матерью.
At the moment when a charming little note from the Duchessa arrived to inform the Prince that Fabrizio awaited his orders, the Prince was feeling bored.	В ту минуту, когда герцогиня в очаровательной записочке известила принца, что Фабрицио приехал и ждет его повелений, Эрнесто IV скучал.
"I shall see," he said to himself, "a saintly little simpleton, a mean or a sly face."	"Ну, сейчас увидим дурачка и святошу, - подумал он. - Физиономия у него, вероятно, пошлая или угрюмая".
The Town Commandant had already reported the newcomer's first visit to the tomb of his archi?piscopal uncle.	Комендант города уже доложил ему, что Фабрицио первым делом посетил гробницу своего прадеда-архиепископа.
The Prince saw enter the room a tall young man whom, but for his violet stockings, he would have taken for some young officer.	Вошел Фабрицио. Принц увидел высокого молодого человека, которого можно было бы принять за офицера, не будь на нем фиолетовых чулок.
This little surprise dispelled his boredom:	Эта маленькая неожиданность прогнала скуку.
"Here is a fellow," he said to himself, "for whom they will be asking me heaven knows what favours, everything that I have to bestow.	"Ну, для такого молодца у меня будут просить бог весть каких милостей - всех, какими я могу одарить.
He is just come, he probably feels nervous: I shall give him a little dose of Jacobin politics; we shall see how he replies."	Он только что приехал и, конечно, взволнован. Заговорю с ним о политике, покажу себя якобинцем. Послушаем, что он ответит".
After the first gracious words on the Prince's part:	После первых милостивых слов принц спросил Фабрицио:
"Well, Monsignore," he said to Fabrizio, "and the people of Naples, are they happy?	- Ну как, монсиньор? Счастлив ли народ в Неаполе?
Is the King loved?"	Любит ли он короля?

"Serene Highness," Fabrizio replied without a moment's hesitation, "I used to admire, when they passed me in the street, the excellent bearing of the troops of the various regiments of His Majesty the King; the better classes are respectful towards their masters, as they ought to be; but I must confess that, all my life, I have never allowed the lower orders to speak to me about anything but the work for which I am paying them."	- Ваше высочество, - ответил Фабрицио не задумываясь, - когда я проходил по улицам, меня восхищала превосходная выправка солдат различных полков его королевского величества; хорошее общество, как и должно, почитает своего повелителя; но, признаюсь, я никогда в жизни не разговаривал с людьми низкого звания о чем-либо ином, кроме услуг, за которые я им платил.
"Plague!" said the Prince, "what a slyboots!	"Черт возьми! - подумал принц. - Вот так птица!
This is a well-trained bird, I recognise the Sanseverina touch."	Хорошо его вышколили! Узнаю искусницу Сансеверина".
Becoming interested, the Prince employed great skill in leading Fabrizio on to discuss this scabrous topic.	Увлекшись игрой, принц с большой ловкостью старался заставить Фабрицио высказаться на запретные темы.
The young man, animated by the danger he was in, was so fortunate as to hit upon some admirable rejoinders:	Молодой дипломат, возбужденный чувством опасности, находил великолепные ответы.
"It is almost insolence to boast of one's love for one's King," he said; "it is blind obedience that one owes to him."	- Открыто выказывать любовь к своему государю, - говорил он, - это почти дерзость. Наш долг - слепо повиноваться ему.
At the sight of so much prudence the Prince almost lost his temper:	Видя такую осторожность, принц даже рассердился.
"Here, it seems, is a man of parts come among us from Naples, and I don't like that breed; a man of parts may follow the highest principles and even be quite sincere; all the same on one side or the other he is always first cousin to Voltaire and Rousseau."	"Кажется, к нам из Неаполя приехал умник. Терпеть не могу эту породу! Умный человек, как ни старается добросовестно следовать благим принципам, всегда в чем-нибудь окажется сродни Вольтеру и Руссо".
This Prince felt himself almost defied by such correctness of manner and such unassailable rejoinders coming from a youth fresh from college; what he had expected never occurred; in an instant he assumed a tone of good-fellowship and, reverting in a few words to the basic principles of society and government, repeated, adapting them to the matter in hand, certain phrases of F?nelon which he had been made to learn by heart in his boyhood for use in public audiences.	Принц усматривал какой-то вызов себе в безупречности манер и в полной неуязвимости ответов молодого человека, только что соскочившего со школьной скамьи, - его предположения не оправдались. Вмиг он переменил тактику и, сказав несколько слов о великих принципах устроения общества и государства, продекламировал, применительно к обстоятельствам, несколько изречений Фенелона, которые в детстве его заставляли твердить наизусть для будущих аудиенций.
"These principles surprise you, young man," he said to Fabrizio (he had called him Monsignore at the beginning of the audience, and intended to give him his Monsignore again in dismissing him, but in the course of the conversation he felt it to be more adroit, better suited to moving turns of speech, to address him in an informal and friendly style). "These principles surprise you, young man.	- Принципы эти, конечно, удивляют вас, молодой человек, - сказал он Фабрицио (в начале аудиенции он назвал его "монсиньор" и решил повторить это на прощанье, но в беседе считал более уместным, белее подходящим для патетических тирад прибегать к дружескому обращению), - да, эти принципы, конечно, удивляют вас, молодой человек.

I admit that they bear little resemblance to the bread and butter absolutism" (this was the expression in use) "which you can read every day in my official newspaper... .	Признаюсь, они совсем не похожи на "осанну самодержавию" (он так и сказал!), которую вы каждый день можете видеть в моей официозной газете.
But, great heavens, what is the good of my quoting that to you?	Но, боже мой, что я говорю!
Those writers in my newspaper must be quite unknown to you."	Наших газетных писак вы, конечно, не читаете!
"I beg Your Serene Highness's pardon; not only do I read the Parma newspaper, which seems to me to be very well written, but I hold, moreover, with it, that everything that has been done since the death of Louis XIV, in 1715, has been at once criminal and foolish.	- Прошу прощения, ваше высочество, я не только читаю пармскую газету, но нахожу, что в ней пишут довольно хорошо, и так же, как эта газета, я полагаю, что все, произошедшее с тысяча семьсот пятнадцатого года, то есть со времени смерти Людовика Четырнадцатого, было и преступлением и глупостью.
Man's chief interest in life is his own salvation, there can be no two ways of looking at it, and that is a happiness that lasts for eternity.	Величайшее счастье для человека - спасение души, об этом двух мнений быть не может, ибо блаженство это будет длиться вечно.
The words Liberty, Justice, the Good of the Greatest Number, are infamous and criminaname = "note" they form in people's minds the habits of discussion and want of confidence.	Слова: "свобода, справедливость, счастье для большинства людей" - гнусны и преступны: они порождают привычку к спорам и недоверие.
A Chamber of Deputies votes no confidence in what these people call the Ministry.	Палата депутатов, например, имеет право "выразить недоверие" тому, что эти люди именуют "кабинетом министров".
This fatal habit of want of confidence once contracted, human weakness applies it to everything, man loses confidence in the Bible, the Orders of the Church, Tradition and everything else; from that moment he is lost.	А лишь только появится роковая привычка к недоверию, по слабости человеческой ее распространяют на все; люди доходят до того, что теряют доверие к библии, предписаниям церкви, традициям и так далее, и тогда им уготована гибель.
Even upon the assumption-which is abominably false, and criminal even to suggest-that this want of confidence in the authority of the Princes by God established were to secure one's happiness during the twenty or thirty years of life which any of us may expect to enjoy, what is half a century, or a whole century even, compared with an eternity of torment?" And so on.	Допустим на мгновенье, что недоверие к власти государей, помазанников божьих, принесло бы счастье людям (мысль ложная и преступная, но допустим ее), однако каждый человек может рассчитывать на какие-нибудь двадцать -тридцать лет жизни, а что значит полвека и даже целое столетие счастья по сравнению с вечными муками, и так далее.
One could see, from the way in which Fabrizio spoke, that he was seeking to arrange his ideas so that they should be grasped as quickly as possible by his listener; it was clear that he was not simply repeating a lesson.	Видно было, что Фабрицио старается выразить свои мысли как можно яснее и понятнее для собеседника, а вовсе не пересказывает заученный урок.
Presently the Prince lost interest in his contest with this young man whose simple and serious manner had begun to irritate him.	Вскоре принц оставил всякую попытку состязаться с этим юношей, смущавшим его своими простыми, сдержанными манерами.

"Good-.bye, Monsignore," he said to him abruptly, "I can see that they provide an excellent education at the Ecclesiastical Academy of Naples, and it is quite simple when these good precepts fall upon so distinguished a mind, one secures brilliant results.	- Прощайте, монсиньор,- внезапно сказал он. - Я вижу, что в Неаполитанской духовной академии дают прекрасное воспитание, и вполне естественно, что благие правила, когда их воспринимает столь тонкий ум, приводят к превосходным результатам.
Good-bye."	Прощайте.
And he turned his back on him.	И он повернулся к "монсиньору" спиной.
"I have quite failed to please this animal," thought Fabrizio.	"Я не понравился этому скоту", - подумал Фабрицио.
"And now, it remains to be seen," said the Prince as soon as he was once more alone, "whether this fine young man is capable of passion for anything; in that case, he would be complete... .	"Теперь остается только узнать, - подумал принц едва Фабрицио вышел, - водятся ли за этим молодым человеком какие-нибудь страсти. Если водятся, то его поведение - само совершенство.
Could anyone repeat with more spirit the lessons he has learned from his aunt?	Как он умно повторяет уроки своей тетушки!
I felt I could hear her speaking; should we have a revolution here, it would be she that would edit the Monitore, as the Sanfelice did at Naples!	Мне казалось, я слышу ее речи. Если когда-нибудь в моем государстве произойдет революция, герцогиня будет редактором "Монитора", как была им Сан-Феличе в Неаполе.
But the Sanfelice, in spite of her twenty-five summers and her beauty, got a bit of a hanging all the same!	Однако эту Сан-Феличе, невзирая на красоту и молодость, - ей всего было двадцать пять лет, -все-таки повесили.
A warning to women with brains."	Предупреждение чересчур умным женщинам!.."
In supposing Fabrizio to be his aunt's pupil, the Prince was mistaken: people with brains who are born on the throne or at the foot of it soon lose all fineness of touch; they proscribe, in their immediate circle, freedom of conversation which seems to them coarseness; they refuse to look at anything but masks and pretend to judge the beauty of complexions; the amusing part of it is that they imagine their touch to be of the finest.	Принц ошибался, полагая, что Фабрицио ученик своей тетушки; даже умные люди, рожденные на троне или близ него, скоро теряют наблюдательность и чутье, они не допускают, чтобы с ними говорили непринужденно, считая это грубостью; они хотят видеть вокруг себя только маски, а берутся судить о цвете лица. И забавно, что они уверены в своей проницательности.
In this case, for instance, Fabrizio believed practically everything that we have heard him say; it is true that he did not think twice in a month of these great principles.	Вот, например, данный случай: Фабрицио действительно верил почти всему, что он наговорил принцу, хотя и двух раз в месяц не думал о "великих принципах".
He had keen appetites, he had brains, but he had faith.	У него была жажда жизни, у него был ум, но он был верующим.
The desire for liberty, the fashion and cult of the greatest good of the greatest number, after which the nineteenth century has run mad, were nothing in his eyes but a heresy which, like other heresies, would pass away, though not until it had destroyed many souls, as the plague while it reigns unchecked in a country destroys many bodies.	Стремление к свободе, новые идеи и "культ счастья для большинства", которые увлекали девятнадцатый век, являлись в его глазах модой, "ересью", недолговечной, как и всякая ересь, и неизбежно должны были исчезнуть, погубив, однако, много человеческих душ, подобно тому, как губит человеческую плоть чума, на время воцарившаяся в каком-нибудь крае.

And in spite of all this Fabrizio read the French newspapers with keen enjoyment, even taking rash steps to procure them.	Но, несмотря на все это, Фабрицио с наслаждением читал французские газеты и даже совершал неосторожные поступки, чтобы их раздобыть.
Fabrizio having returned quite flustered from his audience at the Palace, and having told his aunt of the various attacks launched on him by the Prince:	Когда Фабрицио, весь взбудораженный, вернулся с аудиенции и рассказал своей тетушке об уловках принца, она воскликнула:
"You ought," she told him, "to go at once to see Father Landriani, our excellent Archbishop; go there on foot; climb the staircase quietly, make as little noise as possible in the ante-rooms; if you are kept waiting, so much the better, a thousand times better!	- Тебе немедленно надо идти на поклон к нашему добрейшему архиепископу, отцу Ландриани. Ступай к нему пешком, поднимись по лестнице скромно, в приемной сиди терпеливо, и если тебя заставят подождать, тем лучше, в тысячу раз лучше.
In a word, be apostolic!"	Словом, прояви "апостольское смирение".
"I understand," said Fabrizio, "our man is a Tartuffe."	-Понимаю! - сказал Фабрицио. - Наш епископ -Тартюф!
"Not the least bit in the world, he is virtue incarnate."	- Вовсе нет, он - воплощенная добродетель.
"Even after the way he behaved," said Fabrizio in some bewilderment, "when Conte Palanza was executed?"	- Несмотря на его участие в казни графа Паланца? - изумленно спросил Фабрицио.
"Yes, my friend, after the way he behaved: the father of our Archbishop was a clerk in the Ministry of Finance, a man of humble position, and that explains everything.	- Да, друг мой, несмотря на это. Отец нашего архиепископа - чиновник министерства финансов, мелкий буржуа; вот чем все объясняется.
Monsignor Landriani is a man of keen, extensive and deep intelligence; he is sincere, he loves virtue; I am convinced that if an Emperor Decius were to reappear in the world he would undergo martyrdom like Polyeuctes in the opera they played last week.	У монсиньора Ландриани живой, широкий и глубокий ум, и он искренний человек, он любит добродетель; я убеждена, что, если б император Деций вернулся в мир, монсиньор Ландриани принял бы мученическую кончину, как Полиевкт в той опере, которую давали на прошлой неделе.
So much for the good side of the medal, now for the reverse: as soon as he enters the Sovereign's, or even the Prime Minister's presence, he is dazzled by the sight of such greatness, he becomes confused, he begins to blush; it is physically impossible for him to say no.	Это казовая сторона медали, но есть и оборотная: в присутствии государя или хотя бы премьер-министра он сам не свой, он ослеплен их величием, он теряется, краснеет и даже физически не в силах сказать "нет".
This accounts for the things he has done, things which have won him that cruel reputation throughout Italy; but what is not generally known is that, when public opinion had succeeded in enlightening him as to the trial of Conte Palanza, he set himself the penance of living upon bread and water for thirteen weeks, the same number of weeks as there are letters in the name Davide Palanza.	Вот и причина его поступка, из-за которого он прослыл по всей Италии жестоким человеком. Но никто не знает, что лишь только общественное мнение вскрыло подоплеку процесса графа Паланца, он наложил на себя епитимью и питался одним хлебом и водой двенадцать недель - то есть столько недель, сколько букв в имени "Давид Паланца".
We have at this court a rascal of infinite cleverness named Rossi, a Chief Justice or Fiscal General, who at the time of Conte Palanza's death cast a spell over Father Landriani.	Здесь при дворе орудует необыкновенно умный мерзавец по фамилии Расси, главный судья или главный фискал. Добиваясь смертного приговора графу Паланца, он как будто околдовал отца Ландриани.

During his thirteen weeks' penance, Conte Mosca, from pity and also a little out of malice, used to ask him to dinner once and even twice a week: the good Archbishop, in deference to his host, ate like everyone else; he would have thought it rebellious and Jacobinical to make a public display of his penance for an action that had the Sovereign's approval.	Во время двенадцатинедельного покаяния архиепископа граф Моска из жалости, а отчасти из лукавства, приглашал его к себе на обед - раз, а иногда и два раза в неделю. Добрый архиепископ, в угоду ему, ел за столом, как и все, - он счел бы себя бунтовщиком, якобинцем, если бы открыто выполнял епитимью, которой наказывал себя за поступок, одобренный монархом.
But we knew that, for each dinner at which his duty as a loyal subject had obliged him to eat like everyone else, he set himself a penance of two days more of bread and water.	Но все знали, что после каждого такого обеда, когда ему по обязанности верноподданного приходилось есть, как всем гостям, он прибавлял лишних два дня к строгому своему посту.
"Monsignor Landriani, a man of superior intellect, a scholar of the first order, has only one weakness: he likes to be loved: therefore, grow affectionate as you look at him, and, on your third visit, shew your love for him outright.	Монсиньор Ландриани человек большого ума, первоклассный ученый, но у него одна слабость: "он хочет, чтоб его любили"; поэтому смотри на него умильным взглядом и уже при третьем посещении изъяснись в сердечных чувствах к нему.
That, added to your birth, will make him adore you at once.	А ведь ты - отпрыск знатного рода, монсиньор тотчас воспылает к тебе любовью.
Shew no sign of surprise if he accompanies you to the head of the staircase, assume an air of being accustomed to such manners: he is a man who was born on his knees before the nobility.	Не проявляй удивления, если он проводит тебя до самой лестницы; сделай вид, что ты привык к такому обращению, - этот человек от рождения благоговеет перед знатью.
For the rest, be simple, apostolic, no cleverness, no brilliance, no prompt repartee; if you do not startle him at all, he will be delighted with you; do not forget that it must be on his own initiative that he makes you his Grand Vicar.	Во всем остальном храни апостольскую простоту; не вздумай выказать ум, блеснуть находчивостью в ответах. Если ты его не испугаешь, ему будет приятно твое общество, - не забывай, что он по собственному своему почину должен сделать тебя главным викарием.
The Conte and I will be surprised and even annoyed at so rapid an advancement; that is essential in dealing with the Sovereign."	Мы с графом будем удивлены и даже раздосадованы таким быстрым возвышением: это необходимая политика при нашем государе.
Fabrizio hastened to the Archbishop's Palace: by a singular piece of good fortune, the worthy prelate's footman, who was slightly deaf, did not catch the name del Dongo; he announced a young priest named Fabrizio; the Archbishop happened to be closeted with a parish priest of by no means exemplary morals, for whom he had sent in order to scold him.	Фабрицио поспешил во дворец архиепископа; там ему необыкновенно повезло: глуховатый камердинер доброго прелата не расслышал фамилию дель Донго и доложил о молодом священнике Фабрицио. У архиепископа находился на приеме каноник, вызванный для пастырского внушения за свою далеко не примерную нравственность.
He was in the act of delivering a reprimand, a most painful thing for him, and did not wish to be distressed by it longer than was necessary; accordingly he kept waiting for three quarters of an hour the great-nephew of the Archbishop Ascanio del Dongo.	Строгие назидания были для архиепископа тягостной обязанностью, и, желая свалить с себя это бремя, он невольно заставил внучатого племянника великого архиепископа Асканьо дель Донго прождать в приемной три четверти часа.

How are we to depict his apologies and despair when, after having conducted the priest to the farthest ante-room, and on asking, as he returned, the man who was waiting what he could do to serve him, he caught sight of the violet stockings and heard the name Fabrizio del Dongo?	Проводив каноника до передней и возвращаясь в свои покои, архиепископ спросил мимоходом у молодого человека, ожидавшего в приемной, "чем может ему служить", но вдруг заметил на нем фиолетовые чулки, услышал его имя: "Фабрицио дель Донго", пришел в отчаяние и рассыпался в извинениях.
This accident seemed to our hero so fortunate that on this first visit he ventured to kiss the saintly prelate's hand, in a transport of affection.	Все это показалось нашему герою таким забавным, что он уже в первое свое посещение проникся умилением к его преосвященству и даже поцеловал у него руку.
He was obliged to hear the Archbishop repeat in a tone of despair:	Надо было слышать, с какой горестью и ужасом архиепископ бормотал:
"A del Dongo kept waiting in my ante-room!"	- Дель Донго заставили ждать в моей приемной!
The old man felt obliged, by way of apology, to relate to him the whole story of the parish priest, his misdeeds, his replies to the charges, and so forth.	В качестве извинения он счел необходимым рассказать всю историю каноника, его провинности, его оправдания и т. д.
"Is it really possible," Fabrizio asked himself as he made his way back to the palazzo Sanseverina, "that this is the man who hurried on the execution of that poor Conte Palanza?"	"Возможно ли, - думал Фабрицио, возвращаясь во дворец Сансеверина, - возможно ли, что этот самый человек заставил ускорить казнь несчастного графа Паланца?"
"What is Your Excellency's impression?" Conte Mosca inquired with a smile, as he saw him enter the Duchessa's drawing-room. (The Conte would not allow Fabrizio to address him as Excellency.)	- Ну, что скажете, ваше преосвященство? - смеясь, спросил граф Моска, когда Фабрицио вошел в комнату герцогини. (Сам граф не позволял, чтобы Фабрицио называл его "ваше превосходительство".)
"I have fallen from the clouds; I know nothing at all about human nature: I would have wagered, had I not known his name, that that man could not bear to see a chicken bleed."	- Я словно с неба свалился! Ничего не понимаю в характере человеческом! Не знай я имени этого старика, я бы побился об заклад, что для него нестерпимо видеть, как режут цыпленка.
"And you would have won your wager," replied the Conte; "but when he is with the Prince, or merely with myself, he cannot say no.	- И вы бы выиграли! - заметил граф. - Но в присутствии принца или хотя бы в моем присутствии он просто не в силах сказать "нет".
To be quite honest, in order for me to create my full effect, I have to slip the yellow riband of my Grand Cordon over my coat; in plain evening dress he would contradict me, and so I always put on a uniform to receive him.	Правда, для надлежащего воздействия на него мне приходится надевать мундир и оранжевую орденскую ленту через плечо. Будь я во фраке, он способен был бы противиться мне. Поэтому я всегда принимаю его в мундире и с орденами.
It is not for us to destroy the prestige of power, the French newspapers are demolishing it quite fast enough; it is doubtful whether the mania of respect will last out our time, and you, my dear nephew, will outlive respect altogether. You will be simply a fellow-man!"	Не нам разрушать престиж власти: французские газеты и без нас расправляются с ним довольно успешно, - едва ли "мания почтительности" переживет нас; а уж вам, милый мой племянник, придется жить без нее и быть человеком покладистым.
Fabrizio delighted greatly in the Conte's society; he was the first superior person who had condescended to talk to him frankly, without make-believe; moreover they had a taste in common, that for antiquities and excavations.	Фабрицио очень нравилось беседовать с графом: это был первый выдающийся человек, который говорил с ним откровенно, без всякого притворства, и к тому же у них был общий интерес к античным древностям и раскопкам.

