Путешествие к центру Земли - английский и русский параллельные тексты

Jules Verne	Жюль Верн
A JOURNEY INTO THE INTERIOR OF THE EARTH	Путешествие к центру Земли
CHAPTER I. THE PROFESSOR AND HIS FAMILY	1
On the 24th of May, 1863, my uncle, Professor Liedenbrock, rushed into his little house, No. 19 K?nigstrasse, one of the oldest streets in the oldest portion of the city of Hamburg.	В воскресенье 24 мая 1863 года мой дядя, профессор Отто Лиденброк, быстрыми шагами подходил к своему домику, номер 19 по Королевской улице - одной из самых старинных улиц древнего квартала Гамбурга.
Martha must have concluded that she was very much behindhand, for the dinner had only just been put into the oven.	Наша служанка Марта, наверно, подумала, что она запоздала с обедом, так как суп на плите лишь начинал закипать.
"Well, now," said I to myself, "if that most impatient of men is hungry, what a disturbance he will make!"	"Ну, - сказал я про себя, - если дядя голоден, то он, как человек нетерпеливый, устроит настоящий скандал".
"M. Liedenbrock so soon!" cried poor Martha in great alarm, half opening the dining-room door.	- Вон уже и господин Лиденброк! - смущенно воскликнула Марта, приоткрыв слегка дверь столовой.
"Yes, Martha; but very likely the dinner is not half cooked, for it is not two yet.	- Да, Марта, но суп может немного повариться, ведь еще нет двух часов.
Saint Michael's clock has only just struck half-past one."	В церкви святого Михаила пробило только что половину второго.
"Then why has the master come home so soon?"	- Так почему же господин Лиденброк уже возвращается?
"Perhaps he will tell us that himself."	- Он, вероятно, объяснит нам причину.
"Here he is, Monsieur Axel; I will run and hide myself while you argue with him."	- Ну, вот и он! Я бегу, господин Аксель, а вы его успокойте.
And Martha retreated in safety into her own dominions.	И Марта поспешила вернуться в свою кухонную лабораторию.
I was left alone.	Я остался один.
But how was it possible for a man of my undecided turn of mind to argue successfully with so irascible a person as the Professor?	Успокаивать рассерженного профессора при моем несколько слабом характере было мне не по силам.
With this persuasion I was hurrying away to my own little retreat upstairs, when the street door creaked upon its hinges; heavy feet made the whole flight of stairs to shake; and the master of the house, passing rapidly through the dining-room, threw himself in haste into his own sanctum.	Поэтому я собирался благоразумно удалиться наверх, в свою комнатку, как вдруг заскрипела входная дверь; ступени деревянной лестницы затрещали под длинными ногами, и хозяин дома, миновав столовую, быстро прошел в свой рабочий кабинет.
But on his rapid way he had found time to fling his hazel stick into a corner, his rough broadbrim upon the table, and these few emphatic words at his nephew:	На ходу он бросил в угол трость с набалдашником в виде щелкунчика, на стол - широкополую с взъерошенным ворсом шляпу и громко крикнул:
"Axel, follow me!"	- Аксель, иди сюда!

I had scarcely had time to move when the Professor was again shouting after me:	Я не успел еще сделать шага, как профессор в явном нетерпении снова позвал меня:
"What! not come yet?"	- Ну, где же ты!
And I rushed into my redoubtable master's study.	Я бросился со всех ног в кабинет моего грозного дядюшки.
Otto Liedenbrock had no mischief in him, I willingly allow that; but unless he very considerably changes as he grows older, at the end he will be a most original character.	Отто Лиденброк - человек не злой, я охотно свидетельствую это, но если его характер не изменится, что едва ли вероятно, то он так и умрет большим чудаком.
He was professor at the Johannaeum, and was delivering a series of lectures on mineralogy, in the course of every one of which he broke into a passion once or twice at least.	Отто Лиденброк был профессором в Иоганнеуме и читал лекции по минералогии, причем регулярно раз или два в течение часа выходил из терпения.
Not at all that he was over-anxious about the improvement of his class, or about the degree of attention with which they listened to him, or the success which might eventually crown his labours. Such little matters of detail never troubled him much.	Отнюдь не потому, что его беспокоило, аккуратно ли посещают студенты его лекции, внимательно ли слушают их и делают ли успехи: этими мелочами он мало интересовался.
His teaching was as the German philosophy calls it, 'subjective'; it was to benefit himself, not others.	Лекции его, согласно выражению немецкой философии, носили "субъективный" характер: он читал для себя, а не для других.