The Conte, for his part, was flattered by the extreme attention with which the young man listened to him; but there was one paramount objection: Fabrizio occupied a set of rooms in the palazzo Sanseverina, spent his whole time with the Duchessa, let it be seen in all innocence that this intimacy constituted his happiness in life, and Fabrizio had eyes and a complexion of a freshness that drove the older man to despair.	Граф, со своей стороны, был польщен, что юноша слушает его с большим вниманием. Но кое-что беспокоило его: Фабрицио жил во дворце Сансеверина, проводил много времени с герцогиней, простодушно показывал, как он счастлив этой близостью, и, кроме того, у Фабрицио были возмутительно красивые глаза и свежие краски!
For a long time past Ranuccio-Ernesto IV, who rarely encountered a cruel fair, had felt it to be an affront that the Duchessa's virtue, which was well known at court, had not made an exception in his favour.	Ранунцио-Эрнесто IV почти не встречал отпора у женщин и уже давно таил обиду на герцогиню за то, что ее добродетель, хорошо известная всему двору, не пожелала сделать для него исключение.
As we have seen, the mind and the presence of mind of Fabrizio had shocked him at their first encounter. He took amiss the extreme friendship which Fabrizio and his aunt heedlessly displayed in public; he gave ear with the closest attention to the remarks of his courtiers, which were endless.	Мы видели, что с первой же встречи его раздосадовали ум и самообладание Фабрицио, он дурно истолковал тесную дружбу герцогини с ее племянником, которую оба они беспечно выставляли напоказ, и стал весьма внимательно прислушиваться к нескончаемым пересудам придворных.
The arrival of this young man and the unprecedented audience which he had obtained provided the court with news and a sensation for the next month; which gave the Prince an idea.	Приезд молодого прелата и особая аудиенция, дарованная ему, целый месяц изумляли и занимали пармский двор. И вот у принца явилась идея.
He had in his guard a private soldier who carried his wine in the most admirable way; this man spent his time in the trattorie, and reported the spirit of the troops directly to his Sovereign.	В лейб-гвардии был простой солдат, который мог пить сколько угодно не пьянея; этот гвардеец проводил все свое время в кабаках и делал донесения о духе армии непосредственно самому государю.
Carlone lacked education, otherwise he would long since have obtained promotion.	Карлоне был человек совсем необразованный, иначе он давно уж получил бы повышение.
Well, his duty was to be in the Palace every day when the strokes of twelve sounded on the great clock.	Ему приказано было являться во дворец ежедневно, когда на башенных часах било полдень.
The Prince went in person a little before noon to arrange in a certain way the shutters of a mezzanino communicating with the room in which His Highness dressed.	Однажды, незадолго до полудня, принц собственноручно опустил условленным образом жалюзи в одном из окон антресолей, примыкавших к его туалетной комнате.
He returned to this mezzanino shortly after twelve had struck, and there found the soldier; the Prince had in his pocket writing materials and a sheet of paper; he dictated to the soldier the following letter:	Вскоре после того как пробило двенадцать, он опять пришел на антресоли, где его уже дожидался Карлоне. Принц принес с собой листок бумаги, карманную чернильницу и продиктовал ему следующее письмо:
"Your Excellency has great intelligence, doubtless, and it is thanks to his profound sagacity that we see this State so well governed.	"Ваше превосходительство! Вы бесспорно очень умны, и благодаря глубокой вашей мудрости управление нашим государством идет прекрасно.

But, my dear Conte, such great success never comes unaccompanied by a little envy, and I am seriously afraid that people will be laughing a little at your expense if your sagacity does not discern that a certain handsome young man has had the good fortune to inspire, unintentionally it may be, a passion of the most singular order.	Но, дорогой граф, ваши блестящие успехи, конечно, должны вызывать некоторую зависть; и я очень боюсь, что вы станете посмешищем, если только ваша мудрость не поможет вам угадать, что некий молодой человек имел счастье внушить, возможно, против своей воли, весьма необычайную любовь одной даме.
This happy mortal is, they say, only twenty-three years old, and, dear Conte, what complicates the question is that you and I are considerably more than twice that age.	Этому счастливому смертному, говорят, всего двадцать три года, а мы с вами, дорогой граф, вдвое старше, что весьма для нас неприятно.
In the evening, at a certain distance, the Conte is charming, scintillating, a wit, as attractive as possible; but in the morning, in an intimate scene, all things considered, the newcomer has perhaps greater attractions.	Вечером и на некотором расстоянии вы, граф, обворожительны; в вас столько живости, ума, галантности. Но утром, в домашней обстановке, недавно прибывший друг, несомненно, кажется милее.
Well, we poor women, we make a great point of this youthful freshness, especially when we have ourselves passed thirty.	Мы, женщины, так ценим юность и свежесть, особенно, когда нам уже за тридцать!
Is there not some talk already of settling this charming youth at our court, in some fine post?	Разве с вами не ведут речей о том, что надо удержать при дворе этого приятного юношу, предоставив ему какое-нибудь завидное место?
And if so, who is the person who speaks of it most frequently to Your Excellency?"	А какая дама чаще всего говорит вам об этом, ваше превосходительство?"
The Prince took the letter and gave the soldier two scudi.	Принц взял письмо и дал солдату два экю.
"This is in addition to your pay," he said in a grim tone. "Not a single word of this to anyone, or you will find yourself in the dampest dungeon in the citadel."	- Это сверх жалованья, - сказал он с угрюмым видом. - Но смотри: никому ни слова, а не то -крепость, самый сырой подземный каземат.
The Prince had in his desk a collection of envelopes bearing the addresses of most of the persons at his court, in the handwriting of this same soldier who was understood to be illiterate, and never even wrote out his own police reports: the Prince picked out the one he required.	В письменном столе у принца хранилась целая коллекция конвертов с адресами почти всех придворных, написанными рукой того же солдата, хотя он слыл неграмотным и даже никогда не писал сам своих шпионских донесений. Принц выбрал конверт с нужным ему адресом.
A few hours later, Conte Mosca received a letter by post; the hour of its delivery had been calculated, and just as the postman, who had been seen going in with a small envelope in his hand, came out of the ministerial palace, Mosca was summoned to His Highness.	Через несколько часов граф Моска получил по почте письмо. Было точно высчитано, когда его могут доставить, и лишь только увидели, что почтальон, который нес в руке небольшой пакет, вошел в подъезд министерства, а затем вышел, графа Моска вызвали к его высочеству.
Never had the favourite appeared to be in the grip of a blacker melancholy: to enjoy this at his leisure, the Prince called out to him, as he saw him come in:	Никогда еще фаворит не был так удручен печалью, и, чтобы вдоволь насладиться его скорбным видом, принц воскликнул:
"I want to amuse myself by talking casually to my friend and not working with my Minister.	- Сегодня мне нужен друг, а не министр.

I have a maddening headache this evening, and all sorts of gloomy thoughts keep coming into my mind."	У меня безумная головная боль, меня одолевают мрачные мысли. Я хочу отдохнуть и поболтать с вами.
I need hardly mention the abominable ill-humour which agitated the Prime Minister, Conte Mosca della Rovere, when at length he was permitted to take leave of his august master.	Надо ли говорить, в каком невыносимом состоянии находился премьер-министр граф Моска делла Ровере, когда ему, наконец, было дозволено проститься со своим августейшим повелителем.
Ranuccio-Ernesto IV was a past-master in the art of torturing a heart, and it would not be unfair at this point to make the comparison of the tiger which loves to play with its victim.	Ранунцио-Эрнесто IV в совершенстве владел искусством терзать человеческое сердце, - в этом отношении он вполне заслуживал сравнения с тигром, играющим своей добычей.
The Conte made his coachman drive him home at a gallop; he called out as he crossed the threshold that not a living soul was to be allowed upstairs, sent word to the auditor on duty that he might take himself off (the knowledge that there was a human being within earshot was hateful to him), and hastened to shut himself up in the great picture gallery.	Граф приказал гнать лошадей вскачь; поднимаясь к себе, он крикнул, чтоб не пускали к нему ни одной живой души, велел передать дежурному аудитору, что тот может уйти (ему противно было чувствовать поблизости присутствие хоть одного человека), потом вбежал в картинную галерею и заперся там.
There at length he could give full vent to his fury; there he spent an hour without lights, wandering about the room like a man out of his mind.	Только тогда он мог, наконец, дать волю своему яростному гневу, и весь вечер, не зажигая огня, шагал по галерее взад и вперед, как потерянный.
He sought to impose silence on his heart, to concentrate all the force of his attention upon deliberating what action he ought to take.	Он старался заглушить голос сердца и все свое внимание сосредоточить лишь на том, что и как ему делать дальше.
Plunged in an anguish that would have moved to pity his most implacable enemy, he said to himself:	Томясь смертной мукой, которая вызвала бы жалость даже у самого заклятого его врага, он думал:
"The man I abhor is living in the Duchessa's house; he spends every hour of the day with her.	"Ненавистный мне человек живет у герцогини, проводит с нею все свое время.
Ought I to try to make one of her women speak?	Не попытаться ли выведать все у одной из ее горничных?
Nothing could be more dangerous; she is so good to them; she pays them well; she is adored by them (and by whom, great God, is she not adored?)! The question is," he continued, raging: "Ought I to let her detect the jealousy that is devouring me, or not to speak of it?	Нет. Это опаснейший шаг. Она так щедра, так добра к своим слугам, они обожают ее. (Да боже мой, кто же не обожает ее?) А главное, - с яростью твердил он про себя, - вот в чем вопрос: дать ей понять, что меня терзает ревность, или ничего не говорить?
"If I remain silent, she will make no attempt to keep anything from me.	Если я промолчу, они не будут от меня скрываться.
I know Gina, she is a woman who acts always on the first impulse; her conduct is incalculable, even by herself; if she tries to plan out a course in advance, she goes all wrong; invariably, when it is time for action, a new idea comes into her head which she follows rapturously as though it were the most wonderful thing in the world, and upsets everything.	Я знаю Джину - она сама непосредственность, вся отдается порыву, ее поступки зачастую неожиданны для нее самой; стоит ей заранее наметить для себя план поведения, она тотчас запутается; когда нужно действовать, ей приходит в голову новая мысль, которая кажется ей самой лучшей в мире, она немедленно осуществляет ее и все этим портит.

"If I make no mention of my suffering, nothing will be kept back from me, and I shall see all that goes on... .	Не надо говорить ни слова о моих муках, тогда от меня не будут таиться, и я увижу все, что произойдет.
"Yes, but by speaking I bring about a change of circumstances: I make her reflect; I give her fair warning of all the horrible things that may happen... . Perhaps she will send him away" (the Conte breathed a sigh of relief), "then I shall practically have won; even allowing her to be a little out of temper for the moment, I shall soothe her... and a little ill-temper, what could be more natural? ... she has loved him like a son for fifteen years.	Да, но если я выскажусь, может быть, мне удастся изменить ход событий; она поразмыслит, и, возможно, это предотвратит многое, предотвратит самое ужасное... Может быть, его удалят (граф глубоко вздохнул) - тогда партия будет почти выиграна... Если Джина будет вначале немного сердиться, я успокою ее... Конечно, она рассердится, но это вполне естественно! Она привязалась к нему за пятнадцать лет, любит его, как сына.
There lies all my hope: like a son... but she had ceased to see him after his dash to Waterloo; now, on his return from Naples, especially for her, he is a different man. A different man!" he repeated with fury, "and that man is charming; he has, apart from everything else, that simple and tender air and that smiling eye which hold out such a promise of happiness!	Вот в чем вся моя надежда: "любит, как сына". Но ведь она не виделась с ним со времени его бегства в Ватерлоо, а из Неаполя он возвратился совсем другим человеком - особенно в ее глазах. "Другим человеком"! - повторил он с бешенством, - обольстительным! Главное, у него такой простодушный, ласковый вид, и глаза его улыбаются, сулят столько счастья!
And those eyes-the Duchessa cannot be accustomed to see eyes like those at this court! ... Our substitute for them is a gloomy or sardonic stare.	Герцогиня не привыкла видеть при дворе такие глаза, - там у людей взгляд угрюмый или язвительно-насмешливый.
I myself, pursued everywhere by official business, governing only by my influence over a man who would like to turn me to ridicule, what a look there must often be in mine!	Да вот я сам, например, - вечно я занят делами, держусь у власти только благодаря своему влиянию на человека, которому хочется обратить меня в посмешище, - какой же может быть у меня взгляд?
Ah! whatever pains I may take to conceal it, it is in my eyes that age will always shew.	Он, конечно, прежде всего выдает мою старость, как бы я ни старался скрыть ее.
My gaiety, does it not always border upon irony? ... I will go farther, I must be sincere with myself; does not my gaiety allow a glimpse to be caught, as of something quite close to it, of absolute power ... and irresponsibility?	А моя веселость всегда граничит с иронией! Скажу больше, - тут уж надо быть искренним, -разве в этой веселости не сквозит власть, почти что самодержавная, и злоба?..
Do I not sometimes say to myself, especially when people irritate me: 'I can do what I like!' and indeed go on to say what is foolish: 'I ought to be happier than other men, since I possess what others have not, sovereign power in three things out of four... ?' Very well, let us be just! The habit of thinking thus must affect my smile, must give me a selfish, satisfied air.	Разве я сам не говорю себе, особенно когда меня раздражают: "Я могу сделать все, что захочу!", и даже так глупо добавляю: "Я счастливее других, потому что у меня есть то, чего у них нет: неограниченная власть в трех четвертях государственных дел"... Ну, так вот, надо быть справедливым, - эти привычные мысли, несомненно, портят мою улыбку, несомненно, придают мне себялюбивый, самодовольный вид.
And, how charming his smile is!	А как очаровательна его улыбка!
It breathes the easy happiness of extreme youth, and engenders it."	От нее веет легким, светлым счастьем юности, и она порождает счастье в других".

Unfortunately for the Conte, the weather that evening was hot, stifling, with the threat of a storm in the air; the sort of weather, in short, that in those parts carries people to extremes.	К несчастью для графа, вечер был жаркий, душный, надвигалась гроза, - словом, стояла такая погода, которая в этих странах толкает людей на крайности.
How am I to find space for all the arguments, al' the ways of looking at what was happening to him, which for three mortal hours on end, kept this impassioned mar in torment?	Как передать все рассуждения, все мысли о случившемся, три убийственных часа терзавшие этого человека страстной души?
At length the side of prudence prevailed, solel; as a result of this reflexion:	Наконец, благоразумие одержало верх, но лишь в силу следующих соображений:
"I am in all probability mad; when I think I am reasoning, I am not, I am simply turning about in search of a less painful position, I pass by without seeing it some decisive argument.	"Вероятно, я схожу с ума; мне кажется, что я рассуждаю, а на самом деле я совсем не рассуждаю, - я, как больной, переворачиваюсь с бока на бок, пытаясь найти менее мучительное для себя положение.
Since I am blinded by excessive grief, let us obey the rule, approved by every sensible man, which is called Prudence.	Ведь есть же какой-нибудь выход? Несомненно, есть; просто я не вижу его, не могу найти, будто ослеп от жестокой боли. Значит, надо последовать мудрому правилу всех разумных людей, именуемому осторожность.
"Besides, once I have uttered the fatal word jealousy, my course is traced for me for ever.	Да, впрочем, стоит мне произнести роковое слово ревность, роль моя будет определена навсегда.
If on the contrary I say nothing to-day, I can speak to-morrow, I remain master of the situation."	А если сегодня ничего не говорить, завтра найдется возможность сказать, и во всяком случае я остаюсь хозяином положения".
The crisis was too acute; the Conte would have gone mad had it continued.	Кризис был так мучителен, что, если бы он затянулся, граф сошел бы с ума.
He was comforted for a few moments, his attention came to rest on the anonymous letter.	Ка несколько мгновений ему стало легче: мысли его обратились к анонимному письму.
From whose hand could it have come?	Кто мог его прислать?
There followed then a search for possible names, and a personal judgement of each, which created a diversion.	Он перебирал имена. Догадки, предположения отвлекли его.
In the end, the Conte remembered a gleam of malice that had darted from the eyes of the Sovereign, when it had occurred to him to say, towards the end of the audience:	Наконец, ему вспомнилось, каким злорадством блеснули глаза принца, когда он к концу аудиенции сказал:
"Yes, dear friend, let us be agreed on this point: the pleasures and cares of the most amply rewarded ambition, even of unbounded power, are as nothing compared with the intimate happiness that is afforded by relations of affection and love.	- Да, дорогой друг, сознаемся: утехи и заботы самого удовлетворенного честолюбия и даже неограниченная власть - ничто в сравнении с тем сокровенным счастьем, которое дают отношения нежной любви.
I am a man first, and a Prince afterwards, and, when I have the good fortune to be in love, my mistress speaks to the man and not to the Prince."	Я прежде всего человек, а не монарх, и когда я имею счастье любить, моя возлюбленная видит во мне человека, а не монарха.

The Conte compared that moment of malicious joy with the phrase in the letter: "It is thanks to your profound sagacity that we see this State so well governed."	Г раф сопоставил эти лукаво самодовольные слова с одной фразой письма: "благодаря глубокой вашей мудрости управление нашим государством идет прекрасно".
"Those are the Prince's words!" he exclaimed; "in a courtier they would be a gratuitous piece of imprudence; the letter comes from His Highness."	- Это мог написать только принц!- воскликнул он. - Со стороны придворного такая фраза, несомненно, была бы большой неосторожностью. Письмо послано его высочеством.
This problem solved, the fault joy caused by the pleasure of guessing the solution was soon effaced by the cruel spectre of the charming graces of Fabrizio, which returned afresh.	Итак, он решил задачу, но легкое удовлетворение своей догадливостью тотчас же стерли жестокие воспоминания о красоте и обаянии Фабрицио.
It was like an enormous weight that fell back on the heart of the unhappy man.	Они вернулись снова, и точно каменная глыба навалилась на сердце несчастного графа.
"What does it matter from whom the anonymous letter comes?" he cried with fury; "does the fact that it discloses to me exist any the less?	- Не все ли равно, кто автор этого анонимного письма, - с яростью воскликнул он, - раз то, что написано в нем, бесспорная истина.
This caprice may alter my whole life," he said, as though to excuse himself for being so mad. "At the first moment, if she cares for him in a certain way, she will set off with him for Belgirate, for Switzerland, for the ends of the earth.	А ведь этот каприз может перевернуть всю мою жизнь, - добавил он, как будто стараясь оправдаться в своем безумстве. - Если она любит его определенным образом, то кто ей помешает уехать с ним в Бельджирате, в Швейцарию, в любой уголок мира.
She is rich, and besides, even if she had to live on a few louis a year, what would that matter to her?	Она богата, да, впрочем, если бы ей пришлось жить на несколько луидоров в год, это ее не испугало бы.
Did she not admit to me, not a week ago, that her palazzo, so well arranged, so magnificent, bored her?	Всего лишь неделю назад она призналась мне, что ее великолепный дворец и все его роскошное убранство, наскучили ей.
Novelty is essential to so youthful a spirit!	Она так молода душой, ей необходима новизна.
And with what simplicity does this new form of happiness offer itself!	И как просто возникло перед ней это новое счастье.
She will be carried away before she has begun to think of the danger, before she has begun to think of being sorry for me!	Она увлечется, прежде чем заметит опасность, и не вспомнит, что надо пожалеть меня.
And yet I am so wretched!" cried the Conte, bursting into tears.	А я так несчастен! - воскликнул граф и горько заплакал.
He had sworn to himself that he would not go to the Duchessa's that evening; never had his eyes thirsted so to gaze on her.	Он дал себе слово не ездить в этот вечер к герцогине, но не мог выдержать, - еще никогда он так не жаждал видеть ее.
At midnight he presented himself at her door; he found her alone with her nephew; at ten o'clock she had sent all her guests away and had closed her door.	Около полуночи он явился к ней; она сидела вдвоем с племянником: в десять часов вечера она отослала всех и велела больше никого не принимать.