He was a learned egotist. He was a well of science, and the pulleys worked uneasily when you wanted to draw anything out of it. In a word, he was a learned miser.	Это был эгоистичный ученый, настоящий кладезь знания, однако издававший, при малейшей попытке что-нибудь из него почерпнуть, отчаянное скрипение, - словом, скупец!
Germany has not a few professors of this sort.	В Германии немало профессоров подобного рода.
To his misfortune, my uncle was not gifted with a sufficiently rapid utterance; not, to be sure, when he was talking at home, but certainly in his public delivery; this is a want much to be deplored in a speaker.	Дядюшка, к сожалению, не отличался живостью речи, по крайней мере когда говорил публично, - а это прискорбный недостаток для оратора.
The fact is, that during the course of his lectures at the Johannaeum, the Professor often came to a complete standstill; he fought with wilful words that refused to pass his struggling lips, such words as resist and distend the cheeks, and at last break out into the unasked-for shape of a round and most unscientific oath: then his fury would gradually abate.	И в самом деле, на своих лекциях в Иоганнеуме профессор часто внезапно останавливался; он боролся с упрямым словом, которое не хотело соскользнуть с его губ, с одним из тех слов, которые сопротивляются, разбухают и, наконец, срываются с уст в форме какого-нибудь - отнюдь не научного - бранного словечка! Отсюда и его крайняя раздражительность.
Now in mineralogy there are many half-Greek and half-Latin terms, very hard to articulate, and which would be most trying to a poet's measures.	В минералогии существует много полугреческих, полулатинских названий, трудно произносимых, грубых терминов, которые ранят уста поэта.
I don't wish to say a word against so respectable a science, far be that from me.	Я вовсе не хочу хулить эту науку.

True, in the august presence of rhombohedral crystals, retinasphaltic resins, gehlenites, Fassaites, molybdenites, tungstates of manganese, and titanite of zirconium, why, the most facile of tongues may make a slip now and then.	Но, право, самому гибкому языку позволительно заплетаться, когда ему приходится произносить такие, например, названия, как ромбоэдрическая кристаллизация, ретинасфальтовая смола, гелениты, фангазиты, молибдаты свинца, тунгстаты марганца, титанаты циркония.
It therefore happened that this venial fault of my uncle's came to be pretty well understood in time, and an unfair advantage was taken of it; the students laid wait for him in dangerous places, and when he began to stumble, loud was the laughter, which is not in good taste, not even in Germans.	В городе знали эти извинительные слабости моего дядюшки и злоупотребляли ими: подстерегали опасные моменты, выводили его из себя и смеялись над ним, что даже в Германии отнюдь не считается признаком хорошего тона.
And if there was always a full audience to honour the Liedenbrock courses, I should be sorry to conjecture how many came to make merry at my uncle's expense.	И если на лекциях Лиденброка всегда было много слушателей, то это только потому, что большинство их приходило лишь позабавиться благородным гневом профессора.
Nevertheless my good uncle was a man of deep learning-a fact I am most anxious to assert and reassert.	Как бы то ни было, но мой дядюшка - я особенно подчеркиваю это - был истинным ученым.
Sometimes he might irretrievably injure a specimen by his too great ardour in handling it; but still he united the genius of a true geologist with the keen eye of the mineralogist.	Хотя ему и приходилось, производя опыты, разбивать свои образцы, все же дарование геолога в нем сочеталось с зоркостью взгляда минералога.
Armed with his hammer, his steel pointer, his magnetic needles, his blowpipe, and his bottle of nitric acid, he was a powerful man of science.	Вооруженный молоточком, стальной иглой, магнитной стрелкой, паяльной трубкой и пузырьком с азотной кислотой, человек этот был на высоте своей профессии.
He would refer any mineral to its proper place among the six hundred elementary substances now enumerated, by its fracture, its appearance, its hardness, its fusibility, its sonorousness, its smell, and its taste.	По внешнему виду, излому, твердости, плавкости, звуку, запаху или вкусу он определял безошибочно любой минерал и указывал его место в классификации среди шестисот их видов, известных в науке наших дней.
The name of Liedenbrock was honourably mentioned in colleges and learned societies.	Поэтому имя Лиденброка пользовалось заслуженной известностью в гимназиях и ученых обществах.
Humphry Davy, Humboldt, Captain Sir John Franklin, General Sabine, never failed to call upon him on their way through Hamburg.	Хемфри Дэви, Гумбольдт, Франклин и Сабин, будучи проездом в Гамбурге, не упускали случая сделать ему визит.