At the sight of the tender intimacy that prevailed between these two creatures, and of the Duchessa's artless joy, a frightful difficulty arose before the eyes of the Conte, and one that was quite unforeseen. He had never thought of it during his long deliberation in the picture gallery: how was he to conceal his jealousy?	Сразу бросилась ему в глаза нежная близость, установившаяся между двумя этими людьми, простодушная радость герцогини, и перед ним мгновенно предстало ужаснейшее и нежданное затруднение: за время долгих размышлений в картинной галерее он ни разу не подумал о том, как скрыть свою ревность.
Not knowing what pretext to adopt, he pretended that he had found the Prince that evening excessively ill-disposed towards him, contradicting all his assertions, and so forth.	Не зная, к какому прибегнуть предлогу, он заявил, что принц в этот вечер весьма враждебно встретил его, противоречил всем его утверждениям и т.д.
He had the distress of seeing the Duchessa barely listen to him, and pay no attention to these details which, forty-eight hours earlier, would have plunged her in an endless stream of discussion.	С глубокой грустью он видел, что герцогиня едва его слушает и совсем равнодушна к новости, которая еще позавчера послужила бы предметом нескончаемых обсуждений.
The Conte looked at Fabrizio: never had that handsome Lombard face appeared to him so simple and so noble!	Граф взглянул на Фабрицио, - еще никогда не видел он, сколько простоты и благородства в чисто ломбардской красоте этого юноши.
Fabrizio paid more attention than the Duchessa to the difficulties which he was relating.	И Фабрицио внимательнее, чем герцогиня, слушал рассказ графа о его неприятностях.
"Really," he said to himself, "that head combines extreme good-nature with the expression of a certain artless and tender joy which is irresistible.	"Право же, - думал граф, - лицо его выражает большую доброту и какую-то необычайно пленительную, простодушную радость жизни.
It seems to be saying: 'Love and the happiness it brings are the only serious things in this world.'	Оно как будто говорит: "Всего важнее в мире любовь и счастье любви".
And yet, when one comes to some detail which requires thought, the light wakes in his eyes and surprises one, and one is left dumbfoundered.	Но едва разговор коснется даже какой-нибудь мелочи, где требуется ум, понимание, взгляд его оживляется, изумляет и смущает.
"Everything is simple in his eyes, because everything is seen from above.	Все просто в его глазах, потому что он на все смотрит свысока.
Great God! how is one to fight against an enemy like this?	Боже мой, как победить такого врага!
And after all, what is life without Gina's love?	А что для меня жизнь без любви Джины?!
With what rapture she seems to be listening to the charming sallies of that mind, which is so boyish and must, to a woman, seem without a counterpart in the world!"	С каким явным восторгом слушает она милые, искрящиеся шутки этого юного ума, которому женщины, вероятно, не находят равного в мире".
An atrocious thought gripped the Conte like a sudden cramp.	Жестокая мысль, как клещами, сдавила сердце графа:
"Shall I stab him here, before her face, and then kill myself?"	"Заколоть его тут же, перед нею, а потом покончить с собой".
He took a turn through the room, his legs barely supporting him, but his hand convulsively gripping the hilt of his dagger.	Он прошелся по комнате, едва держась на ногах, но судорожно сжимая рукоятку кинжала.
Neither of the others paid any attention to what he might be doing.	Те двое не обращали на него никакого внимания.

He announced that he was going to give an order to his servant; they did not even hear him; the Duchessa was laughing tenderly at something Fabrizio had just said to her.	Он сказал, что пойдет отдать распоряжение своему лакею. Слов его даже не расслышали: герцогиня смеялась ласковым смехом тому, что ей говорил Фабрицио.
The Conte went up to a lamp in the outer room, and looked to see whether the point of his dagger was well sharpened.	Граф подошел в первой гостиной к лампе, посмотрел, хорошо ли отточен клинок кинжала.
"One must behave graciously, and with perfect manners to this young man," he said to himself as he returned to the other room and went up to them.	"Нужно быть приветливым и безупречно любезным с этим молодым человеком", - думал он, возвратившись а большую гостиную и подходя к ним.
H? became quite mad; it seemed to him that, as they leaned their heads together, they were kissing each other, there, before his eyes.	У него мутилось в голове, - ему показалось, что они склонились друг к другу и целуются на его глазах.
"That is impossible in my presence," he told himself; "my wits have gone astray.	"При мне? Нет, это невозможно! - подумал он. - Я теряю рассудок.
I must calm myself; if I behave rudely, the Duchessa is quite capable, simply out of injured vanity, of following him to Belgirate; and there, or on the way there, a chance word may be spoken which will give a name to what they now feel for one another; and after that, in a moment, all the consequences.	Надо успокоиться. Если я буду резок, герцогиня из одного лишь оскорбленного самолюбия способна уехать вместе с ним в Бельджирате; а там или в дороге как-нибудь случайно вырвется слово, которое даст подлинное имя тому, что они чувствуют друг к другу, и отсюда в один миг - все последствия.
"Solitude will render that word decisive, and besides, once the Duchessa has left my side, what is to become of me?	Уединение сделает это слово решающим. А что будет со мной, когда она уедет?..
And if, after overcoming endless difficulties on the Prince's part, I go and shew my old and anxious face at Belgirate, what part shall I play before these people both mad with happiness?	Если я даже преодолею множество препятствий со стороны принца и они увидят в Бельджирате мою старую, хмурую физиономию, какую роль я буду играть меж двух любовников, обезумевших от счастья?
"Here even, what else am I than the terzo incomodo?" (That beautiful Italian language is simply made for love: terzo incomodo, a third person when two are company.) What misery for a man of spirit to feel that he is playing that execrable part, and not to be able to muster the strength to get up and leave the room!	Ведь даже здесь я всего только "terzo incomodo" (прекрасный итальянский язык словно создан для любви!). Terzo incomodo (докучное третье лицо)! Как мучительно умному человеку сознавать, что он играет эту жалкую роль, и все же не быть в силах встать и уйти!"
The Conte was on the point of breaking out, or at least of betraying his anguish by the discomposure of his features.	Граф чувствовал, что вот-вот ярость его прорвется или хотя бы в выражении лица отразится его внутренняя пытка.
When in one of his circuits of the room he found himself near the door, he took his flight, calling out, in a genial, intimate tone:	Он шагал по гостиной и, очутившись у двери, вдруг бросился вон, крикнув благодушным и ласковым тоном:
"Good-bye, you two!-Once must avoid bloodshed," he said to himself.	- Прощайте, детки! "Надо избежать крови", -подумал он.

The day following this horrible evening, after a night spent half in compiling a detailed sum of Fabrizio's advantages, half in the frightful transports of the most cruel jealousy, it occurred to the Conte that he might send for a young servant of his own; this man was keeping company with a girl named Cecchina, one of the Duchessa's personal maids, and her favourite.	На следующий день после этого ужасного вечера и бессонной ночи, когда граф то перебирал все преимущества Фабрицио, то терзался приступами жестокой ревности, он велел позвать к себе своего камердинера, молодого человека, который ухаживал за одной из горничных герцогини, ее любимицей Чекиной.
As good luck would have it, this young man was very sober in his habits, indeed miserly, and was anxious to find a place as porter in one of the public institutions of Parma.	К счастью, этот молодой слуга отличался степенным нравом и даже скупостью и очень желал получить место швейцара в одном из казенных зданий Пармы.
The Conte ordered the man to fetch Cecchina, his mistress, instantly.	Граф приказал, чтоб он немедленно привел Чекину, свою возлюбленную.
The man obeyed, and an hour later the Conte appeared suddenly in the room where the girl was waiting with her lover.	Лакей подчинился, а час спустя граф внезапно вошел в комнату, где девушка сидела с женихом.
The Conte frightened them both by the amount of gold that he gave them, then he addressed these few words to the trembling Cecchina, looking her straight in the face:	Граф дал им столько золота, что они оба даже испугались, и затем спросил напрямик, пристально глядя на дрожавшую Чекину:
"Is the Duchessa in love with Monsignore?"	- У герцогини любовь с монсиньором?
"No," said the girl, gaining courage to speak after a moment's silence... .	- Нет, - ответила девушка, подумав немного. -
"No, not yet, but he often kisses the Signora's hands, laughing, it is true, but with real feeling."	"Нет еще"! Но он часто целует ей руки, правда смеясь, а все-таки горячо целует.
This evidence was completed by a hundred answers to as many furious questions from the Conte; his uneasy passion made the poor couple earn in full measure the money that he had flung them: he ended by believing what they told him, and was less unhappy.	Это свидетельство было затем дополнено ответами на целую сотню злобных вопросов графа, - бедняги вполне заработали те деньги, которые им бросил этот человек, охваченный страхом за свою любовь; в конце концов он поверил тому, что ему говорили, и почувствовал себя менее несчастным.
"If the Duchessa ever has the slightest suspicion of what we have been saying," he told Cecchina, "I shall send your lover to spend twenty years in the fortress, and when you see him again his hair will be quite white."	- Если герцогиня когда-нибудь узнает об этом разговоре, - сказал он Чекине, - я засажу вашего жениха в крепость на двадцать лет, и вы его увидите уж только седым стариком.
Some days elapsed, during which Fabrizio in turn lost all his gaiety.	Прошло несколько дней, и Фабрицио тоже утратил всю свою жизнерадостность.
"I assure you," he said to the Duchessa, "that Conte Mosca feels an antipathy for me."	- Уверяю тебя, что граф Моска чувствует ко мне неприязнь, - говорил он герцогине.
"So much the worse for His Excellency," she replied with a trace of temper.	- Тем хуже для его превосходительства, - отвечала она с досадой.
This was by no means the true cause of the uneasiness which had made Fabrizio's gaiety vanish.	Но не в том была истинная причина тревоги, прогнавшей веселость Фабрицио.

"The position in which chance has placed me is not tenable," he told himself. "I am quite sure that she will never say anything, she would be as much horrified by a too significant word as by an incestuous act.	"Помимо моей воли, я нахожусь в невыносимом положении, - думал он. - Я уверен, что она сама никогда не заговорит об этом; слишком определенные слова вызвали бы у нее такой же ужас, как кровосмешение.
But if, one evening, after a rash and foolish day, she should come to examine her conscience, if she believes that I may have guessed the feeling that she seems to have formed for me, what part should I then play in her eyes?	Но когда-нибудь вечером, после безрассудного, веселого дня, она заглянет в свою душу, подумает, что я угадал склонность, которую она как будто чувствует ко мне, - и кем же я тогда окажусь в ее глазах?
Nothing more nor less than the casto Giuseppe!" (An Italian expression alluding to the ridiculous part played by Joseph with the wife of the eunuch Potiphar.) "Should I give her to understand by a fine burst of confidence that I am not capable of serious affection?	Настоящим "casto Giuseppe". А если честно и откровенно признаться ей, что я не способен на серьезную любовь?
I have not the necessary strength of mind to announce such a fact so that it shall not be as like as two peas to a gross impertinence.	Нет, у меня не хватит уменья сказать ей об этом в такой форме, чтоб признание мое не походило, как две капли воды, на дерзость.
The sole resource left to me is a great passion left behind at Naples; in that case, I should return there for twenty-four hours: such a course is wise, but is it really worth the trouble?	Остается только сослаться на великую страсть к даме, проживающей в Неаполе. В таком случае придется съездить туда на сутки. Это весьма удачный выход, но стоит ли утруждать себя?
There remains a minor affair with some one of humble rank at Parma, which might annoy her; but anything is preferable to the appalling position of a man who will not see the truth.	Можно в самой Парме завести низкопробный роман. Это, пожалуй, не понравится ей. Но я готов на что угодно, лишь бы избежать нелепой роли мужчины, который не желает угадать, что его любят.
This course may, it is true, prejudice my future; I should have, by the exercise of prudence and the purchase of discretion, to minimise the danger."	Такое поведение, пожалуй, испортит мою будущую карьеру. Что же, постараюсь уменьшить опасность - буду вести себя осторожно, куплю деньгами молчание".
What was so cruel an element among all these thoughts was that really Fabrizio loved the Duchessa far above anyone else in the world.	Самым жестоким в этих рассуждениях было сознание, что он-то действительно любит герцогиню больше, чем кого-либо в мире.
"I must be very clumsy," he told himself angrily, "to have such misgivings as to my ability to persuade her of what is so glaringly true!"	"Право, какой же я неловкий! - гневно корил он себя. - Мне ни за что не выразить это, не убедить ее в том, что является, однако, истинной правдой".
Lacking the skill to extricate himself from this position, he grew sombre and sad.	Не находя выхода из положения, он стал озабоченным и грустным.
"What would become of me, Great God, if I quarrelled with the one person in the world for whom I feel a passionate attachment?"	"Боже мой! - думал он, - что будет со мной, если я поссорюсь с единственным существом в мире, к которому чувствую страстную привязанность?"
From another point of view, Fabrizio could not bring himself to spoil so delicious a happiness by an indiscreet word.	С другой стороны, Фабрицио не мог решиться разрушить каким-нибудь неосторожным словом свое счастье.
His position abounded so in charm!	Жизнь его была исполнена очарования.

The intimate friendship of so beautiful and attractive a woman was so pleasant!	Задушевная дружба обаятельной и красивой женщины была так сладостна.
Under the most commonplace relations of life, her protection gave him so agreeable a position at this court, the great intrigues of which, thanks to her who explained them to him, were as amusing as a play!	А с грубой, житейской точки зрения ее покровительство создавало ему приятное положение при дворе; запутанные придворные интриги благодаря ее объяснениям забавляли его, как комедия.
"But at any moment I may be awakened by a thunderbolt," he said to himself. "These gay, these tender evenings, passed almost in privacy with so thrilling a woman, if they lead to something better, she will expect to find in me a lover; she will call on me for frenzied raptures, for acts of folly, and I shall never have anything more to offer her than friendship, of the warmest kind, but without love; nature has not endowed me with that sort of sublime folly.	"Но ведь в любую минуту может наступить жестокое пробуждение, - убеждал он себя. - Если веселые, уютные вечера наедине с такой пленительной женщиной приведут к более нежной близости, она будет видеть во мне возлюбленного, будет ждать от меня восторгов, безумств... А я могу ей дать только дружбу, самую горячую дружбу, но не любовь, - природа лишила меня этого дивного безумства.
What reproaches have I not had to bear on that account!	Сколько мне приходилось терпеть упреков из-за этого!
I can still hear the Duchessa d'A-- speaking, and I used to laugh at the Duchessa!	Я так и слышу слова герцогини д'А***, - но что мне было до герцогини!
She will think that I am wanting in love for her, whereas it is love that is wanting in me; never will she make herself understand me.	Джина подумает, что у меня нет настоящей любви к ней, тогда как я вообще не могу любить по-настоящему. Никогда она не поймет меня.
Often after some story about the court, told by her with that grace, that abandonment which she alone in the world possesses, and which is a necessary part of my education besides, I kiss her hand and sometimes her cheek.	Нередко, когда она рассказывает какую-нибудь забавную и поучительную для меня историю из придворной жизни, - а рассказывает она так славно, так остроумно, как никто в мире, - я от восхищения целую ей руки, а иногда и щечку.
What is to happen if that hand presses mine in a certain fashion?"	Как быть, если ее рука многозначительно пожмет мою руку?"
Fabrizio put in an appearance every day in the most respectable and least amusing drawing-rooms in Parma.	Фабрицио ежедневно появлялся в самых почтенных и в самых скучных салонах Пармы.
Guided by the able advice of the Duchessa, he paid a sagacious court to the two Princes, father and son, to the Princess Clara-Paolina and Monsignore the Archbishop.	Следуя мудрым советам герцогини, он ловко ухаживал за обоими принцами, отцом и сыном, за принцессой Кларой-Паолиной и за монсиньором архиепископом.
He met with successes, but these did not in the least console him for his mortal fear of falling out with the Duchessa.	Он имел у них успех, но это нисколько не утешало его, - он смертельно боялся поссориться с герцогиней.
Chapter 8	8
So, less than a month after his arrival at court, Fabrizio had tasted all the sorrows of a courtier, and the intimate friendship which constituted the happiness of his life was poisoned.	Итак, не прошло и месяца со времени появления Фабрицио при дворе, как он уже изведал все огорчения придворного, а задушевная дружба -счастье его жизни - была отравлена.

One evening, tormented by these thoughts, he left that drawing-room of the Duchessa in which he had too much of the air of a reigning lover; wandering at random through the town, he came opposite the theatre, in which he saw lights; he went in.	Однажды вечером, терзаясь этими мыслями, он ушел из гостиной герцогини, где он слишком был похож на царившего в доме любовника; бродя по улицам, он увидел освещенный театр и вошел туда.
It was a gratuitous imprudence in a man of his cloth and one that he had indeed vowed that he would avoid in Parma, which, after all, is only a small town of forty thousand inhabitants.	Это был неосторожный поступок для особы его звания, и до тех пор он не позволял себе таких вольностей в Парме, ибо это в конце концов небольшой город, в котором лишь сорок тысяч жителей.
It is true that after the first few days he had got rid of his official costume; in the evenings, when he was not going into the very highest society, he used simply to dress in black like a layman in mourning.	Правда, с первых же дней Фабрицио сбросил одеяние прелата; по вечерам, если ему не надо было ехать в большой свет, он носил простую черную одежду, похожую на траурную.
At the theatre he took a box on the third tier, so as not to be noticed; the play was Goldoni's La Locanderia.	В театре он взял ложу третьего яруса, чтобы не быть на виду. Давали "Хозяйку гостиницы" Гольдони.
He examined the architecture of the building, scarcely did he turn his eyes to the stage.	Фабрицио разглядывал отделку зала и почти не смотрел на сцену.
But the crowded audience kept bursting into laughter at every moment; Fabrizio gave a glance at the young actress who was playing the part of the landlady, and found her amusing. He looked at her more closely; she seemed to him quite attractive, and, above all, perfectly natural; she was a simple-minded young girl who was the first to laugh at the witty lines Goldoni had put into her mouth, lines which she appeared to be quite surprised to be uttering.	Но многочисленная публика поминутно хохотала. Фабрицио бросил взгляд на молодую актрису, исполнявшую роль хозяйки, и она понравилась ему, он поглядел на нее внимательнее, и она показалась ему очень хорошенькой, а главное, очень непосредственной: видно было, что эта простодушная молодая девушка первая готова смеяться тем забавным шуткам, какие Гольдони вкладывал в ее уста, и она произносила их с каким-то детски удивленным видом.
He asked what her name was, and was told:	Фабрицио спросил, как ее зовут, ему ответили:
"Marietta Valserra."	"Мариетта Вальсерра".
"Ah!" he thought; "she has taken my name; that is odd."	"А-а, как странно! Она взяла мою фамилию!" -подумал он.
In spite of his intentions he did not leave the theatre until the end of the piece.	Вопреки своим намерениям он остался в театре до конца спектакля.
The following evening he returned; three days later he knew Marietta Valserra's address.	На другой день он пришел опять; через три дня он узнал адрес Мариетты Вальсерра.
On the evening of the day on which, with a certain amount of trouble, he had procured this address, he noticed that the Conte was looking at him in the most friendly way.	После того как он не без труда раздобыл ее адрес, он в тот же вечер заметил, что граф необычайно любезен с ним.
The poor jealous lover, who had all the trouble in the world in keeping within the bounds of prudence, had set spies on the young man's track, and this theatrical escapade pleased him.	Несчастный ревнивец, которому тяжких усилий стоило держать себя в границах благоразумия, послал шпионов следить за Фабрицио и был очень доволен его театральными шашнями.

How are we to depict the Conte's joy when, on the day following that on which he had managed to bring himself to look amicably at Fabrizio, he learned that the latter, in the partial disguise, it must be admitted, of a long blue frock-coat, had climbed to the wretched apartment which Marietta Valserra occupied on the fourth floor of an old house behind the theatre?	Как описать радость графа, когда на другой день после того вечера, в который ему удалось заставить себя быть приветливым с соперником, он узнал, что Фабрицио, правда переодевшись в длинный синий редингот, побывал в убогой квартирке, которую Мариетта Вальсерра снимала на пятом этаже старого дома позади театра.
His joy was doubled when he heard that Fabrizio had presented himself under a false name, and had had the honour to arouse the jealousy of a scapegrace named Giletti, who in town played Third Servant, and in the villages danced on the tight rope.	Радость его возросла, когда ему сообщили, что Фабрицио представился под чужим именем и имел честь вызвать ревность некоего головореза по фамилии Джилетти, который в городе был на третьих ролях и играл лакеев, а в деревнях плясал на канате.
This noble lover of Marietta cursed Fabrizio most volubly and expressed a desire to kill him.	Этот благородный любовник Мариетты за глаза осыпал Фабрицио руганью и грозился убить его.
Opera companies are formed by an impresario who engages in different places the artists whom he can afford to pay or has found unemployed, and the company collected at random remains together for one season or two at most.	Оперные труппы обычно составляются импрессарио, которые набирают в разных городах певцов, оказавшихся им по карману или оставшихся без ангажемента, и такая случайно подобранная труппа существует самое большее два театральных сезона.
It is not so with comedy companies; while passing from town to town and changing their address every two or three months, they nevertheless form a family of which all the members love or loathe one another.	Иначе обстоит дело с "комедийными товариществами". Кочуя из города в город, переезжая с места на место каждые два или три месяца, труппа как бы становится семьей, члены которой любят или ненавидят друг друга.
There are in these companies united couples whom the beaux of the towns in which the actors appear find it sometimes exceedingly difficult to sunder.	В таких "товариществах" встречаются прочно установившиеся семейные отношения, и сердцеедам тех городов, где играет труппа, иной раз больших трудов стоит разъединить супружеские пары.
This is precisely what happened to our hero. Little Marietta liked him well enough, but was horribly afraid of Giletti, who claimed to be her sole lord and master and kept a close watch over her.	Как раз это и случилось с нашим героем: молоденькая Мариетта влюбилась в него, но она ужасно боялась Джилетти, притязавшего на роль единственного ее повелителя и строго надзиравшего за ней.
He protested everywhere that he would kill the Monsignore, for he had followed Fabrizio, and had succeeded in discovering his name.	Он повсюду кричал, что способен убить монсиньора (выследив Фабрицио, он разузнал его имя).
This Giletti was quite the ugliest creature imaginable and the least fitted to be a lover: tall out of all proportion, he was horribly thin, strongly pitted by smallpox, and inclined to squint.	Джилетти был сущим уродом, совсем не созданным для любви: верзила непомерного роста, тощий, рябой и немного косоглазый.
In addition, being endowed with all the graces of his profession, he was continually coming into the wings where his fellow-actors were assembled, turning cart-wheels on his feet and hands or practising some other pretty trick.	Впрочем, он обладал достоинствами, подходившими для его театрального амплуа, и обычно, влетев за кулисы, где собирались его товарищи, вертелся колесом, ходил на руках или выкидывал какой-нибудь другой забавный фокус.

He triumphed in those parts in which the actor has to appear with his face whitened with flour and to give or receive a countless number of blows with a cudgel.	Он с триумфом выступал в тех ролях, в которых актер должен появиться на сцене набеленный мукой и выдерживать или раздавать бесконечное количество палочных ударов.
This worthy rival of Fabrizio drew a monthly salary of 32 francs, and thought himself extremely well off.	Благородный соперник Фабрицио получал тридцать два франка жалованья в месяц и считал себя богачом.
Conte Mosca felt himself drawn up from the gate of the tomb when his watchers gave him the full authority for all these details.	Граф Моска словно воскрес из мертвых, когда узнал, по донесениям шпионов, все эти подробности.
His kindly nature reappeared; he seemed more gay and better company than ever in the Duchessa's drawing-room, and took good care to say nothing to her of the little adventure which had restored him to life.	К нему вернулось приятное расположение духа, в гостиных герцогини он был еще более весел и любезен, чем прежде. Но, конечно, он не сказал ей ни слова об этом маленьком любовном приключении, вернувшем его к жизни.
He even took steps to ensure that she should be informed of everything that occurred with the greatest possibly delay.	Он даже принял меры, для того чтобы она узнала обо всем как можно позже.
Finally he had the courage to listen to the voice of reason, which had been crying to him in vain for the last month that, whenever a lover's lustre begins to fade, it is time for that lover to travel.	И, наконец, у него явилось мужество внять голосу рассудка, тщетно твердившему ему целый месяц, что всякий раз, как достоинства любовника тускнеют в глазах возлюбленной, этому любовнику следует отправиться в путешествие.
Urgent business summoned him to Bologna, and twice a day cabinet messengers brought him not so much the official papers of his departments as the latest news of the love affairs of little Marietta, the rage of the terrible Giletti and the enterprises of Fabrizio.	Ему вдруг понадобилось выехать по какому-то важному делу в Болонью, и два раза в день министерские курьеры доставляли ему туда не столько казенные бумаги, сколько новости о любовных делах молоденькой Мариетты, о гневе грозного Джилетти и предприимчивости Фабрицио.
One of the Conte's agents asked several times for Arlecchino fantasma e pasticcio, one of Giletti's triumphs (he emerges from the pie at the moment when his rival Brighella is sticking the knife into it, and gives him a drubbing); this was an excuse for making him earn 100 francs.	По требованию одного из агентов графа в театре много раз ставили пьесу "Арлекин, скелет и пирог", в которой Джилетти всегда стяжал лавры (он выскакивал из пирога в ту минуту, когда его соперник Бригелла начинал разрезать этот пирог, и Бригелла колотил его палкой). Постановка пьесы послужила предлогом послать триумфатору в подарок сто франков.
Giletti, who was riddled with debts, took care not to speak of this windfall, but became astonishing in his arrogance.	Джилетти, обремененный долгами, поостерегся рассказывать о подарке, но стал держать себя с необычайным апломбом.
Fabrizio's whim changed to a wounded pride (at his age, his anxieties had already reduced him to the state of having whims!).	Уязвленное самолюбие подстегивало прихоть Фабрицио (в таком возрасте он поневоле уже обратился к прихотям).
Vanity led him to the theatre; the little girl acted in the most sprightly fashion and amused him; on leaving the theatre, he was in love for an hour.	Тщеславие заставляло его бывать на спектаклях; Мариетта играла очень мило и забавляла его; выйдя из театра, он целый час бывал влюблен в нее.

The Conte returned to Parma on receiving the news that Fabrizio was in real danger; Giletti, who had served as a trooper in that fine regiment the Dragoni Napoleone, spoke seriously of killing him, and was making arrangements for a subsequent flight to Romagna.	Граф вернулся в Парму, получив сведения, что Фабрицио грозит серьезная опасность. Джилетти, некогда служивший солдатом в одном из лучших драгунских полков Наполеона, в самом деле собирался убить Фабрицио и уже принимал меры, чтобы убежать после этого в Романью.
If the reader is very young, he will be scandalised by our admiration for this fine mark of virtue.	Если читатель наш очень молод, его, наверно, возмутит наше восхищение благородством графа.
It was, however, no slight act of heroism on the part of Conte Mosca, his return from Bologna; for, after all, frequently in the morning he presented a worn appearance, and Fabrizio was always so fresh, so serene!	Однако вернуться из Болоньи, чтобы спасти Фабрицио, было своего рода героизмом со стороны графа: по утрам у него нередко бывал весьма поблекший цвет лица, а у соперника его было столько юной свежести, столько беззаботности!
Who would ever have dreamed of reproaching him with the death of Fabrizio, occurring in his absence and from so stupid a cause?	Кто вздумал бы упрекать графа за смерть Фабрицио, случившуюся в его отсутствие и по столь нелепой причине?
But his was one of those rare spirits which make an everlasting remorse out of a generous action which they might have done and did not do; besides, he could not bear the thought of seeing the Duchessa look sad, and by any fault of his.	Но он принадлежал к числу тех редкостных людей, которые вечно будут мучиться угрызениями совести, если они могли совершить великодушный поступок, но уклонились от него; к тому же он не мог перенести мысли, что герцогиня будет грустить да еще по его вине.
He found her, on his arrival, taciturn and gloomy.	Вернувшись, он заметил, что она молчалива и мрачна.
This is what had occurred: the little lady's maid, Cecchina, tormented by remorse and estimating the importance of her crime by the immensity of the sum that she had received for committing it, had fallen ill.	А произошло вот что. Молоденькая горничная Чекина заболела от мучительного раскаяния в своем проступке, о важности которого судила по огромной сумме денег, полученной от графа.
One evening the Duchessa, who was devoted to her, went up to her room.	Герцогиня любила эту девушку и однажды вечером поднялась в комнату больной навестить ее.
The girl could not hold out against this mark of kindness; she dissolved in tears, was for handing over to her mistress all that she still possessed of the money she had received, and finally had the courage to confess to her the questions asked by the Conte and her own replies to them.	Чекина не могла устоять перед этой добротой; заливаясь слезами, она попыталась вернуть своей госпоже все деньги, оставшиеся у нее от полученной платы, и, наконец, набравшись храбрости, рассказала, какие вопросы задавал ей граф и что она отвечала ему.
The Duchessa ran to the lamp, which she blew out, then said to little Cecchina that she forgave her, but on condition that she never uttered a word about this strange episode to anyone in the world.	Г ерцогиня тотчас погасила лампу, затем успокоила Чекину, сказав, что прощает ее, но при условии, что она никогда не скажет никому ни слова об этом странном разговоре.
"The poor Conte," she added in a careless tone, "is afraid of being laughed at; all men are like that."	- Бедняжка граф, - добавила она шутливым тоном, - как и все мужчины, боится попасть в смешное положение.
The Duchessa hastened downstairs to her own apartments.	Герцогиня поспешила вернуться к себе.

No sooner had she shut the door of her bedroom than she burst into tears; there seemed to her something horrible in the idea of her making love to Fabrizio, whom she had seen brought into the world; and yet what else could her behaviour imply?	Лишь только она заперлась в своей спальне, слезы хлынули у нее из глаз. Ей казалось ужасным даже помыслить о возможности любовной связи с Фабрицио, который родился на ее глазах. Но тогда что же означало ее поведение?
This had been the primary cause of the black melancholy in which the Conte found her plunged; on his arrival she suffered fits of impatience with him, and almost with Fabrizio; she would have liked never to set eyes on either of them again; she was contemptuous of the part, ridiculous in her eyes, which Fabrizio was playing with the little Marietta; for the Conte had told her everything, like a true lover, incapable of keeping a secret.	Вот это и было главной причиной мрачной меланхолии, в которой застал ее граф. Когда он приехал, у нее появилась раздражительность против него и даже против Фабрицио, ей хотелось не видеть больше ни того, ни другого; ее возмущало, что Фабрицио играет смешную, по ее мнению, роль при какой-то Мариетте: граф все ей рассказал, ибо, как и все влюбленные, не в силах был хранить тайны от любимой женщины.
She could not grow used to this disaster; her idol had a fault; finally, in a moment of frank friendship, she asked the Conte's advice; this was for him a delicious instant, and a fine reward for the honourable impulse which had made him return to Parma.	Она не могла свыкнуться с таким несчастьем: у ее кумира оказался недостаток; наконец, в минуту дружеской приязни к графу она попросила его совета; это был блаженный миг для него и хорошая награда за благородное чувство, побудившее его вернуться в Парму.
"What could be more simple?" said the Conte, smiling. "Young men want to have every woman they see, and next day they do not give her a thought.	- Чего проще! - воскликнул он смеясь. - Молодые люди жаждут обладать всеми женщинами, а на другой день и не вспоминают о них.
Ought he not to be going to Belgirate, to see the Marchesa del Dongo?	Ведь он, кажется, собирался поехать в Бельджирате повидаться с маркизой?
Very well, let him go.	Ну что ж, пусть едет.
During his absence, I shall request the company of comedians to take their talents elsewhere, I shall pay their travelling expenses; but presently we shall see him in love with the first pretty woman that may happen to come his way: it is in the nature of things, and I should not care to see him act otherwise... . If necessary, get the Marchesa to write to him."	В его отсутствие я попрошу труппу блеснуть своими талантами в другом городе и оплачу ей дорожные расходы. Но вот увидите, он скоро влюбится в другую красотку, которая встретится на его пути; это в порядке вещей, и я, право, не хотел бы видеть его иным... Так вот, если нужно, попросите маркизу вызвать его письмом.
This suggestion, offered with the air of a complete indifference, came as a ray of light to the Duchessa; she was frightened of Giletti.	Эта мысль, подсказанная графом с видом полнейшего равнодушия, была для герцогини просто откровением: она боялась Джилетти.
That evening, the Conte announced, as though by chance, that one of his couriers, on his way to Vienna, would be passing through Milan; three days later Fabrizio received a letter from his mother.	Вечером граф как бы случайно упомянул, что в Вену едет через Милан курьер; три дня спустя Фабрицио получил письмо от матери.
He seemed greatly annoyed at not having yet been able, thanks to Giletti's jealousy, to profit by the excellent intentions, assurance of which little Marietta had conveyed to him through a mammaccia, an old woman who acted as her mother.	Он поехал к ней, весьма досадуя, что не может из-за ревнивца Джилетти воспользоваться благоволением Мариетты, в котором она заверила его через mammacia, то есть старуху, состоявшую при ней в роли маменьки.
Fabrizio found his mother and one of his sisters at Beigirate, a large village in Piedmont, on the right shore of Lake Maggiore; the left shore belongs to the Milanese, and consequently to Austria.	Фабрицио встретился с матерью и одной из своих сестер в Бельджирате - большой пьемонтской деревне, расположенной на правом берегу Лаго-Маджоре; левый берег принадлежал Миланской области и, следовательно, Австрии.

This lake, parallel to the Lake of Como, and also running from north to south, is situated some ten leagues farther to the west.	Это озеро, протянувшееся с севера на юг параллельно Комо, отстоит от него на десять лье к западу.
The mountain air, the majestic and tranquil aspect of this superb lake which recalled to him that other on the shores of which he had spent his childhood, all helped to transform into a tender melancholy Fabrizio's grief, which was akin to anger.	Горный воздух, величавая и спокойная красота этого дивного озера, напоминавшего ему Комо, на берегах которого прошло его детство, - все способствовало тому, что досада Фабрицио, граничившая с гневом, сменилась тихой грустью.
It was with an infinite tenderness that the memory of the Duchessa now presented itself to him; he felt that in separation he was acquiring for her that love which he had never felt for any woman; nothing would have been more painful to him than to be separated from her for ever, and, he being in this frame of mind, if the Duchessa had deigned to have recourse to the slightest coquetry, she could have conquered this heart by-for instance-presenting it with a rival.	С бесконечной нежностью вспоминал он теперь о герцогине, и ему казалось, что вдали от нее он чувствует к ней ту любовь, которой еще не вызывала в нем ни одна женщина; он считал теперь самым тяжким несчастьем навсегда разлучиться с ней, и если б при таком его душевном состоянии герцогиня пожелала прибегнуть хоть к малейшему кокетству, вздумала бы противопоставить ему соперника, она завоевала бы его сердце.
But, far from taking any so decisive a step, it was not without the keenest self-reproach that she found her thoughts constantly following in the young traveller's footsteps.	Однако она не только далека была от подобных решительных действий, но даже корила себя за то, что мыслями постоянно прикована к молодому путешественнику.
She reproached herself for what she still called a fancy, as though it had been something horrible; she redoubled her forethought for and attention to the Conte, who, captivated by such a display of charm, paid no heed to the sane voice of reason which was prescribing a second visit to Bologna.	Она возмущалась своею "прихотью" как называла упорно свое чувство, и видела в нем нечто ужасное. Она усилила внимание и предупредительность к графу, и, очарованный такими милостями, он не послушался голоса рассудка, который предписывал ему вторичное путешествие в Болонью.
The Marchesa del Dongo, busy with preparations for the wedding of her elder daughter, whom she was marrying to a Milanese Duca, could give only three days to her beloved son; never had she found in him so tender an affection.	Маркиза дель Донго, поглощенная приготовлениями к свадьбе своей старшей дочери, которую выдавали за одного миланского герцога, могла уделить горячо любимому сыну только три дня; никогда еще он не проявлял такой нежной привязанности к ней.
Through the cloud of melancholy that was more and more closely enwrapping Fabrizio's heart, an odd and indeed ridiculous idea had presented itself, and he had suddenly decided to adopt it.	Грусть все более и более овладевала душой Фабрицио, и вот ему пришла странная, даже смешная, мысль, и он немедленно ее осуществил.
Dare we say that he wished to consult Priore Blan?s?	Мы едва решаемся сказать, что ему захотелось посоветоваться с аббатом Бланесом.
That excellent old man was totally incapable of understanding the sorrows of a heart torn asunder by boyish passions more or less equal in strength; besides, it would have taken a week to make him gather even a faint impression of all the conflicting interests that Fabrizio had to consider at Parma; but in the thought of consulting him Fabrizio recaptured the freshness of his sensations at the age of sixteen.	Этот славный старик совершенно не способен был понять страдания сердца, раздираемого двумя противоречивыми ребяческими страстями, почти равными по силе; к тому же понадобилась бы целая неделя, чтобы он хоть смутно представил себе все те чуждые ему интересы, с которыми надо было считаться в Парме; но в желании Фабрицио посоветоваться с ним воскресла прежняя свежесть чувств шестнадцатилетнего юноши.

Will it be believed?	Поверят ли нам?
It was not simply as to a man full of wisdom, to an old and devoted friend, that Fabrizio wished to speak to him; the object of this expedition, and the feelings that agitated our hero during the fifty hours that it lasted are so absurd that, doubtless, in the interests of our narrative, it would have been better to suppress them.	Фабрицио хотелось поговорить с ним не только как с человеком мудрым, с преданным другом, -цель поездки нашего героя и чувства, волновавшие его в течение пятидесяти часов, которые она длилась, настолько нелепы, что, несомненно, это повествование выиграло бы, если бы я о них умолчал.
I am afraid that Fabrizio's credulity may make him forfeit the sympathy of the reader; but after all thus it was; why flatter him more than another?	Боюсь, как бы суеверие Фабрицио не лишило его симпатии читателя; но ничего не поделаешь, таков уж он был. Зачем приукрашивать его более, нежели других наших героев?
I have not flattered Conte Mosca, nor the Prince.	Я ведь не приукрасил ни графа Моска, ни принца.
Fabrizo, then, since the whole truth must be told, Fabrizio escorted his mother as far as the port of Laveno, on the left shore of Lake Maggiore, the Austrian shore, where she landed about eight o'clock in the evening. (The lake is regarded as neutral territory, and no passport is required of those who do not set foot on shore.) But scarcely had night fallen when he had himself ferried to this same Austrian shore, and landed in a little wood which juts out into the water.	Итак, Фабрицио - раз уж решено все говорить без утайки - проводил свою мать до порта Лавено, находящегося на левом берегу Лаго-Маджоре - на австрийском берегу, и она высадилась там в восьмом часу вечера. (Озеро считается нейтральной зоной, и у тех, кто не выходит на берег, не спрашивают паспорта.) Но лишь только совсем стемнело, он тоже высадился на австрийский берег, в молодом лесу, подступавшем к самому озеру.
He had hired a sediola, a sort of rustic and fast-moving tilbury, by means of which he was able, at a distance of five hundred yards, to keep up with his mother's carriage; he was disguised as a servant of the casa del Dongo, and none of the many police or customs officials ever thought of asking him for his passport.	Он нанял седиолу - нечто вроде деревенского кабриолета, легкого и быстрого на ходу, -благодаря чему мог следовать за каретой матери на расстоянии пятисот шагов; одет он был в ливрею дома дель Донго, и никому из многочисленных полицейских или таможенных чиновников не пришло бы в голову потребовать у него паспорт.
A quarter of a league before Como, where the Marchesa and her daughter were to stop for the night, he took a path to the left which, making a circuit of the village of Vico, afterwards joined a little road recently made along the extreme edge of the lake.	Не доезжая четверти лье до Комо, где маркиза с дочерью должны были заночевать, он свернул влево, на проселок, который огибает городок Вико и выводит затем на узкую дорогу, недавно проложенную вдоль озера по самому краю берега.
It was midnight, and Fabrizio could count upon not meeting any of the police.	Была уже полночь, и Фабрицио мог рассчитывать, что ему не встретится ни один жандарм.
The trees of the various thickets into which the little road kept continually diving traced the black outline of their foliage against a sky bright with stars but veiled by a slight mist.	Дорога то и дело пересекала небольшие рощицы; листва деревьев черными контурами вырисовывалась в звездном небе, затуманенном легкой дымкой.
Water and sky were of a profound tranquillity.	На воде и в небе все полно было глубокого спокойствия.
Fabrizio's soul could not resist this sublime beauty; he stopped, then sat down on a rock which ran out into the lake, forming almost a little promontory.	Душа Фабрицио не могла противиться величавой красоте природы; он остановился, затем присел на скале, выступавшей в озеро, подобно небольшому мысу.

The universal silence was disturbed only, at regular intervals, by the faint ripple of the lake as it lapped on the shore.	Тишину нарушал только легкий равномерный плеск мелких волн, замиравших у берега.
Fabrizio had an Italian heart; I crave the reader's pardon for him: this defect, which will render him less attractive, consisted mainly in this: he had no vanity, save by fits and starts, and the mere sight of sublime beauty melted him to a tender mood and took from his sorrows their hard and bitter edge.	У Фабрицио была душа истого итальянца, - прошу в этом прощенья за него; он страдал недостатком, который сделает его менее интересным для читателя: тщеславие овладевало им лишь порывами, а величавая красота пейзажа, вызывая в нем умиление, притупляла острые шипы житейских горестей.
Seated on his isolated rock, having no longer any need to be on his guard against the police, protected by the profound night and the vast silence, gentle tears moistened his eyes, and he found there, with little or no effort, the happiest moments that he had tasted for many a day.	Сидя на уединенной скале, где ему не надо было держаться настороже и помнить об агентах полиции, под покровом ночного мрака и глубокой тишины, он почувствовал, как сладостные слезы увлажнили его глаза, и нежданно пережил одно из счастливейших мгновений своей жизни, каких уже давно не знал.
He resolved never to tell the Duchessa any falsehood, and it was because he loved her to adoration at that moment that he vowed to himself never to say to her that he loved her; never would he utter in her hearing the word love, since the passion which bears that name was a stranger to his heart.	Он решил никогда не говорить герцогине лживых слов и, так как в эту минуту любил ее до обожания, поклялся себе никогда не говорить ей, что любит ее, не произносить перед нею слово "любовь", потому что страсть, которую так называют, чужда его сердцу.
In the enthusiasm of generosity and virtue which formed his happiness at that moment, he made the resolution to tell her, at the first opportunity, everything: his heart had never known love.	В порыве великодушных и добродетельных чувств, переполнявших его в эту минуту блаженством, он принял решение при первом же удобном случае открыть ей всю правду: сердце его не знает любви.
Once this courageous plan had been definitely adopted, he felt himself delivered of an enormous burden.	И как только он принял столь мужественное решение, у него стало необыкновенно легко на душе.
"She will perhaps have something to say to me about Marietta; very well, I shall never see my little Marietta again," he assured himself blithely.	"Может быть, она заговорит о Мариетте? Ну что ж, я больше никогда не увижусь с крошкой Мариеттой", - весело успокоил он себя.
The overpowering heat which had prevailed throughout the day was beginning to be tempered by the morning breeze.	Спала удушливая жара, царившая днем; подул прохладный предутренний ветер.
Already dawn was outlining in a faint white glimmer the Alpine peaks that rise to the north and east of Lake Como.	Уже заря обвела бледным светом острые вершины Альп, вздымающиеся к северу и к востоку от озера Комо.
Their massive shapes, bleached by their covering of snow, even in the month of June, stand out against the pellucid azure of a sky which at those immense altitudes is always pure.	Эти исполины, убеленные снегами даже в июне, четко выделяются на светлой лазури неба, всегда чистого в беспредельной вышине.
A spur of the Alps stretching southwards into smiling Italy separates the sloping shores of Lake Como from those of the Lake of Garda.	Один из отрогов Альп, протянувшись на юг, в благодатную Италию, отделяет Комо от озера Гарда.