Becquerel, Ebelman, Brewster, Dumas, Milne-Edwards, Saint-Claire-Deville frequently consulted him upon the most difficult problems in chemistry, a science which was indebted to him for considerable discoveries, for in 1853 there had appeared at Leipzig an imposing folio by Otto Liedenbrock, entitled,	Беккерель, Эбельмен, Брюстер, Дюма, Мильн-Эдвардс, Сент-Клер-Девиль охотно советовались с ним по животрепещущим вопросам химии. Эта наука была обязана ему значительными открытиями, и в 1853 году вышла в свет в Лейпциге книга профессора Отто Лиденброка под заглавием:
"A Treatise upon Transcendental Chemistry," with plates; a work, however, which failed to cover its expenses.	"Высшая кристаллография" - объемистый труд in-folio[ Формат издания в 1/2 бумажного листа.] с рисунками; книга, однако, не окупила расходов по ее изданию.

To all these titles to honour let me add that my uncle was the curator of the museum of mineralogy formed by M. Struve, the Russian ambassador; a most valuable collection, the fame of which is European.	Кроме того, мой дядюшка был хранителем минералогического музея русского посланника Струве, ценной коллекции, пользовавшейся европейской известностью.
Such was the gentleman who addressed me in that impetuous manner.	Таков был человек, звавший меня столь нетерпеливо.
Fancy a tall, spare man, of an iron constitution, and with a fair complexion which took off a good ten years from the fifty he must own to.	Теперь представьте себе его наружность: мужчина лет пятидесяти, высокого роста, худощавый, но обладавший железным здоровьем, по-юношески белокурый, глядевший лет на десять моложе своего возраста.
His restless eyes were in incessant motion behind his full-sized spectacles. His long, thin nose was like a knife blade. Boys have been heard to remark that that organ was magnetised and attracted iron filings.	Его большие глаза так и бегали за стеклами внушительных очков; его длинный и тонкий нос походил на отточенный клинок; злые языки утверждали, что он намагничен и притягивает железные опилки... Сущая клевета!
But this was merely a mischievous report; it had no attraction except for snuff, which it seemed to draw to itself in great quantities.	Он притягивал только табак, но, правду сказать, в большом количестве.
When I have added, to complete my portrait, that my uncle walked by mathematical strides of a yard and a half, and that in walking he kept his fists firmly closed, a sure sign of an irritable temperament, I think I shall have said enough to disenchant any one who should by mistake have coveted much of his company.	А если прибавить, что дядюшкин шаг, говоря с математическою точностью, длиною равнялся полтуаза[ Туаз равен 1,949 м.], и заметить, что на ходу он крепко сжимал кулаки - явный признак вспыльчивого нрава, - то этих сведений будет достаточно для того, чтобы пропала всякая охота искать его общества.
He lived in his own little house in K?nigstrasse, a structure half brick and half wood, with a gable cut into steps; it looked upon one of those winding canals which intersect each other in the middle of the ancient quarter of Hamburg, and which the great fire of 1842 had fortunately spared.	Он жил на Королевской улице в собственном домике, построенном наполовину из дерева, наполовину из кирпича, с зубчатым фронтоном; дом стоял у излучины одного из каналов, которые пересекают самую старинную часть Гамбурга, счастливо пощаженную пожаром 1842 года.
It is true that the old house stood slightly off the perpendicular, and bulged out a little towards the street; its roof sloped a little to one side, like the cap over the left ear of a Tugendbund student; its lines wanted accuracy; but after all, it stood firm, thanks to an old elm which buttressed it in front, and which often in spring sent its young sprays through the window panes.	Старый дом чуть накренился и, что таить, выпячивал брюхо напоказ прохожим. Крыша на нем сидела криво, как шапочка на голове студента, состоящего членом Тугендбунда; отвесное положение его стен оставляло желать лучшего, но в общем дом держался стойко благодаря древнему вязу, подпиравшему его фасад и весной касавшемуся своими цветущими ветвями его окон.
My uncle was tolerably well off for a German professor.	Для немецкого профессора дядюшка был сравнительно богат.
The house was his own, and everything in it.	Дом, со всем содержащимся в нем и содержимым, был его полной собственностью.
The living contents were his god-daughter Gr?uben, a young Virlandaise of seventeen, Martha, and myself.	К содержимому следует отнести его крестницу Гретхен, семнадцатилетнюю девушку из Фирланде, служанку Марту и меня.