Fabrizio followed with his eye all the branches of these sublime mountains, the dawn as it grew brighter came to mark the valleys that divide them, gilding the faint mist which rose from the gorges beneath.	Фабрицио окинул взглядам все кряжи этих могучих гор; заря, разгораясь, обозначила между ними долины, пронизала легкий туман, поднимавшийся из глубоких ущелий.
Some minutes since, Fabrizio had taken the road again; he passed the hill that forms the peninsula of Burini, and at length there met his gaze that campanile of the village of Grianta in which he had so often made observations of the stars with Priore Blan?s.	Некоторое время Фабрицио уже шел по дороге; он миновал холм, образующий полуостров Дурини, и, наконец, перед глазами его появилась гриантская колокольня, на которой он так часто наблюдал звезды вместе с аббатом Бланесом.
"What bounds were there to my ignorance in those days? I could not understand," he reminded himself, "even the ridiculous Latin of those treatises on astrology which my master used to pore over, and I think I respected them chiefly because, understanding only a few words here and there, my imagination stepped in to give them a meaning, and the most romantic sense imaginable."	"Каким невеждой я был тогда, - подумал он. - Я не понимал даже смешную латынь тех трактатов по астрологии, которые листал мой учитель, и, право, относился к ним с почтением именно потому, что мне понятны были лишь отдельные слова и воображение мое придавало им смысл самый романтический".
Gradually his thoughts entered another channel.	Постепенно его мысли приняли другое направление.
"May not there be something genuine in this science?	"А есть ли что-нибудь верное в этой науке?
Why should it be different from the rest?	Чем она отличается от других наук?
A certain number of imbeciles and quick-witted persons agree among themselves that they know (shall we say) Mexican; they impose themselves with this qualification upon society which respects them and governments which pay them.	Вот, например, некоторое количество дураков и ловких людей сговариваются между собой, будто они знают "мексиканский язык"; это придает им вес, общество их почитает, а правительство им платит.
Favours are showered upon them precisely because they have no real intelligence, and authority need not fear their raising the populace and creating an atmosphere of rant by the aid of generous sentiments!	Их осыпают почестями именно за то, что ума у них нет и властям нечего опасаться, как бы они не подняли народы на восстание и высоким, благородным пафосом не пробудили энтузиазма.
For instance, Father Bari, to whom Ernesto IV has just awarded a pension of 4,000 francs and the Cross of his Order for having restored nineteen liries of a Greek dithyramb!	Взять хотя бы отца Бари, которому Эрнесто IV недавно назначил пенсию в четыре тысячи франков и дал самый важный свой орден за то, что он восстановил девятнадцать стихов какого-то греческого дифирамба!..
"But, Great God, have I indeed the right to find such things ridiculous?	Но боже мой! Разве я имею право признавать нелепыми подобные порядки?
Is it for me to complain?" he asked himself, suddenly, stopping short in the road, "has not that same Cross just been given to my governor at Naples?"	Мне ли на них роптать? - подумал он, остановившись вдруг. - Ведь моему наставнику в Неаполе пожаловали такой же самый орден".
Fabrizio was conscious of a feeling of intense disgust; the fine enthusiasm for virtue which had just been making his heart beat high changed into the vile pleasure of having a good share in the spoils of a robbery.	Чувство неловкости охватило Фабрицио; прекрасный порыв добродетели, от которого билось его сердце, сменился низким удовольствием вора, получившего свою долю краденого.

"After all," he said to himself at length, with the lustreless eyes of a man who is dissatisfied with himself, "since my birth gives me the right to profit by these abuses, it would be a signal piece of folly on my part not to take my share, but I must never let myself denounce them in public."	"Ну что же? - сказал он себе, наконец, и глаза его померкли, ибо он был недоволен собой. - Раз мое происхождение дает мне право пользоваться этими злоупотреблениями, было бы неслыханной глупостью не брать своей доли. Но тогда уже нельзя позволять себе бичевать их публично".
This reasoning was by no means unsound; but Fabrizio had fallen a long way from that elevation of sublime happiness to which he had found himself transported an hour earlier.	Эти рассуждения не лишены были основательности, а все же Фабрицио упал с высот чистого счастья, на которые вознесся час тому назад.
The thought of privilege had withered that plant, always so delicate, which we name happiness.	Мысль о привилегиях иссушила то хрупкое, нежное растение, которое зовется счастьем.
"If we are not to believe in astrology," he went on, seeking to calm himself; "if this science is, like three quarters of the sciences that are not mathematical, a collection of enthusiastic simpletons and adroit hypocrites paid by the masters they serve, how does it come about that I think so often and with emotion of this fatal circumstance: I did make my escape from the prison at B--, but in the uniform and with the marching orders of a soldier who had been flung into prison with good cause?"	"Но если нельзя верить астрологии, - думал он, стараясь отвлечься от неприятных мыслей, - если эта наука, так же как и три четверти наук не математических, всего-навсего изобретение восторженных глупцов и ловких мошенников, оплачиваемых теми, кому они служат, почему же я так часто и с таким волнением думаю об одном зловещем обстоятельстве? Ведь когда-то я вышел из Б-ой тюрьмы в одежде и с подорожной солдата, брошенного в тюрьму по совершенно справедливым причинам".
Fabrizio's reasoning could never succeed in penetrating farther; he went a hundred ways round the difficulty without managing to surmount it.	Но тут рассуждения Фабрицио упирались в стену, - сто раз он всячески подходил к затруднению и не мог его преодолеть.
He was too young still; in his moments of leisure, his mind devoted itself with rapture to enjoying the sensations produced by the romantic circumstances with which his imagination was always ready to supply him.	Он был еще слишком молод: в минуты досуга душа его с восторгом впивала впечатления от романтических обстоятельств, которые его фантазия услужливо находила для него.
He was far from employing his time in studying with patience the actual details of things in order to discover their causes.	Он еще совсем не умел терпеливо разбираться в подлинных особенностях жизненных явлений и разгадывать таким образом их причины.
Reality still seemed to him flat and muddy; I can understand a person's not caring to look at it, but then he ought not to argue about it.	Действительность еще казалась ему низменной и грязной. Я понимаю, что не всякий любит приглядываться к действительности, но тогда не надо и рассуждать о ней.
Above all, he ought not to fashion objections out of the scattered fragments of his ignorance.	И в особенности не следует спорить с нею, черпая аргументы в своем невежестве.
Thus it was that, though not lacking in brains, Fabrizio could not manage to see that his half-belief in omens was for him a religion, a profound impression received at his entering upon life.	Так и Фабрицио, юноша неглупый, все же не видел, что эта полувера в предзнаменования была для него религией, глубоким впечатлением, полученным на пороге жизни.
To think of this belief was to feel, it was a happiness.	Вспоминать об этих верованиях, значило для него чувствовать, быть счастливым.
And he set himself resolutely to discover how this could be a proved, a real science, in the same category as geometry, for example.	И он упрямо старался разрешить вопрос, можно ли их превратить в науку, в настоящую науку, "располагающую доказательствами", вроде, например, геометрии.

He searched his memory strenuously for all the instances in which omens observed by him had not been followed by the auspicious or inauspicious events which they seemed to herald.	Он добросовестно перебирал в памяти все случаи, когда вслед за "предзнаменованиями", замеченными им, не произошло тех счастливых или несчастных событий, которые они как будто предрекали.
But all this time, while he believed himself to be following a line of reasoning and marching towards the truth, his attention kept coming joyfully to rest on the memory of the occasions on which the foreboding had been amply followed by the happy or unhappy accident which it had seemed to him to predict, and his heart was filled with respect and melted; and he would have felt an invincible repugnance for the person who denied the value of omens, especially if in doing so he had had recourse to irony.	Но, воображая, что он мыслит логически и стремится к истине, он с радостью останавливался на воспоминаниях о тех случаях, когда вслед за "предзнаменованием" явно следовали счастливые или несчастные события, которые оно, казалось ему, предвещало, и это наполняло его душу почтительным умилением. Он почувствовал бы непреодолимую ненависть к человеку, не верившему в предзнаменования, особенно если этот человек стал бы говорить о них с иронией.
Fabrizio walked on without noticing the distance he was covering, and had reached this point in his vain reasonings when, raising his head, he saw the wall of his father's garden.	Фабрицио так увлекся своими беспомощными рассуждениями, что шел, не замечая пройденного расстояния, и вдруг, подняв голову, увидел стену, огораживавшую отцовский сад.
This wall, which supported a fine terrace, rose to a height of more than forty feet above the road, on its right.	Стена эта высотою в сорок футов тянулась справа от дороги и поддерживала прекрасную террасу.
A cornice of wrought stone along the highest part, next to the balustrade, gave it a monumental air.	Карниз из тесаного камня, выступавший ниже балюстрады, придавал ей монументальность.
"It is not bad," Fabrizio said to himself dispassionately, "it is good architecture, a little in the Roman style"; he applied to it his recently acquired knowledge of antiquities. Then he turned his head away in disgust; his father's severities, and especially the denunciation of himself by his brother Ascanio on his return from his wanderings in France, came back to his mind.	"Недурно, - холодно сказал про себя Фабрицио. -Красивая архитектура, почти в римском стиле". (Он применил свои недавние познания в античности.) И тут же с гадливостью отвернулся: ему вспомнилась суровость отца, а главное -донос брата Асканьо накануне его возвращения из Франции.
"That unnatural denunciation was the origin of my present existence; I may detest, I may despise it; when all is said and done, it has altered my destiny.	"Этот противоестественный донос брата положил начало моей теперешней жизни; я могу ненавидеть, презирать Асканьо, но именно он изменил мою судьбу.
What would have become of me once I had been packed off to Novara, and my presence barely tolerated in the house of my father's agent, if my aunt had not made love to a powerful Minister? If the said aunt had happened to possess merely a dry, conventional heart instead of that tender and passionate heart which loves me with a sort of enthusiasm that astonishes me?	В Новаре, куда меня выслали, отцовский управитель едва терпел меня, и что сталось бы со мной, если б возлюбленный моей тетушки не был всесильным министром и если б у нее самое оказалась черствая и низкая, а не пылкая и нежная душа, если б она не любила меня с непостижимой для меня восторженностью.
Where should I be now if the Duchessa had had the heart of her brother the Marchese del Dongo?"	Да, что сталось бы со мною, будь у герцогини такая же душа, как у ее брата, маркиза дель Донго?"
Oppressed by these cruel memories, Fabrizio began now to walk with an uncertain step; he came to the edge of the moat immediately opposite the magnificent fa?ade of the castle.	Подавленный тяжелыми воспоминаниями, Фабрицио шел уже менее уверенной поступью; наконец, он очутился около рва, как раз перед великолепным фасадом замка.

Scarcely did he cast a glance at that great building, blackened by tune.	Но Фабрицио едва взглянул на это огромное, почерневшее от времени здание.
The noble language of architecture left him unmoved, the memory of his brother and father stopped his heart to every sensation of beauty, he was attentive only to the necessity of keeping on his guard in the presence of hypocritical and dangerous enemies.	Он остался равнодушен к благородному языку древнего зодчества, - воспоминания об отце и брате замкнули его душу для всякого восприятия красоты. Все внимание его было сосредоточено на том, что надо быть начеку близ этих лицемерных и опасных врагов.
He looked for an instant, but with a marked disgust, at the little window of the bedroom which he had occupied until 1815 on the third storey.	Правда, он посмотрел минуту, но с явным отвращением, на одно окно в четвертом этаже -окно его комнаты, где он прожил несколько лет до 1815 года.
His father's character had robbed of all charm the memory of his early childhood.	Характер отца отнял всю прелесть воспоминаний о днях детства:
"I have not set foot in it," he thought, "since the 7th of March, at eight o'clock in the evening.	"Я расстался со своей комнатой седьмого марта, в восемь часов вечера.
I left it to go and get the passport from Vasi, and next morning my fear of spies made me hasten my departure.	Я тогда отправился к Вази попросить его паспорт, а на следующий день поспешил уехать, опасаясь шпионов.
When I passed through again after my visit to France, I had not time to go upstairs, even to look at my prints again, and that thanks to my brother's denouncing me."	Когда я приезжал сюда, вернувшись из Франции, я не мог побывать в ней хотя бы для того, чтобы взглянуть на свои гравюры, и все из-за доноса моего братца".
Fabrizio turned away his head in horror.	Фабрицио с содроганием отвернулся.
"Priore Blan?s is eighty-three at the very least," he said sorrowfully to himself; "he hardly ever comes to the castle now, from what my sister tells me; the infirmities of old age have had their effect on him.	"Аббату Бланесу уже восемьдесят три года, -печально подумал он. - Старик теперь почти не бывает в замке, как говорит сестра: недуги старости сломили его.
That heart, once so strong and noble, is frozen by age.	Мужественное и благородное сердце остыло с возрастом.
Heaven knows how long it is since he last went up to his campanile!	Наверно, он уже бог знает сколько времени не поднимался на колокольню.
I shall hide myself in the cellar, under the vats or under the wine-press, until he is awake; I shall not go in and disturb the good old man in his sleep; probably he will have forgotten my face, even; six years mean a great deal at his age!	Я спрячусь в его подвале за чанами или за прессом для винограда, подожду, когда он проснется, я не стану тревожить сон доброго моего старика. Он, должно быть, позабыл даже мои черты. Шесть лет! Это долгий срок в старости!
I shall find only the tomb of a friend!	Я увижу лишь руины прежнего своего друга.
And it is really childish of me," he added, "to have come here to provoke the disgust that the sight of my father's castle gives me."	Право, это настоящее ребячество: явиться сюда, когда отцовский замок вызывает у меня такое отвращение!"
Fabrizio now came to the little piazza in front of the church; it was with an astonishment bordering on delirium that he saw, on the second stage of the ancient campanile, the long and narrow window lighted by the little lantern of Priore Blan?s.	Фабрицио вышел на маленькую площадь перед церковью; с удивлением, почти не веря своим глазам, увидел он, что узкое высокое окно в третьем ярусе древней колокольни освещено фонариком отца Бланеса.

The Priore was in the habit of leaving it there when he climbed to the cage of planks which formed his observatory, so that the light should not prevent him from reading the face of his plain sphere.	Поднимаясь в дощатую клетку, служившую ему обсерваторией, старик обычно ставил этот фонарик на подоконник, чтобы свет не мешал читать планисферу.
This chart of the heavens was stretched over a great jar of terracotta which had originally belonged to one of the orange-trees at the castle.	Эта карта звездного неба была натянута на большой глиняный горшок, в котором когда-то росло апельсиновое дерево перед замком.
In the opening, at the bottom of the jar, burned the tiniest of lamps, the smoke of which was carried away from the jar through a little tin pipe, and the shadow of the pipe indicated the north on the chart.	В отверстие на дне горшка вставлялась крошечная зажженная лампочка, дым от нее выходил через узкую жестяную трубку, и тень от трубки указывала на карте север.
All these memories of things so simple in themselves deluged Fabrizio's heart with emotions and filled him with happiness.	Воспоминания о всех этих убогих приспособлениях затопили волнением и счастьем душу Фабрицио.
Almost without thinking, he put his hands to his lips and gave the little, short, low whistle which had formerly been the signal for his admission.	Почти бессознательно он приложил ко рту ладони и подал сигнал - короткий и негромкий свист, каким обычно просил впустить его на колокольню.
At once he heard several tugs given to the cord which, from the observatory above, opened the latch of the campanile door.	Тотчас же он услышал, как несколько раз с вышки обсерватории дернули веревку, чтобы поднять щеколду, запиравшую входную дверь.
He dashed headlong up the staircase, moved to a transport of excitement; he found the Priore in his wooden armchair in his accustomed place; his eye was fixed on the little glass of a mura] quadrant.	Фабрицио стремглав, не помня себя от волнения, взбежал по ступенькам. Аббат сидел на обычном своем месте в деревянном кресле и, прищурив один глаз, смотрел в подзорную трубу со стенным квадрантом.
With his left hand the Priore made a sign to Fabrizio not to interrupt him in his observation; a moment later, he wrote down a figure upon a playing card, then, turning round in his chair, opened his arms to our hero, who flung himself into them, dissolved in tears.	Левой рукой он сделал Фабрицио знак, чтобы тот не прерывал его наблюдений, через минуту он записал какую-то цифру на игральную карту, затем повернулся в кресле, открыл объятия, и наш герой бросился в них, заливаясь слезами.
Priore Blan?s was his true father.	Аббат Бланес был для него настоящим отцом.
"I expected you," said Blan?s, after the first warm words of affection.	- Я ждал тебя, - сказал Бланес после первых нежных излияний.
Was the Priore speaking in his character as a diviner, or, indeed, as he often thought of Fabrizio, had some astrological sign, by pure chance, announced to him the young man's return?	Что это значит? Играл ли аббат роль ученого звездочета или действительно оттого, что он часто думал о Фабрицио, какой-нибудь астрологический знак по чистой случайности возвестил ему это свидание.
"This means that my death is at hand," said Priore Blan?s.	- Вот и смерть моя пришла, - сказал аббат Бланес.
"What!" cried Fabrizio, quite overcome.	- Почему? - испуганно воскликнул Фабрицио.

"Yes," the Priore went on in a serious but by no means sad tone: "five months and a half, or six months and a half after I have seen you again, my life having found its full complement of happiness will be extinguished Come face al mancar dell'alimento" (as the little lamp is when its oil runs dry).	- Ну да, - сказал аббат серьезным, но вовсе не печальным тоном. - Я свиделся с тобой, и теперь через пять с половиной или через шесть с половиной месяцев жизнь моя, достигшая предела счастья, угаснет, come face al mancar dell'alimento (как светильник, когда иссякнет в нем масло).
"Before the supreme moment, I shall probably pass a month or two without speaking, after which I shall be received into Our Father's Bosom; provided always that He finds that I have performed my duty in the post in which He has placed me as a sentinel.	До смертного своего часа я, вероятно, проведу один или два месяца в молчании, а после этого буду принят в лоно отца небесного, если только он найдет, что я выполнил свой долг на том посту, где он повелел мне стоять на страже.
"But you, you are worn out with exhaustion, your emotion makes you ready for sleep.	Ты изнемог от усталости и волнения, тебя клонит ко сну.
Since I began to expect you, I have hidden a loaf of bread and a bottle of brandy for you in the great chest which holds my instruments.	С тех пор как я поджидаю тебя, у меня всегда хранятся в большом ящике для инструментов хлеб и бутылка водки.
Give yourself that sustenance, and try to collect enough strength to listen to me for a few moments longer.	Подкрепись, постарайся набраться сил, чтобы послушать меня еще несколько минут.
It lies in my power to tell you a number of things before night shall have given place altogether to days; at present I see them a great deal more distinctly than perhaps I shall see them to-morrow.	В моей власти сказать тебе многое, но лишь до той поры, пока ночную тьму еще не сменит день; сейчас я вижу будущее яснее, чем, может быть, увижу его завтра.
For, my child, we are at all times frail vessels, and we must always take that frailty into account.	Все мы слабы, дитя мое, и эту слабость следует всегда принимать в расчет.
To-morrow, it may be, the old man, the earthly man in me will be occupied with preparations for my death, and to-morrow evening at nine o'clock, you will have to leave me."	Может быть, завтра старый человек, земной человек занят будет мыслями о близкой своей кончине, а ведь в девять часов вечера нам надо с тобой расстаться.
Fabrizio having obeyed him in silence, as was his custom:	Фабрицио, как обычно, молча повиновался ему.
"Then, it is true," the old man went on, "that when you tried to see Waterloo you found nothing at first but a prison?"	- Итак, - заговорил старик, - это правда, что, когда ты пытался достигнуть Ватерлоо, то вначале попал в темницу?
"Yes, Father," replied Fabrizio in amazement.	- Да, отец мой, - удивленно ответил Фабрицио.
"Well, that was a rare piece of good fortune, for, warned by my voice, your soul can prepare itself for another prison, far different in its austerity, far more terrible!	- Ну, что ж, это редкое счастье, ибо теперь ты будешь предупрежден моим предсказанием, и твоя душа может подготовиться к другой темнице, куда более суровой и страшной.
Probably you will escape from it only by a crime; but, thanks be to heaven, that crime will not have been committed by you.	Вероятно, ты выйдешь из нее лишь с помощью преступления. Но, по милости господней, не ты совершишь это преступление.

Never fall into crime, however violently you may be tempted; I seem to see that it will be a question of killing an innocent man, who, without knowing it, usurps your rights; if you resist the violent temptation which will seem to be justified by the laws of honour, your life will be most happy in the eyes of men ... and reasonably happy in the eyes of the sage," he added after a moment's reflexion; "you will die like me, my son, sitting upon a wooden seat, far from all luxury and having seen the hollowness of luxury, and like me not having to reproach yourself with any grave sin.	Никогда не совершай преступления, как бы сильно оно ни искушало тебя. Мне кажется, что замышлено будет убить неповинного человека, который, сам того не ведая, присвоит себе твои права. Если ты преодолеешь жестокий соблазн и не совершишь убийства, хотя оно будет казаться оправданным законами чести, жизнь твоя будет очень счастливой в глазах людей... да и в глазах мудреца довольно счастливой, - добавил он после краткого раздумья. - Ты умрешь, как и я, сын мой, сидя в деревянном кресле, вдали от всякой роскоши и отвратившись от роскоши, и, как у меня, не будет на твоей душе тяжких грехов.
"And now, the discussion of your future state is at an end between us, I could add nothing of any importance.	Теперь речь о твоем будущем покончена меж нами, я не могу добавить к сказанному ничего значительного.
It is in vain that I have tried to see how long this imprisonment is to last; is it to be for six months, a year, ten years?	Напрасно я старался увидеть, сколько продлится твое заточение - полгода, год или десять лет.
I have been able to discover nothing; apparently I have made some error, and heaven has wished to punish me by the distress of this uncertainty.	Я ничего не мог открыть. Должно быть, я совершил какую-то ошибку, и небу угодно было покарать меня прискорбной неуверенностью.
I have seen only that after your prison, but I do not know whether it is to be at the actual moment of your leaving it, there will be what I call a crime; but, fortunately, I believe I can be sure that it will not be committed by you.	Я увидел только, что после темницы, а может быть, как раз тогда, когда ты будешь выходить из нее, произойдет то, что я называю преступлением, - к счастью, я уверен, что оно не тобою будет совершено.
If you are weak enough to involve yourself in this crime, all the rest of my calculations becomes simply one long error.	Но если ты проявишь слабость и примешь в нем участие, все остальные мои вычисления - только длинный ряд ошибок.
Then you will not die with peace in your soul, on a wooden seat and clad in white."	Тогда ты не умрешь в деревянном кресле, облекшись в белые одежды и обретя мир душевный.
As he said these words, Priore Blan?s attempted to rise; it was then that Fabrizio noticed the ravages of time; it took him nearly a minute to get upon his feet and to turn towards Fabrizio.	Г оворя эти слова, аббат Бланес хотел подняться с кресла, и тут Фабрицио заметил, как он одряхлел: ему понадобилась почти минута, чтобы встать на ноги и повернуться к Фабрицио.
Our hero allowed him to do this, standing motionless and silent.	А Фабрицио стоял молча, неподвижно, не решаясь ему помочь.
The Priore flung himself into his arms again and again; he embraced him with extreme affection.	Аббат обнял его и несколько раз поцеловал, с глубокой нежностью прижимая к себе.
After which he went on, with all the gaiety of the old days:	Затем сказал ему с веселостью прежних лет:
"Try to make a place for yourself among all my instruments where you can sleep with some comfort; take my furs; you will find several of great value which the Duchessa Sanseverina sent me four years ago.	- Постарайся получше устроиться среди моих инструментов и поспи немного. Возьми мои шубы; у меня их несколько, и все дорогие, -герцогиня Сансеверина мне прислала их четыре года назад.

She asked me for a forecast of your fate, which I took care not to give her, while keeping her furs and her fine quadrant.	Она попросила у меня гороскоп о твоем будущем, я гороскопа ей не послал, а подарок ее - шубы и вот этот прекрасный квадрант - оставил себе.
Every announcement of the future is a breach of the rule, and contains this danger, that it may alter the event, in which case the whole science falls to the ground, like a child's card-castle; and besides, there were things that it was hard to say to that Duchessa who is always so charming.	Всякое предсказание будущего является опасным вмешательством, оно может изменить предсказанные события, и в таком случае наука рушится, как детский карточный домик; к тому же герцогиня все такая же милая, а пришлось бы жестоко огорчить ее.
But let me warn you, do not be startled in your sleep by the bells, which will make a terrible din in your ear when the men come to ring for the seven o'clock mass; later on, in the stage below, they will set the big campanarie going, which shakes all my instruments.	Да кстати, не испугайся во сне: в семь часов будут звонить к ранней обедне, и над самым твоим ухом затрезвонят колокола. А попозже в нижнем ярусе ударят в большой колокол, - когда он загудит, у меня тут трясутся все инструменты.
To-day is the feast of San Giovila, Martyr and Soldier.	Нынче праздник святого Джиовиты, мученика и воина.
As you know, the little village of Grianta has the same patron as the great city of Brescia, which, by the way, led to a most amusing mistake on the part of my illustrious master, Giacomo Marini of Ravenna.	Ты ведь знаешь, у нашей деревни Грианты тот же покровитель, что и у большого города Брешии, и это, к слову сказать, ввело в забавное заблуждение моего знаменитого учителя Джакопо Марини из Равенны.
More than once he announced to me that I should have quite a fine career in the church; he believed that I was to be the curate of the magnificent church of San Giovila, at Brescia; I have been the curate of a little village of seven hundred and fifty chimneys!	Несколько раз он предсказывал мне, что я преуспею на духовном поприще. Он уверял, что я буду настоятелем великолепной церкви Джиовиты в Брешии, в большом городе, а я всю жизнь был приходским священником в Грианте, где только семьсот пятьдесят дворов.
But all has been for the best.	Но все к лучшему!
I have seen, and not ten years ago, that if I had been curate at Brescia, my destiny would have been to be cast into prison on a hill in Moravia, the Spielberg.	Девять лет назад я узнал, что, будь я настоятелем храма в Брешии, мне выпала бы участь томиться в тюрьме Шпильберг, что стоит на одном из холмов Моравии.
To-morrow I shall bring you all manner of delicacies pilfered from the great dinner which I am giving to all the clergy of the district who are coming to sing at my high mass.	Завтра я принесу тебе всяких тонких кушаний, украденных от пышного обеда, которым я потчую всех окрестных священников, приезжающих служить со мною торжественную мессу.
I shall leave them down below, but do not make any attempt to see me, do not come down to take possession of the good things until you have heard me go out again.	Я принесу и поставлю эти блюда внизу, но ты не вздумай увидеться там со мною, - сойди и возьми эти вкусные яства, только когда услышишь, что я уже ушел.
You must not see me again by daylight, and as the sun sets to-morrow at twenty-seven minutes past seven, I shall not come up to embrace you until about eight, and it is necessary that you depart while the hours are still numbered by nine, that is to say before the clock has struck ten.	Тебе не следует видеться со мною днем, и ты должен уйти, когда часам еще ведется счет от девяти, иначе говоря, пока не пробило десять. Солнце закатится завтра в семь часов двадцать семь минут, и лишь около восьми часов я приду обнять тебя.
Take care that you are not seen in the windows of the campanile: the police have your description, and they are to some extent under the orders of your brother, who is a famous tyrant.	Берегись! Как бы не увидели тебя в окна колокольни! Твои приметы уже известны жандармам, а они состоят, так сказать, под началом твоего брата, заядлого тирана.

The Marchese del Dongo is growing feeble," added Blan?s with a sorrowful air, "and if he were to see you again, perhaps he would let something pass to you, from hand to hand.	Маркиз дель Донго слабеет, - добавил Бланес с печальным видом, - и если бы он увиделся с тобою наедине, то, может быть, дал бы тебе сколько-нибудь денег из рук в руки.
But such benefits, tainted with deceit, do not become a man like yourself, whose strength will lie one day in his conscience.	Но щедроты, запятнанные обманом, не к лицу такому человеку, как ты, ибо когда-нибудь ты будешь силен чистой совестью.
The Marchese abhors his son Ascanio, and it is on that son that the five or six millions that he possesses will devolve.	Маркиз ненавидит своего сына Асканьо, но именно этому сыну достанется все его состояние -пять или шесть миллионов.
That is justice.	Такова справедливость.
You, at his death, will have a pension of 4,000 francs, and fifty ells of black cloth for your servants' mourning."	Ты же после смерти отца получишь пенсию в четыре тысячи франков и пятьдесят локтей черного сукна на траурное платье для твоих слуг.
Chapter 9	9
Fabrizio's soul was exalted by the old man's speech, by his own keen attention to it, and by his extreme exhaustion. He had great difficulty in getting to sleep, and his slumber was disturbed by dreams, presages perhaps of the future; in the morning, at ten o'clock, he was awakened by the whole belfry's beginning to shake; an alarming noise seemed to come from outside.	Речи старика, напряженное внимание к ним и крайняя усталость привели Фабрицио в нервное возбуждение; он заснул с трудом, и сон его тревожили видения, быть может предвещавшие будущее. Утром, в десять часов, его разбудил страшный грохот, сотрясавший колокольню, но как будто раздававшийся за ее стенами.
He rose in bewilderment and at first imagined that the end of the world had come; then he thought that he was in prison; it took him some time to recognise the sound of the big bell, which forty peasants were setting in motion in honour of the great San Giovila; ten would have been enough.	Фабрицио вскочил, решив спросонья, что настало светопреставленье, а затем - что он в тюрьме; не сразу узнал он громовой гул большого колокола, звонившего в честь великомученика Джиовиты; сорок крестьян раскачивали веревками язык этого колокола, хотя достаточно было бы и десяти человек.
Fabrizio looked for a convenient place from which to see without being seen; he discovered that from this great height his gaze swept the gardens, and even the inner courtyard of his father's castle.	Фабрицио отыскал удобное место, откуда он мог все видеть, оставаясь скрытым от чужих глаз. Он заметил, что с такой большой высоты хорошо видны сады и даже внутренний двор отцовского замка.
He had forgotten this.	Он совсем забыл об отце.
The idea of that father arriving at the ultimate bourne of life altered all his feelings.	Но мысль, что жизнь этого человека приходит к концу, изменила теперь его сыновние чувства.
He could even make out the sparrows that were hopping in search of crumbs upon the wide balcony of the dining-room.	Фабрицио ясно различал даже воробьев, клевавших крошки хлеба на большом балконе перед столовой.
"They are the descendants of the ones I used to tame long ago," he said to himself.	"Наверно, потомки тех воробьев, которых я когда-то приручил", - подумал он.

This balcony, like every balcony in the mansion, was decorated with a large number of orange-trees in earthenware tubs, of different sizes: this sight melted his heart; the view of that inner courtyard thus decorated, with its sharply defined shadows outlined by a radiant sun, was truly majestic.	Балкон, как и все остальные балконы в замке, был уставлен апельсиновыми деревьями в глиняных горшках - больших и поменьше. Эта картина умилила его, а весь внутренний двор, украшенный узором из четких, резко очерченных теней и ярких солнечных бликов, представлял собой величественное зрелище.
The thought of his father's failing health came back to his mind.	Снова Фабрицио вспомнилось, что отец дряхлеет.
"But it is really singular," he said to himself, "my father is only thirty-five years older than I am; thirty-five and twenty-three make only fifty-eight!"	"Но как это странно! - подумал он. - Отец старше меня на тридцать пять лет; тридцать пять да двадцать три - значит ему только пятьдесят восемь лет!"
His eyes, fixed on the windows of the bedroom of that stern man who had never loved him, filled with tears.	Фабрицио стал смотреть на окна спальни этого сурового человека, никогда не любившего его, и на глазах у него выступили слезы.
He shivered, and a sudden chill ran through his veins when he thought he saw his father crossing a terrace planted with orange-trees which was on a level with his room; but it was only one of the servants.	Вдруг он вздрогнул, мороз пробежал у него по коже, - ему показалось, что из дверей спальни вышел отец и идет по террасе, уставленной апельсиновыми деревцами. Нет, это был камердинер.
Close underneath the campanile a number of girls dressed in white and split up into different bands were occupied in tracing patterns with red, blue and yellow flowers on the pavement of the streets through which the procession was to pass.	Но вот внизу, у колокольни, целая толпа девушек в белых платьях, разделившись на кучки, принялась убирать узорами из красных, желтых и голубых цветов улицы, по которым должна была пройти церковная процессия.
But there was a spectacle which spoke with a more living voice to Fabrizio's souname = "note" from the campanile his gaze shot down to the two branches of the lake, at a distance of several leagues, and this sublime view soon made him forget all the others; it awakened in him the most lofty sentiments.	Затем внимание Фабрицио привлекло другое зрелище, больше говорившее его сердцу: с колокольни видны были оба рукава озера на протяжении нескольких лье, и эта чудесная картина вскоре заставила его позабыть все остальное, пробудив в нем чувства самые высокие.
All the memories of his childhood came crowding to besiege his mind; and this day which he spent imprisoned in a belfry was perhaps one of the happiest days of his life.	Нахлынули воспоминания детства, и этот день, проведенный им взаперти на вышке колокольни, оказался одним из счастливейших дней его жизни.
Happiness carried him to an exaltation of mind quite foreign to his nature; he considered the incidents of life, he, still so young, as if already he had arrived at its farthest goal.	Счастье вознесло его на высоту мыслей, мало свойственную его характеру; в расцвете молодости он созерцал все события своей жизни, как будто уже подошел к последнему ее пределу.
"I must admit that, since I came to Parma," he said to himself at length after several hours of delicious musings, "I have known no tranquil and perfect joy such as I used to find at Naples in galloping over the roads of Vomero or pacing the shores of Miseno.	"Надо сознаться, - заключил он после нескольких часов сладостного раздумья, - надо сознаться, что со времени моего приезда в Парму я ни разу не изведал той спокойной, ничем не омраченной радости, какой наслаждался в Неаполе, когда скакал на коне по дорогам Вомеро или бродил по берегам Мизены.

All the complicated interests of that nasty little court have made me nasty also... . I even believe that it would be a sorry happiness for me to humiliate my enemies if I had any; but I have no enemy... . Stop a moment!" he suddenly interjected, "I have got an enemy, Giletti... .	Все эти запутанные интриги злобного придворного мирка сделали злым и меня... А между тем мне не доставляет никакого удовольствия ненавидеть, и даже, думается мне нерадостно было бы унижать врагов, если б они у меня оказались. Впрочем, у меня нет врагов... Нет, стой!.. - вдруг спохватился он. - А Джилетти? Значит, у меня есть враг.
And here is a curious thing," he said to himself, "the pleasure that I should feel in seeing such an ugly fellow go to all the devils in hell has survived the very slight fancy that I had for little Marietta... . She does not come within a mile of the Duchessa d'A--, to whom I was obliged to make love at Naples, after I had told her that I was in love with her.	И что за странность! - удивился он. -Удовольствие отправить этого урода ко всем чертям, наверное, оказалось бы более живучим, чем моя склонность к хорошенькой Мариетте... Мариетта не многим лучше герцогини д'А***, которую я должен был любить в Неаполе, после того как сказал ей, что влюблен в нее.
Good God, how bored I have been during the long assignations which that fair Duchessa used to accord me; never anything like that in the tumbledown bedroom, serving as a kitchen as well, in which little Marietta received me twice, and for two minutes on each occasion.	Боже мой, как часто я томился скукой в часы тех долгих свиданий, какими удостаивала меня красавица герцогиня. Однако я совсем не скучал в убогой комнатке, служившей вместе с тем и кухней, где меня дважды принимала Мариетта, и оба раза всего на две минутки.
"Oh, good God, what on earth can those people have to eat?	Но, господи боже, что только едят эти люди!
They make one pity them! ... I ought to have settled on her and the mammaccia a pension of three beefsteaks, payable daily... .	Просто жалко смотреть! Мне следовало бы назначить ей самой и mammacia пенсию - из трех бифштексов ежедневно.
Little Marietta," he went on, "used to distract me from the evil thoughts which the proximity of that court put in my mind.	Милая Мариетта, - добавил он, - она отвлекала меня от злых мыслей, которые привил мне пармский двор.
"I should perhaps have done well to adopt the caff? life, as the Duchessa said; she seemed to incline in that direction, and she has far more intelligence than I.	Пожалуй, лучше было бы выбрать образ жизни "завсегдатаев кофеен", как говорит герцогиня, -она, кажется, склонялась к такому решению, а ведь она гораздо умнее меня.
Thanks to her generosity, or indeed merely with that pension of 4,000 francs and that fund of 40,000 invested at Lyons, which my mother intends for me, I should always have a horse and a few scudi to spend on digging and collecting a cabinet.	Благодаря ее щедрости или даже всего лишь на отцовский пенсион в четыре тысячи франков и доход с тех сорока тысяч, что матушка положила для меня в Лионский банк, я всегда мог бы иметь верховую лошадь и немного денег на раскопки и составление коллекции.
Since it appears that I am not to know the taste of love, there will always be those other interests to be my great sources of happiness; I should like, before 1 die, to go back to visit the battlefield of Waterloo and try to identify the meadow where I was so neatly lifted from my horse and left sitting on the ground.	Это всегда было бы для меня неиссякаемым источником радостей, поскольку я, видимо, не создан для любви. А на склоне дней я поехал бы посмотреть на поле сражения при Ватерлоо и, может быть, узнал бы тот луг, где меня так ловко стащили с лошади и посадили на землю.
That pilgrimage accomplished, I should return constantly to this sublime lake; nothing else as beautiful is to be seen in the world, for my heart at least.	После этого паломничества я часто приезжал бы сюда, на чудесное это озеро, самое прекрасное в мире - по крайней мере для моего сердца.
Why go so far afield in search of happiness?	Зачем где-то далеко искать счастья?

It is there, beneath my eyes!	Вот оно тут, передо мной!"
"Ah," said Fabrizio to himself, "there is this objection: the police drive me away from the Lake of Como, but I am younger than the people who are setting those police on my track.	- Ах, да! - воскликнул Фабрицио, словно возражая себе, - полиция, изгнала меня с берегов Комо... Но ведь я моложе тех людей, которые руководят ее преследованиями.
Here," he added with a smile, "I should certainly not find a Duchessa d'A--, but I should find one of those little girls down there who are strewing flowers on the pavement, and, to tell the truth, I should care for her just as much. Hypocrisy freezes me, even in love, and our great ladies aim at effects that are too sublime.	Здесь, конечно, я не найду герцогини д'А***, -добавил он смеясь, - но, может быть, встречу одну из этих юных девушек, что сейчас украшали цветами улицы, и, право, я буду любить ее не меньше: лицемерие обдает меня ледяным холодом даже в любви, а у наших знатных дам слишком возвышенные требования.
Napoleon has given them new ideas as to conduct and constancy.	Наполеон внушил им идеал нравственности и постоянства.
"The devil!" he suddenly exclaimed, drawing back his head from the window, as though he had been afraid of being recognised despite the screen of the enormous wooden shutter which protected the bells from rain, "here comes a troop of police in full dress."	- Черт побери! Жандармы! - воскликнул он и отпрянул от окна, как будто испугавшись, что его увидят и узнают, хотя на него падала тень огромного дощатого навеса, защищавшего колокола от дождей. - Шествие жандармов в парадных мундирах!
And indeed, ten policemen, of whom four were non-commissioned officers, had come into sight at the top of the village street.	Действительно, в конце главной улицы деревни показалось десять жандармов, из них четыре унтера.
The serjeant distributed them at intervals of a hundred yards along the course which the procession was to take.	Вахмистр расставил жандармов через каждые сто шагов вдоль всего пути, по которому должна была проследовать церковная процессия.
"Everyone knows me here; if they see me, I shall make but one bound from the shores of the Lake of Como to the Spielberg, where they will fasten to each of my legs a chain weighing a hundred and ten pounds: and what a grief for the Duchessa!"	"Все меня тут знают; если меня увидят, я с берегов Комо сразу попаду в Шпильберг, и мне закуют ноги в кандалы весом в двести двадцать фунтов. Какое это будет горе для герцогини!.."
It took Fabrizio two or three minutes to realise that, for one thing, he was stationed at a height of more than eighty feet, that the place in which he stood was comparatively dark, that the eyes of the people who might be looking up at him were blinded by a dazzling sun, in addition to which they were walking about, their eyes wide open, in streets all the houses of which had just been whitewashed with lime, in honour of the festa of San Giovila.	Только через две-три минуты Фабрицио сообразил, что, во-первых, он находится на высоте в восемьдесят футов, а во-вторых, там, где он стоит, относительно темно, тогда как людям, которые могли бы его увидеть, в глаза бьет яркое солнце, и к тому же все они бродят, разинув рот, по улицам, где все дома заново выбелены в честь праздника св. Джиовиты.
Despite all these clear and obvious reasons, Fabrizio's Italian nature would not have been in a state, from that moment, to enjoy any pleasure in the spectacle, had he not interposed between himself and the policemen a strip of old cloth which he nailed to the frame of the window, piercing a couple of holes in it for his eyes.	Невзирая на столь веские доводы, итальянская душа Фабрицио уже не могла наслаждаться никакими радостями, пока он не отгородился от жандармов, завесив окно лоскутом старого холста, в котором проделал затем две дырки для глаз.
The bells had been making the air throb for ten minutes, the procession was coming out of the church, the mortaretti started to bang.	Уже минут десять воздух гудел от колокольного звона: из церкви выходила процессия; затрещали мортаретти.

Fabrizio turned his head and recognised that little terrace, adorned with a parapet and overlooking the lake, where so often, when he was a boy, he had risked his life to watch the mortaretti go off between his legs, with the result that on the mornings of public holidays his mother liked to see him by her side.	Фабрицио повернулся и увидел на выступе берега площадку с перилами, на которые он часто взбирался в детстве, чтобы посмотреть, как мортаретти будут палить у его ног, - из-за этого-то мать по утрам в праздники не отпускала его от себя ни на шаг.
It should be explained that the mortaretti (or little mortars) are nothing else than gun-barrels which are sawn through so as to leave them only four inches long; that is why the peasants greedily collect all the gun-barrels which, since 1796, European policy has been sowing broadcast over the plains of Lombardy. Once they have been reduced to a length of four inches, these little guns are loaded to the muzzle, they are planted in the ground in a vertical position, and a train of powder is laid from one to the next; they are drawn up in three lines like a battalion, and to the number of two or three hundred, in some suitable emplacement near the route along which the procession is to pass.	Надо объяснить, что мортаретти (то есть маленькие мортиры) не что иное, как обрезанные ружейные стволы длиной не более четырех дюймов, и, чтобы смастерить эти мортаретти, крестьяне жадно подбирают ружья, которые с 1796 года европейская политика щедрой рукой разбрасывала в долинах Ломбардии; эти четырехдюймовые обрезки набивают порохом до самого дула, стоймя втыкают в землю, от одного к другому насыпают пороховую дорожку, выстраивая двести - триста таких стволов в три шеренги, как солдат в батальоне, где-нибудь неподалеку от пути следования процессии.
When the Blessed Sacrament approaches, a match is put to the train of powder, and then begins a running fire of sharp explosions, utterly irregular and quite ridiculous; the women are wild with joy.	Когда приближается дароносица, поджигают пороховую полосу, и тогда начинается "беглый огонь" - короткие, частые выстрелы, пальба самая беспорядочная и удивительно забавная: женщины просто пьянеют от восторга.
Nothing is so gay as the sound of these mortaretti, heard at a distance on the lake and softened by the rocking of the water; this curious sound, which had so often been the delight of his boyhood, banished the somewhat too solemn thoughts by which our hero was being besieged; he went to find the Priore's big astronomical telescope, and recognised the majority of the men and women who were following the procession.	Ничего не может быть веселее выстрелов мортаретти, которые далеко разносятся над озером и смягчаются колыханием волн. Эта своеобразная перестрелка, которая так часто тешила в детстве нашего героя, прогнала осаждавшие его не в меру серьезные мысли, он вооружился большой астрономической трубой аббата Бланеса и, направив ее на процессию, узнал большинство мужчин и женщин, шагавших в ней.
A number of charming little girls, whom Fabrizio had last seen at the age of eleven or twelve, were now superb women in the full flower of the most vigorous youth; they made our hero's courage revive, and to speak to them he would readily have braved the police.	Многие миловидные девочки, которым было по одиннадцати-двенадцати лет, когда Фабрицио ушел из дому, стали теперь взрослыми, пышно расцвели юной красотой и силой; они возродили в сердце нашего героя мужество, и ради удовольствия поговорить с ними он не побоялся бы и жандармов.
After the procession had passed and had re-entered the church by a side door which was out of Fabrizio's sight, the heat soon became intense even up in the belfry; the inhabitants returned to their homes, and a great silence fell upon the village.	Процессия прошла и затем вернулась в церковь через боковые двери, которых Фабрицио не было видно; вскоре жара стала удушливой даже на верхушке колокольни; местные жители разошлись по домам, и в деревне воцарилась глубокая тишина.