As his nephew and an orphan, I became his laboratory assistant.	В качестве племянника и сироты я стал главным помощником профессора в его научных опытах.

I freely confess that I was exceedingly fond of geology and all its kindred sciences; the blood of a mineralogist was in my veins, and in the midst of my specimens I was always happy.	Признаюсь, я находил удовольствие в занятиях геологическими науками; в моих жилах текла кровь минералога, и я никогда не скучал в обществе моих драгоценных камней.
In a word, a man might live happily enough in the little old house in the K?nigstrasse, in spite of the restless impatience of its master, for although he was a little too excitable-he was very fond of me.	Впрочем, можно было счастливо жить в этом домике на Королевской улице, несмотря на вспыльчивый нрав его владельца, потому что последний, хотя и обращался со мною несколько грубо, все же любил меня.
But the man had no notion how to wait; nature herself was too slow for him.	Но этот человек не умел ждать и торопился обогнать даже природу.
In April, after he had planted in the terra-cotta pots outside his window seedling plants of mignonette and convolvulus, he would go and give them a little pull by their leaves to make them grow faster.	В апреле месяце дядюшка обычно сажал в фаянсовые горшки в своей гостиной отростки резеды и вьюнков, и затем каждое утро регулярно, не давая им покоя, он теребил их листочки, чтобы ускорить рост цветка.
In dealing with such a strange individual there was nothing for it but prompt obedience.	Имея дело с таким оригиналом, ничего другого не оставалось, как повиноваться.
I therefore rushed after him.	Поэтому я поспешил в его кабинет.
CHAPTER II. A MYSTERY TO BE SOLVED AT ANY PRICE	2
That study of his was a museum, and nothing else.	Кабинет был настоящим музеем.
Specimens of everything known in mineralogy lay there in their places in perfect order, and correctly named, divided into inflammable, metallic, and lithoid minerals.	Здесь находились все образцы минерального царства, снабженные этикетками и разложенные в полном порядке по трем крупным разделам минералов: горючих, металлических и камневидных.
How well I knew all these bits of science!	Как хорошо были знакомы мне эти безделушки минералогии!
Many a time, instead of enjoying the company of lads of my own age, I had preferred dusting these graphites, anthracites, coals, lignites, and peats!	Как часто я, вместо того чтобы бездельничать с товарищами, находил удовольствие в том, что сметал пыль с этих графитов, антрацитов, лигнитов, каменных углей и торфов!
And there were bitumens, resins, organic salts, to be protected from the least grain of dust; and metals, from iron to gold, metals whose current value altogether disappeared in the presence of the republican equality of scientific specimens; and stones too, enough to rebuild entirely the house in K?nigstrasse, even with a handsome additional room, which would have suited me admirably.	А битумы, асфальт, органические соли - как тщательно их нужно было охранять от малейшей пылинки! А металлы, начиная с железа и кончая золотом, относительная ценность которых исчезала перед абсолютным равенством научных образцов! А все эти камни, которых достаточно было бы для того, чтобы заново построить целый дом на Королевской улице, и даже с прекрасной комнатой вдобавок, в которой я мог бы так хорошо устроиться!
But on entering this study now I thought of none of all these wonders; my uncle alone filled my thoughts.	Однако, когда я вошел в кабинет, я думал не об этих чудесах. Моя мысль была всецело поглощена дядюшкой.

He had thrown himself into a velvet easy-chair, and was grasping between his hands a book over which he bent, pondering with intense admiration.	Он сидел в своем поместительном, обитом утрехтским бархатом, кресле и держал в руках книгу, которую рассматривал в глубочайшем изумлении.
"Here's a remarkable book! What a wonderful book!" he was exclaiming.	- Какая книга, какая книга! - восклицал он.
These ejaculations brought to my mind the fact that my uncle was liable to occasional fits of bibliomania; but no old book had any value in his eyes unless it had the virtue of being nowhere else to be found, or, at any rate, of being illegible.	Этот возглас напомнил мне, что профессор Лиденброк время от времени становился библиоманом; но книга имела в его глазах ценность только в том случае, если она являлась такой редкостной, что ее трудно было найти, или по крайней мере представляющей по своему содержанию какую-нибудь научную загадку.
"Well, now; don't you see it yet?	- Ну, - сказал он, - разве ты не видишь?
Why I have got a priceless treasure, that I found his morning, in rummaging in old Hevelius's shop, the Jew."	Это бесценное сокровище, я отрыл его утром в лавке еврея Гевелиуса.