Several boats took on board loads of contadini returning to Bellagio, Menaggio and other villages situated on the lake; Fabrizio could distinguish the sound of each stroke of the oars: so simple a detail as this sent him into an ecstasy; his present joy was composed of all the unhappiness, all the irritation that he found in the complicated life of a court.	По озеру поплыли лодки, в которых возвращались приезжие из Беладжио, Менаджио и других селений, расположенных по берегам; Фабрицио различал каждый всплеск весел, и эти простые звуки вызывали в нем восторг, они несли отдых от всех горестен, от всего стеснения сложной жизни при дворе.
How happy he would have been at this moment to be sailing for a league over that beautiful lake which looked so calm and reflected so clearly the depth of the sky above!	Какое было бы счастье покататься сейчас в лодке по этому спокойному озеру, где так славно отражается высокое небо!
He heard the door at the foot of the campanile opened: it was the Priore's old servant who brought in a great hamper, and he had all the difficulty in the world in restraining himself from speaking to her.	Он услышал, как внизу открылась дверь на колокольню: старая служанка аббата Бланеса принесла для него большую корзинку. Фабрицио стоило больших усилий не заговорить с нею.
"She is almost as fond of me as of her master," he said to himself, "and besides, I am leaving to-night at nine o'clock; would she not keep the oath of secrecy I should make her swear, if only for a few hours?	"Ведь она любит меня почти так же, как ее хозяин, - думал он, - а нынче вечером, в девять часов, я уйду; она, конечно, поклянется сохранить все в тайне, так неужели не сдержит клятвы на несколько часов?..
But," Fabrizio reminded himself, "I should be vexing my friend! I might get him into trouble with the police!" and he let Ghita go without speaking to her.	Нет, не надо, - возразил он себе, - друг мой останется недоволен, да еще, пожалуй, у него будут неприятности с жандармами". И он дал уйти старой Гите, не окликнув ее.
He made an excellent dinner, then settled himself down to sleep for a few minutes: he did not awake until half-past eight in the evening; the Priore Blan?s was shaking him by the arm; it was dark.	Он превосходно пообедал, потом прилег подремать на несколько минут, а проснулся только в половине девятого вечера: аббат Бланес тряс его за плечо; было уже темно.
Blan?s was extremely tired, and looked fifty years older than the night before.	Бланес, видимо, страшно утомился и как будто постарел на пятьдесят лет.
He said nothing more about serious matters, sitting in his wooden armchair. "Embrace me," he said to Fabrizio.	Серьезной беседы он уже не мог вести. Он сел в свое деревянное кресло и сказал Фабрицио: - Обними меня.
He clasped him again and again in his arms.	Несколько раз прижав его к груди, он промолвил:
"Death," he said at last, "which is coming to put an end to this long life, will have nothing about it so painful as this separation.	- Скоро смерть положит конец моей долгой жизни, но она не будет мне так тяжка, как эта разлука.
I have a purse which I shall leave in Ghita's custody, with orders to draw on it for her own needs, but to hand over to you what is left, should you ever come to ask for it.	Я оставлю Гите кошелек, прикажу ей брать из него на прожитие, но с тем, чтобы отдать тебе все, что останется, если ты когда-нибудь придешь попросить помощи.
I know her; after those instructions, she is capable, from economy on your behalf, of not buying meat four times in the year, if you do not give her quite definite orders.	Я ее знаю, - после такого наказа она способна ради тебя не покупать мяса хотя бы четыре раза в год, если только ты не дашь ей распоряжений на этот счет.
You may yourself be reduced to penury, and the oboi of your aged friend will be of service to you.	Может случиться, что ты окажешься в большой нужде, и лепта старого друга тебе пригодится.

Expect nothing from your brother but atrocious behaviour, and try to earn money by some work which will make you useful to society.	От брата, кроме жестокости, ничего не жди, старайся зарабатывать деньги трудом, полезным обществу.
I foresee strange storms; perhaps, in fifty years' time, the world will have no more room for idlers!	Я предвижу небывалые, великие бури; может быть, через пятьдесят лет праздных людей не захотят терпеть!..
Your mother and aunt may fail you, your sisters will have to obey their husbands... . Away with you, away with you, fly!" exclaimed Blan?s urgently; he had just heard a little sound in the clock which warned him that ten was about to strike, and he would not even allow Fabrizio to give him a farewell embrace.	Ты можешь лишиться матери и тетки, а сестры должны будут повиноваться своим мужьям... Ступай, ступай! Беги! - взволнованно воскликнул вдруг Бланес, услышав шипенье в больших часах на колокольне, возвещавшее, что они готовятся пробить десять; он даже не позволил Фабрицио обнять себя в последний раз.
"Hurry, hurry!" he cried to him; "it will take you at least a minute to get down the stair; take care not to fall, that would be a terrible omen."	- Спеши! Спеши! - крикнул он. - Не меньше минуты понадобится тебе, чтобы спуститься с лестницы. Берегись, не упади, - это было бы ужасным предзнаменованием.
Fabrizio dashed down the staircase and emerging on to the piazza began to run.	Фабрицио сбежал с лестницы и помчался через площадь.
He had scarcely arrived opposite his father's castle when the bell sounded ten times; each stroke reverberated in his bosom, where it left a singular sense of disturbance.	Едва он достиг отцовского замка, на колокольне пробило десять; каждый удар отзывался в его сердце необычайным волнением.
He stopped to think, or rather to give himself up to the passionate feelings inspired in him by the contemplation of that majestic edifice which he had judged so coldly the night before.	Он остановился, чтобы подумать немного, -вернее, полюбоваться замком, величественный вид которого вызвал у него страстный восторг, хотя накануне он так холодно судил о нем.
He was recalled from his musings by the sound of footsteps; he looked up and found himself surrounded by four constables.	Вдруг мужские шаги нарушили его мечтанья; он оглянулся и увидел неподалеку четырех жандармов.
He had a brace of excellent pistols, the priming of which he had renewed while he dined; the slight sound that he made in cocking them attracted the attention of one of the constables, and he was within an inch of being arrested.	У него было два превосходных пистолета, которые он перезарядил за обедом; он взвел оба курка, они щелкнули; легкий этот звук привлек внимание одного из жандармов, и тот уже готов был его арестовать.
He saw the danger he ran, and decided to fire the first shot; he would be justified in doing so, for this was the sole method open to him of resisting four well-armed men.	Фабрицио заметил, какая опасность угрожает ему, и решил выстрелить первым; это было его право; ведь он не мог бы сопротивляться четырем хорошо вооруженным жандармам.
Fortunately, the constables, who were going round to clear the osteria, had not shown themselves altogether irresponsive to the hospitality that they had received in several of those sociable resorts; they did not make up their minds quickly enough to do their duty.	К счастью, жандармы делали обход по кабачкам, выгоняя оттуда засидевшихся гуляк, и оказали честь угощению, которым их встречали в этих злачных местах; они недостаточно быстро решились выполнить свою обязанность.
Fabrizio took to his heels and ran.	Фабрицио бросился наутек.
The constables went a few yards, running also, and shouting	Жандармы побежали было за ним вдогонку, крича:
"Stop!	"Стой!

Stop!" then everything relapsed into silence.	Держи его!" Затем опять наступила тишина.
After every three hundred yards Fabrizio halted to recover his breath.	Пробежав шагов триста, Фабрицио остановился, чтобы перевести дух.
"The sound of my pistols nearly made me get caught; this is just the sort of thing that would make the Duchessa tell me, should it ever be granted me to see her lovely eyes again, that my mind finds pleasure in contemplating what is going to happen in ten years' time, and forgets to look out for what is actually happening beneath my nose."	"Щелканье курков едва не погубило меня. Герцогиня, наверное, скажет (если только мне когда-нибудь еще придется увидеть ее прекрасные глаза), что я люблю воображать события, которые могут произойти через десять лег, и не вижу того, что делается у меня перед самым носом".
Fabrizio shuddered at the thought of the danger he had just escaped; he increased his pace, and presently found himself impelled to run, which was not over-prudent, as it attracted the attention of several contadini who were going back to their homes.	Фабрицио содрогнулся при мысли об опасности, которой он сейчас избежал; он прибавил шагу, а затем не мог удержаться от искушения и пустился бегом, что было не очень-то благоразумно, так как привлекало внимание крестьян, возвращавшихся домой.
He could not bring himself to stop until he had reached the mountain, more than a league from Grianta, and even when he had stopped, he broke into a cold sweat at the thought of the Spielberg.	И все же он остановился только у склона горы, пробежав целое лье от Г рианты, и даже там у него выступил холодный пот, когда он подумал о Шпильберге.
"There's a fine fright!" he said aloud: on hearing the sound of this word, he was almost tempted to feel ashamed.	- Вот так перетрусил я! - сказал он вслух и, услышав свои слова, почувствовал чуть ли не стыд.
"But does not my aunt tell me that the thing I most need is to learn to make allowances for myself?	"Но ведь Джина говорила мне, что я должен научиться прощать себе.
I am always comparing myself with a model of perfection, which cannot exist.	Я всегда сравниваю себя с каким-то несуществующим образцом совершенства.
Very well, I forgive myself my fright, for, from another point of view, I was quite prepared to defend my liberty, and certainly all four of them would not have remained on their feet to carry me off to prison.	Что ж, надо извинить этот страх: я все-таки готов был защищать свою свободу, и, конечно, не все четыре жандарма, вознамерившись отвести меня в тюрьму, остались бы живы и невредимы.
What I am doing at this moment," he went on, "is not military; instead of retiring rapidly, after having attained my object, and perhaps given the alarm to my enemies, I am amusing myself with a fancy more ridiculous perhaps than all the good Priore's predictions."	А что я делаю сейчас? - добавил он. - Это совсем не по-военному. Я выполнил свою задачу и, чего доброго, вызвал переполох у неприятеля, но, вместо того чтобы быстро ретироваться, тешусь фантазиями, более нелепыми, чем все предсказания моего милого Бланеса".
For indeed, instead of retiring along the shortest line, and gaining the shore of Lake Maggiore, where his boat was awaiting him, he made an enormous circuit to go and visit his tree.	В самом деле, вместо того чтобы выйти самой короткой дорогой к берегу Лаго-Маджоре, где его ждала лодка, он сделал огромный крюк, решив посмотреть на свое дерево.
The reader may perhaps remember the love that Fabrizio bore for a chestnut tree planted by his mother twenty-three years earlier.	Читатель, вероятно, помнит, как любил Фабрицио каштан, который его мать посадила двадцать три года назад.
"It would be quite worthy of my brother," he said to himself, "to have had the tree cut down; but those creatures are incapable of delicate shades of feeling; he will never have thought of it.	"Может быть, брат велел срубить мое дерево, - с него станется. Но нет, такие люди не понимают тонкостей, он и не подумал об этом.

And besides, that would not be a bad augury," he added with firmness.	А впрочем, если и срубил, это не будет дурным предзнаменованием!" - добавил он с твердостью.
Two hours later he was shocked by what he saw; mischief-makers or a storm had broken one of the main branches of the young tree, which hung down withered; Fabrizio cut it off reverently, using his dagger, and smoothed the cut carefully, so that the rain should not get inside the trunk.	Два часа спустя взгляд его поразило неприятное зрелище: гроза или какие-то озорники сломали одну из главных ветвей молодого каштана, она поникла и засохла. Фабрицио осторожно обрубил ее своим кинжалом и гладко зачистил обрубок, чтобы вода не могла проникнуть в ствол.
Then, although time was highly precious to him, for day was about to break, he spent a good hour in turning the soil round his dear tree.	Уже близился рассвет, время было дорого, но он еще целый час провел возле любимого дерева, вскапывая землю вокруг него.
All these acts of folly accomplished, he went rapidly on his way towards Lake Maggiore.	Покончив с этими безрассудными затеями, он быстро пошел по дороге к Лаго-Маджоре.
All things considered, he was not at all sad; the tree was coming on well, was more vigorous than ever, and in five years had almost doubled in height.	В общем ему совсем не было грустно - дерево росло прекрасно, дало мощные побеги и за пять лет поднялось почти вдвое.
The branch was only an accident of no consequence; once it had been cut off, it did no more harm to the tree, which indeed would grow all the better if its spread began higher from the ground.	Сломанная ветка была небольшой бедой. "После того как я ее обрубил, она уже не может вредить, и дерево даже станет еще стройнее, так как крона будет начинаться выше".
Fabrizio had not gone a league when a dazzling band of white indicated to the east the peaks of the Resegon di Lee, a mountain famous throughout the district.	Едва Фабрицио прошел одно лье, на востоке ослепительно белая полоса обрисовала острые вершины "Резегон ди Лек" - горного кряжа, знаменитого в этих краях.
The road which he was following became thronged with contadini; but, instead of adopting military tactics, Fabrizio let himself be melted by the sublime or touching aspect of these forests in the neighbourhood of Lake Como.	На дороге, по которой шел наш герой, уже появилось много крестьян, но вместо воинственных мыслей он предавался умилению, любуясь то величественными, то трогательными лесными пейзажами, открывающимися в окрестностях Комо.
They are perhaps the finest in the world; I do not mean to say those that bring in most new money, as the Swiss would say, but those that speak most eloquently to the soul.	Краше их, пожалуй, нет в целом мире. Я не хочу этим сказать, что они, как выражаются в Швейцарии, больше приносят новеньких монет, чем другие прославленные виды, но они больше говорят душе.
To listen to this language in the position in which Fabrizio found himself, an object for the attentions of the gentlemen of the Lombardo-Venetian police, was really childish.	Конечно, слушать их язык в том положении, в котором оказался Фабрицио, рискуя привлечь внимание господ жандармов Ломбардо-Венецианского королевства, было истинным ребячеством.
"I am half a league from the frontier," he reminded himself at length, "I am going to meet doganieri and constables making their morning rounds: this coat of fine cloth will look suspicious, they will ask me for my passport; now that passport is inscribed at full length with my name, which is marked down for prison; so here I am under the regrettable necessity of committing a murder.	"До границы еще пол-лье, - подумал он, наконец, -мне наверняка встретятся стражники и жандармы, которые уже пошли в утренний обход. На мне платье из тонкого сукна, это вызовет подозрение; у меня спросят паспорт, а в моем паспорте черным по белому написано, кто я такой, - тюрьма мне обеспечена; итак, передо мной приятная необходимость совершить убийство.

If, as is usual, the police are going about in pairs, I cannot wait quietly to fire until one of them tries to take me by the collar; he has only to clutch me for a moment while he falls, and off I go to the Spielberg."	Если жандармы, по своему обычаю, ходят тут по двое, не могу же я смиренно дожидаться, пока один из них вздумает схватить меня за ворот, и только тогда выстрелить; если он, падая, задержит меня хоть на одну секунду, - я окажусь в Шпильберге".
Fabrizio, horrified most of all by the necessity of firing first, possibly on an old soldier who had served under his uncle, Conte Pietranera, ran to hide himself in the hollow trunk of an enormous chestnut; he was renewing the priming of his pistols, when he heard a man coming towards him through the wood, singing very well a delicious air from Mercadante, which was popular at that time in Lombardy.	Фабрицио ужасна была мысль о необходимости стрелять первому да еще, возможно, в бывшего солдата своего дяди, графа Пьетранера, и, отбежав от дороги, он спрятался в дупло огромного каштана. Там он подсыпал пороху на полку пистолетов и вдруг услышал, что по лесу кто-то едет верхом и очень славно поет очаровательную арию Меркаданте, в ту пору весьма модную в Ломбардии.
"There is a good omen for me," he said to himself.	"Хорошее предзнаменование", - подумал Фабрицио.
This air, to which he listened religiously, took from him the little spark of anger which was finding its way into his reasonings.	Мелодия, к которой он прислушивался с какой-то благоговейной радостью, смягчила гнев, уже проникавший в его размышления.
He scrutinised the high road carefully, in both directions, and saw no one:	Он внимательно окинул взглядом оба конца дороги, - на ней никого не было.
"The singer must be coming along some side road," he said to himself. Almost at that moment, he saw a footman, very neatly dressed in the English style and mounted on a hack, who was coming towards him at a walk, leading a fine thoroughbred, which however was perhaps a little too thin.	"Певец едет какой-нибудь лесной тропинкой", -подумал он, и почти в то же мгновение на дорогу шажком выехал всадник, молодой лакей, весьма опрятно одетый на английский лад; он ехал верхом на неказистой лошади и вел в поводу прекрасную породистую лошадь, пожалуй, слишком поджарую.
"Ah!	"Ах!
If I reasoned like Conte Mosca," thought Fabrizio, "when he assures me that the risks a man runs are always the measure of his rights over his neighbours, I should blow out this servant's brains with a pistol-shot, and, once I was mounted on the thin horse, I should laugh aloud at all the police in the world.	Если бы я мог согласиться с графом Моска, что опасность, угрожающая человеку, всегда служит мерилом его прав по отношению к своему ближнему, - думал Фабрицио. - Я пробил бы пулей голову этому лакею, вскочил бы на его поджарую лошадь, и наплевать мне тогда на всех жандармов в мире!..
As soon as I was safely in Parma, I should send money to the man, or to his widow ... but it would be a horrible thing to do!"	Вернувшись в Парму, я тотчас же послал бы денег этому человеку... или его вдове... Но это было бы ужасно!"
Chapter 10	10
Moralising thus, Fabrizio sprang down on to the high road which runs from Lombardy into Switzerland: at this point, it is fully four or five feet below the level of the forest.	Читая себе нравоучения, Фабрицио выпрыгнул на большую дорогу, которая ведет из Ломбардии в Швейцарию; в этом месте она тянулась под откосом, ниже леса на четыре-пять футов.
"If my man takes fright," he said to himself, "he will go off at a gallop, and I shall be stranded here looking the picture of a fool."	"Если этот человек с перепугу пустит лошадь вскачь, - думал Фабрицио, - я останусь торчать, как столб. Дурацкое положение".

At this moment he found himself only ten yards from the footman, who had stopped singing: Fabrizio could see in his eyes that he was frightened, he was perhaps going to turn his horses. Still without having come to any decision, Fabrizio made a bound, and seized the thin horse by the bridle.	В эту минуту он был в десяти шагах от лакея, тот перестал петь. Фабрицио заметил в его глазах страх. "Чего доброго, повернет лошадь обратно..." Не приняв еще никакого решения, Фабрицио подскочил и схватил поджарую лошадь под уздцы.
"My friend," he said to the footman, "I am not an ordinary thief, for I am going to begin by giving you twenty francs, but I am obliged to borrow your horse; I shall be killed if I don't get away pretty quickly.	- Друг мой, - сказал он лакею, - я не какой-нибудь грабитель. Вы получите от меня двадцать франков, но за это я позаимствую у вас лошадь. Меня убьют, если я не удеру.
I have the four Riva brothers on my heels, those great hunters whom you probably know; they caught me just now in their sister's bedroom, I jumped out of the window, and here I am.	За мной гонятся четыре брата Рива, знаменитые контрабандисты, - вы их, конечно, знаете. Они застали меня в спальне своей сестры; я выпрыгнул в окно и прибежал сюда.
They dashed out into the forest with their dogs and guns.	Они ищут меня в лесу с ружьями и собаками.
I hid myself in that big hollow chestnut because I saw one of them cross the road; their dogs will track me down.	Я спрятался в дупло вон того толстого каштана, увидев, что один из братьев перешел через дорогу; собаки нападут на мой след.
I am going to mount your horse and gallop a league beyond Como; I am going to Milan to throw myself at the Viceroy's feet.	Я сяду на вашу лошадь, проскачу галопом целое лье в сторону от берега Комо, поеду в Милан и брошусь к ногам вице-короля.
I shall leave your horse at the post-house with two napoleons for yourself, if you consent with good grace.	Если вы добровольно одолжите мне лошадь, я оставлю ее на почтовой станции вместе с двумя золотыми для вас.
If you offer the slightest resistance, I shall kill you with these pistols you see here.	Но если вы окажете хоть малейшее сопротивление, я пристрелю вас вот из этого пистолета.
If, after I have gone, you set the police on my track, my cousin, the gallant Conte Alari, Equerry to the Emperor, will take good care to break your bones for you."	А если вы пошлете мне вдогонку жандармов, мой двоюродный брат граф Алари, шталмейстер императора, прикажет переломать вам кости.
Fabrizio invented the substance of this speech as he went on, uttering it in a wholly pacific tone.	Импровизируя свою речь, Фабрицио произносил ее самым миролюбивым тоном.
"As far as that goes," he went on with a laugh, "my name is no secret; I am the Marchesino Ascanio del Dongo, my castle is quite close to here, at Grianta.	- А впрочем, - добавил он смеясь, - мое имя не секрет. Я - маркезино Асканьо дель Донго; наше поместье Грианта находится неподалеку отсюда.
Damn you!" he cried, raising his voice, "will you let go the horse!"	Ну, черт подери! - сказал он, повышая голос, -отдадите вы лошадь?!
The servant, stupefied, never breathed a word.	Ошеломленный лакей не произнес ни слова.
Fabrizio transferred the pistol to his left hand, seized the bridle which the other dropped, sprang into the saddle, and made off at a canter.	Фабрицио переложил пистолет в левую руку, подхватил узду, которую лакей выпустил из рук, и, вскочив на лошадь, пустил ее галопом.

When he had gone three hundred yards, it occurred to him that he had forgotten to give the man the twenty francs he had promised him; he stopped; there was still no one upon the road but the footman, who was following him at a gallop; he signalled to him with his handkerchief to come on, and when he judged him to be fifty yards off, flung a handful of small change on to the road and went on again. >From a distance he looked and saw the footman gathering up the money.	Отъехав шагов триста, он вспомнил, что позабыл дать обещанные двадцать франков, и остановился. На дороге по-прежнему никого не было, кроме лакея, скакавшего за ним. Фабрицио замахал платком, подзывая его, и, когда тот подъехал на пятьдесят шагов, бросил на дорогу горсть серебра и двинулся дальше. Издали он увидел, что лакей подбирает деньги.
"There is a truly reasonable man," Fabrizio said to himself with a laugh, "not an unnecessary word."	"Вот поистине благоразумный человек! - весело подумал Фабрицио. - Ни одного лишнего слова!"
He proceeded rapidly southwards, halted, towards midday, at a lonely house, and took the road again a few hours later.	Он поскакал по направлению к югу, сделал привал в уединенном домике и через несколько часов снова пустился в путь.
At two o'clock in the morning he was on the shore of Lake Maggiore; he soon caught sight of his boat, which was tacking to and fro; at the agreed signal, it made for the shore.	В два часа дня он был на берегу Лаго-Маджоре; вскоре он увидел свою лодку, сновавшую по озеру, подал условленный сигнал, и она подплыла к нему.
He could see no contadino to whom to hand over the horse, so he gave the noble animal its liberty, and three hours later was at Belgirate.	Не видя вокруг ни одного крестьянина, чтобы передать ему лошадь, он отпустил благородного скакуна на волю. Через три часа Фабрицио уже прибыл в Бельджирате.
There, finding himself on friendly soil, he took a little rest; he was exceedingly joyful, everything had proved a complete success.	В этом дружественном уголке он остановился отдохнуть; расположение духа у него было веселое: все удалось как нельзя лучше.
Dare we indicate the true causes of his joy?	Осмелимся ли мы открыть истинную причину этой веселости?
His tree showed a superb growth, and his soul had been refreshed by the deep affection which he had found in the arms of Priore Blan?s.	Его дерево росло превосходно, а душу ему освежило глубокое умиление от встречи с аббатом Бланесом.
"Does he really believe," he asked himself, "in all the predictions he has made me? Or was he, since my brother has given me the reputation of a Jacobin, a man without law or honour, sticking at nothing, was he seeking simply to bind me not to yield to the temptation to break the head of some animal who may have done me a bad turn?"	"Неужели старик верит всему, что он предсказал мне, или же мой братец изобразил меня якобинцем, человеком, не верящим ни в бога, ни в черта, способным на все, и он только хотел предостеречь меня от соблазна размозжить голову какому-нибудь скоту, который вздумает сыграть со мной скверную шутку?"
Two days later, Fabrizio was at Parma, where he greatly amused the Duchessa and the Conte, when he related to them, with the utmost exactitude, which he always observed, the whole story of his travels.	Через день Фабрицио вернулся в Парму и очень позабавил герцогиню и графа, описав им, по своей привычке с величайшей точностью, все путешествие.
On his arrival, Fabrizio found the porter and all the servants of the palazzo Sanseverina wearing the tokens of the deepest mourning.	По приезде Фабрицио заметил, что швейцар и все слуги во дворце Сансеверина в глубоком трауре.
"Whom have we lost?" he inquired of the Duchessa.	- Какую мы понесли утрату? - спросил он у герцогини.
"That excellent man whom people called my husband has just died at Baden.	- Милейший человек, который назывался моим мужем, только что скончался в Бадене.

He has left me this palazzo, that had been arranged beforehand, but as a sign of good fellowship he has added a legacy of 300,000 francs, which embarrasses me greatly; I have no desire to surrender it to his niece, the Marchesa Raversi, who plays the most damnable tricks on me every day.	Он оставил мне этот дворец, как было условлено, но в знак искренней дружбы добавил к нему по завещанию триста тысяч франков, и эти деньги очень меня смущают. Я не хочу от них отказываться в пользу его племянницы, маркизы Раверси, потому что она каждый день строит мне гнуснейшие козни.
You are interested in art, you must find me some good sculptor; I shall erect a tomb to the Duca which will cost 300,000 francs."	Ты знаток искусства, найди мне хорошего скульптора, - я на эти триста тысяч воздвигну герцогу гробницу.
The Conte began telling anecdotes about the Raversi.	Граф принялся рассказывать забавные истории о Раверси.
"I have tried to win her by kindness, but all in vain," said the Duchessa.	- Я всяческими благодеяниями старалась смягчить эту особу, - сказала герцогиня. - Но это напрасный труд.
"As for the Duca's nephews, I have made them all colonels or generals.	А всех племянников покойного герцога я сделала полковниками и генералами.
In return for which, not a month passes without their sending me some abominable anonymous letter; I have been obliged to engage a secretary simply to read letters of that sort."	В благодарность они каждый месяц пишут мне какие-нибудь мерзости в анонимном письме. Мне пришлось нанять секретаря, чтобы он читал такого рода письма.
"And these anonymous letters are their mildest offence," the Conte joined in; "they make a regular business of inventing infamous accusations.	- Эти анонимные послания еще не самый большой их грех, - сказал граф Моска. - Они целыми пачками изготовляют подлые доносы.
A score of times I could have brought the whole gang before the courts, and Your Excellency may imagine," he went on, addressing Fabrizio, "whether my good judges would have convicted them."	Раз двадцать я мог бы привлечь к суду всю эту шайку, и вы, конечно, понимаете, ваше преосвященство, - добавил он, обращаясь к Фабрицио, - что мои судьи услужливо осудили бы их.
"Ah, well, that is what spoils it all for me," replied Fabrizio with a simplicity which was quite refreshing at court; "I should prefer to see them sentenced by magistrates judging according to their conscience."	- Вот это все и портит, - возразил Фабрицио с наивностью, весьма забавной для придворного. -Лучше было бы, если б они судили по совести.
"You would oblige me greatly, since you are travelling with a view to gaining instruction, if you would give me the addresses of such magistrates; I shall write to them before I go to bed."	- Прекрасно! Поскольку вы совершаете поучительные путешествия, будьте любезны сообщите мне адрес таких судей. Я сегодня же перед сном напишу им.
"If I were Minister, this absence of judges who were honest men would wound my self-respect."	- Будь я министром, подобное отсутствие честных людей среди судей просто оскорбляло бы мое самолюбие.
"But it seems to me," said the Conte, "that Your Excellency, who is so fond of the French, and did indeed once lend them the aid of his invincible arm, is forgetting for the moment one of their great maxims:	- Ваше преосвященство, вы так любите французов и даже когда-то оказали им помощь своей непобедимой рукой; однако вы позабыли одно из их мудрых изречений:
'It is better to kill the devil than to let the devil kill you.'	"Убей дьявола, а не то он тебя убьет".

I should like to see how you would govern these burning souls, who read every day the History of the Revolution in France, with judges who would acquit the people whom I accuse.	Хотел бы я видеть, как бы вы сумели управлять пылкими людьми, которые по целым дням читают "Историю французской революции", если бы судьи выносили оправдательные приговоры тем, кому я предъявляю обвинение.
They would reach the point of not convicting the most obviously guilty scoundrels, and would fancy themselves Brutuses.	Такие судьи дошли бы до того, что оправдывали бы отъявленных преступников и считали бы себя Брутами.
But I should like to pick a crow with you; does not your delicate soul feel a touch of remorse at the thought of that fine (though perhaps a little too thin) horse which you have just abandoned on the shore of Lake Maggiore?"	Но я хочу подразнить вас, - скажите, ваша щепетильная совесть ни в чем не может упрекнуть вас в этой истории с поджарой лошадью, которую вы бросили на берегу Лаго-Маджоре?
"I fully intend," said Fabrizio, with the utmost seriousness, "to send whatever is necessary to the owner of the horse to recompense him for the cost of advertising and any other expenses which he may be made to incur by the contadini who may have found it; I shall study the Milan newspaper most carefully to find the announcement of a missing horse; I know the description of that one very well."	- Я твердо решил, - очень серьезно сказал Фабрицио, - возместить хозяину лошади все расходы по объявлениям в газете и прочие издержки по ее розыску; крестьяне, наверное, нашли ее и вернут. Я буду внимательно читать миланскую газету и, конечно, натолкнусь там на объявление о пропаже этой лошади, - я хорошо знаю ее приметы.
"He is truly primitive" said the Conte to the Duchessa. "And where would Your Excellency be now," he went on with a smile, "if, while he was galloping away hell for leather on this borrowed horse, it had taken it into its head to make a false step?	-Какое простодушие!- сказал граф Моска герцогине. - Ваше преосвященство, а что сталось бы с вами, - продолжал он смеясь, - если б, в то время как вы мчались во весь дух, позаимствовав лошадь, она бы споткнулась и упала?..
You would be in the Spielberg, my dear young nephew, and all my authority would barely have managed to secure the reduction by thirty pounds of the weight of the chain attached to each of your legs.	Вы очутились бы в Шпильберге, дорогой мой племянничек, и всего моего влияния едва хватило бы на то, чтоб уменьшили на шестьдесят фунтов вес кандалов, в которые вас бы там заковали.
You would have had some ten years to spend in that pleasure-resort; perhaps your legs would have become swollen and gangrened, then they would have cut them clean off."	Вы провели бы в этом приятном месте лет двенадцать, ваши ноги, пожалуй, распухли бы, омертвели и пришлось бы их аккуратненько отрезать...
"Oh, for pity's sake, don't go any farther with so sad a romance!" cried the Duchessa, with tears in her eyes. "Here he is back again... ."	- Ах, ради бога, прекратите этот страшный роман, - воскликнула герцогиня, и глаза ее наполнились слезами. - Ведь он вернулся...
"And I am more delighted than you, you may well believe," replied the Minister with great seriousness, "but after all why did not this cruel boy come to me for a passport in a suitable name, since he was anxious to penetrate into Lombardy?	- И я радуюсь этому не менее вас, смею уверить! -ответил министр очень серьезным тоном. - Но почему же этот жестокий ребенок не попросил у меня паспорта с каким-нибудь безвредным именем, раз уж ему так захотелось проникнуть в Ломбардию?
On the first news of his arrest, I should have set off for Milan, and the friends I have in those parts would have obligingly shut their eyes and pretended to believe that their police had arrested a subject of the Prince of Parma.	При первом же известии об его аресте я примчался бы в Милан, и друзья, которые у меня есть там, снисходительно закрыли бы на все глаза и предположили бы, что миланская жандармерия арестовала заурядного подданного пармского принца.

The story of your adventures is charming, amusing, I readily agree," the Conte went on, adopting a less sinister tone; "your rush from the wood on to the high road quite thrills me; but, between ourselves, since this servant held your life in his hands, you had the right to take his.	Рассказ о вашей скачке очень мил, очень занимателен. Охотно признаю это, - добавил граф уже менее мрачным тоном. - Ваша вылазка из леса на большую дорогу мне нравится. Но, говоря между нами, раз ваша жизнь была в руках этого лакея, вы имели право не щадить его жизни.
We are about to arrange a brilliant future for Your Excellency; at least, the Signora here orders me to do so, and I do not believe that my greatest enemies can accuse me of having ever disobeyed her commands.	Не забывайте, ваше преосвященство, что мы готовим для вас блестящую карьеру, - по крайней мере такова воля герцогини, а даже злейшие мои враги вряд ли решатся сказать, что я хоть раз ослушался ее повелений.
What a bitter grief for her and for myself if, in this sort of steeplechase which you appear to have been riding on this thin horse, he had made a false step!	И какой смертельный удар нанесли бы вы нам, если б в этой скачке с препятствиями ваша поджарая лошадь споткнулась!
It would almost have been better," the Conte added, "if the horse had broken your neck for you."	Тогда уж, пожалуй, лучше было бы для вас сломать себе шею!
"You are very tragic this evening, my friend," said the Duchessa, quite overcome.	- Вы нынче все видите в трагическом свете, друг мой, - взволнованно сказала герцогиня.
"That is because we are surrounded by tragic events," replied the Conte, also with emotion; "we are not in France, where everything ends in song, or in imprisonment for a year or two, and really it is wrong of me to speak of all this to you in a jocular tone.	- Но вокруг нас столько трагических событий, -тоже с волнением ответил граф. - Мы не во Франции, где все кончается сатирическими песенками или заключением в тюрьму на год, на два. И, право же, я напрасно говорю о таких делах с усмешкой.
Well, now, my young nephew, just suppose that I find a chance to make you a Bishop, for really I cannot begin with the Archbishopric of Parma, as is desired, most reasonably, by the Signora Duchessa here present; in that Bishopric, where you will be far removed from our sage counsels, just tell us roughly what your policy will be?"	Так вот, милый племянник, предположим, что мне удастся в один прекрасный день сделать вас где-нибудь епископом, - ибо я, конечно, не могу сразу же сделать вас архиепископом Пармским, как того желает, и весьма разумно, присутствующая здесь дама, - так вот, скажите: когда вы будете проживать в своей епископской резиденции, вдали от наших мудрых советов, какова будет ваша политика?
"To kill the devil rather than let him kill me, in the admirable words of my friends the French," replied Fabrizio with blazing eyes; "to keep, by every means in my power, including pistols, the position you will have secured for me.	- Убью дьявола, не дожидаясь, пока он меня убьет, - как говорят мои друзья французы, -ответил Фабрицио, сверкая глазами. - Сохраню всеми возможными средствами, даже пуская в ход пистолеты, положение, которое вы мне создадите.
I have read in the del Dongo genealogy the story of that ancestor of ours who built the castle of Grianta.	В родословной дель Донго я прочел историю одного из наших предков - того, что построил гриантский замок.
Towards the end of his life, his good friend Galeazze, Duke of Milan, sent him to visit a fortress on our lake; they were afraid of another invasion by the Swiss.	Под конец жизни он был послан герцогом Миланским Галеаццо, своим другом, осмотреть крепость на нашем озере, - в ту пору швейцарцы грозили новым нашествием.
'I must just write a few civil words to the governor,' the Duke of Milan said to him as he was sending him off.	"Надо все-таки из учтивости написать несколько слов коменданту", - сказал герцог, отпуская моего предка.

He wrote and handed our ancestor a note of a couple of lines; then he asked for it back to seal it.	Он написал две строчки и вручил письмо своему посланцу, затем попросил письмо обратно, чтобы запечатать его:
' It will be more polite,' the Prince explained.	"Так будет вежливее", - сказал он.
Vespasiano del Dongo started off, but, as he was sailing over the lake, an old Greek tale came into his mind, for he was a man of learning; he opened his liege lord's letter and found inside an order addressed to the governor of the castle to put him to death as soon as he should arrive.	Веспасиан дель Донго пускается в путь. Но, переправляясь через озеро, вдруг вспоминает старую греческую легенду, - он был человек ученый. Он распечатывает письмо своего доброго повелителя и находит в нем приказ коменданту крепости умертвить посланца немедленно по его прибытии.
The Sforza, too much intent on the trick he was playing our ancestor, had left a space between the end of the letter and his signature; Vespasiano del Dongo wrote in this space an order proclaiming himself Governor General of all the castles on the lake, and tore off the original letter.	Г ерцог Сфорца, увлекшись комедией, которую он разыграл перед нашим предком, по рассеянности оставил пробел между последней строчкой записки и своей подписью. Веспасиан дель Донго вписывает на пустом месте приказ о назначении его главным губернатором всех крепостей по берегу озера, а начало письма уничтожает.
Arriving at the fort, where his authority was duly acknowledged, he flung the commandant down a well, declared war on the Sforza, and after a few years exchanged his fortress 'for those vast estates which have made the fortune of every branch of our family, and one day will bring in to me, personally, an income of four thousand lire."	Прибыв в крепость и утвердившись там в своих правах, он бросил коменданта в подземную темницу, объявил войну герцогу и через несколько лет обменял свою крепость на огромные земельные владения, которые принесли богатство всем ветвям нашего рода, а мне дадут когда-нибудь ренту в четыре тысячи франков.
"You talk like an academician," exclaimed the Conte, laughing; "that was a bold stroke with a vengeance; but it is only once in ten years that one has a chance to do anything so sensational.	- Вы говорите, как академик! - воскликнул граф смеясь. - Вы привели нам пример замечательной находчивости, однако приятная возможность проявить подобную изобретательность представляется раз в десять лет.
A creature who is half an idiot, but who keeps a sharp look-out, and acts prudently all his life, often enjoys the pleasure of triumphing over men of imagination.	Весьма часто существу ограниченному, но всегда и неизменно осторожному удается восторжествовать над человеком, наделенным воображением.
It was by a foolish error of imagination that Napoleon was led to surrender to the prudent John Bull, instead of seeking to conquer America.	Безрассудное воображение как раз и толкнуло Наполеона отдать себя в руки осторожного Джона Буля, вместо того чтобы попытаться достичь берегов Америки!
John Bull, in his counting-house, had a hearty laugh at his letter in which he quotes Themistocles.	Джон Буль в своей конторе, вероятно, немало смеялся над письмом Наполеона, в котором тот упоминает о Фемистокле.
In all ages, the base Sancho Panza triumphs, you will find, in the long run, over the sublime Don Quixote.	Во все времена низменные Санчо Пансо в конце концов всегда будут брать верх над возвышенными Дон Кихотами.
If you are willing to agree to do nothing extraordinary, I have no doubt that you will be a highly respected, if not a highly respectable Bishop.	Согласитесь не делать ничего необычайного, и я не сомневаюсь, что вы станете епископом - если и не весьма почтенным, то весьма почитаемым.

In any case, what I said just now holds good: Your Excellency acted with great levity in the affair of the horse; he was within a finger's breadth of perpetual imprisonment."	Но все же я настаиваю на своем замечании: в истории с лошадью вы, ваше преосвященство, вели себя легкомысленно и были поэтому на волосок от пожизненного тюремного заключения.
This statement made Fabrizio shudder. He remained plunged in a profound astonishment.	От этих слов Фабрицио вздрогнул и погрузился в тревожные размышления:
"Was that," he wondered, "the prison with which I am threatened? Is that the crime which I was not to commit?"	"Не к этому ли случаю относилась угроза тюрьмы? - спрашивал он себя. - Возможно, как раз от этого преступления мне и нужно было воздержаться?"
The predictions of Blan?s, which as prophecies he utterly derided, assumed in his eyes all the importance of authentic forecasts.	Пророчества аббата Бланеса, над которыми он смеялся, приняли в его глазах значение достоверных предсказаний.
"Why, what is the matter with you?" the Duchessa asked him, in surprise; "the Conte has plunged you in a sea of dark thoughts."	- Что с тобой? - с беспокойством спросила герцогиня. - Граф навел тебя на мрачные мысли?
"I am illuminated by a new truth, and, instead of revolting against it, my mind adopts it.	- Меня озарила новая истина, и, вместо того чтобы против нее восстать, мой ум принял ее.
It is true, I passed very near to an endless imprisonment!	Вы правы, - я был весьма близок к пожизненной тюрьме.
But that footman looked so nice in his English jacket!	Но тот молодой лакей уж очень был хорош в английском фраке!
It would have been such a pity to kill him!"	Просто жалко убивать такого человека.
The Minister was enchanted with his little air of wisdom.	Министра восхитило его благонравие.
"He is excellent in every respect," he said, with his eyes on the Duchessa. "I may tell you, my friend, that you have made a conquest, and one that is perhaps the most desirable of all."	- Он удивительно мил во всех отношениях! -воскликнул граф, взглянув на герцогиню. -Должен вам сказать, друг мой, что вы одержали победу и, пожалуй, самую ценную.
"Ah!" thought Fabrizio, "now for some joke about little Marietta."	"Ай! Сейчас заговорит о Мариетте", - подумал Фабрицио.
He was mistaken; the Conte went on to say:	Он ошибся, - граф добавил:
"Your Gospel simplicity has won the heart of our venerable Archbishop, Father Landriani.	- Своей евангельской простотой вы покорили сердце нашего почтенного архиепископа отца Ландриани.
One of these days we are going to make a Grand Vicar of you, and the charming part of the whole joke is that the three existing Grand Vicars, all most deserving men, workers, two of whom, I fancy, were Grand Vicars before you were born, will demand, in a finely worded letter addressed to their Archbishop, that you shall rank first among them.	На днях мы произведем вас в главные викарии, и особая пикантность этой комедии заключается в том, что три старших викария, люди весьма достойные, трудолюбивые, из которых двое, думается мне, состояли старшими викариями еще до вашего рождения, сами в убедительном послании будут просить архиепископа, чтобы вас назначили главным среди них.
These gentlemen base their plea in the first place upon your virtues, and also upon the fact that you are the great-nephew of the famous Archbishop Ascanio del Dongo.	Эти господа сошлются, во-первых, на ваши добродетели, а, во-вторых, на то, что вы праправнук знаменитого архиепископа Асканьо дель Донго.