"Magnificent!" I replied, with a good imitation of enthusiasm.	- Великолепно! - ответил я с притворным восхищением.
What was the good of all this fuss about an old quarto, bound in rough calf, a yellow, faded volume, with a ragged seal depending from it?	И действительно, к чему столько шуму из-за старой книжонки в кожаном переплете, из-за старинной пожелтевшей книжки с выцветшими буквами?
But for all that there was no lull yet in the admiring exclamations of the Professor.	Между тем профессорские восторженные восклицания не прекращались.
"See," he went on, both asking the questions and supplying the answers. "Isn't it a beauty? Yes; splendid!	- Посмотрим! Ну, разве это не прекрасно? -спрашивал он самого себя и тут же отвечал. - Да это прелесть что такое!
Did you ever see such a binding?	А что за переплет!
Doesn't the book open easily?	Легко ли книга раскрывается?
Yes; it stops open anywhere.	Ну, конечно! Ее можно держать раскрытой на любой странице!
But does it shut equally well?	Но хорошо ли она выглядит в закрытом виде?
Yes; for the binding and the leaves are flush, all in a straight line, and no gaps or openings anywhere.	Отлично! Обложка книги и листы хорошо сброшированы, все на месте, все пригнано одно к другому!
And look at its back, after seven hundred years.	А что за корешок? Семь веков существует книга, а не единого надлома!
Why, Bozerian, Closs, or Purgold might have been proud of such a binding!"	Вот это переплет! Он мог бы составить гордость Бозериана, Клосса и Пюргольда!
While rapidly making these comments my uncle kept opening and shutting the old tome.	Рассуждая так, дядюшка то открывал, то закрывал старинную книгу.
I really could do no less than ask a question about its contents, although I did not feel the slightest interest.	Я не нашел ничего лучшего, как спросить его, что же это за книга, хотя она и мало меня интересовала.

"And what is the title of this marvellous work?" I asked with an affected eagerness which he must have been very blind not to see through.	- А каково же заглавие этой замечательной книги? - спросил я лицемерно.
"This work," replied my uncle, firing up with renewed enthusiasm,	- Это сочинение, - отвечал дядюшка, воодушевляясь, - носит название
"this work is the Heims Kringla of Snorre Turlleson, the most famous Icelandic author of the twelfth century!	"Хеймс-Крингла", автор его Снорре Турлесон, знаменитый исландский писатель двенадцатого века!
It is the chronicle of the Norwegian princes who ruled in Iceland."	Это история норвежских конунгов, правивших в Исландии!
"Indeed;" I cried, keeping up wonderfully, "of course it is a German translation?"	- Неужели? - воскликнул я, сколько возможно радостнее. - Вероятно, в немецком переводе?
"What!" sharply replied the Professor, "a translation!	- Фу-ты! - возразил живо профессор. - В переводе!..
What should I do with a translation?	Что мне делать с твоим переводом? Кому он нужен, твой перевод?
This is the Icelandic original, in the magnificent idiomatic vernacular, which is both rich and simple, and admits of an infinite variety of grammatical combinations and verbal modifications."	Это оригинальный труд на исландском языке -великолепном, богатом идиомами и в то же время простом наречии, в котором, не нарушая грамматической структуры, уживаются самые причудливые словообразования.
"Like German." I happily ventured.	- Как в немецком языке, - прибавил я, подлаживаясь к нему.
"Yes," replied my uncle, shrugging his shoulders; "but, in addition to all this, the Icelandic has three numbers like the Greek, and irregular declensions of nouns proper like the Latin."	- Да, - ответил дядюшка, пожимая плечами, - но с той разницей, что в исландском языке существуют три грамматических рода, как в греческом, и собственные имена склоняются, как в латинском.
"Ah!" said I, a little moved out of my indifference; "and is the type good?"	- Ах, - воскликнул я, превозмогая свое равнодушие, - какой прекрасный шрифт!
"Type!	- Шрифт?
What do you mean by talking of type, wretched Axel?	О каком шрифте ты говоришь, несчастный Аксель?
Type!	Дело вовсе не в шрифте!
Do you take it for a printed book, you ignorant fool?	Ах, ты, верно, думаешь, что книга напечатана?
It is a manuscript, a Runic manuscript."	Нет, глупец, это манускрипт, рунический манускрипт!..
"Runic?"	- Рунический?
"Yes.	-Да!
Do you want me to explain what that is?"	Ты, может быть, попросишь объяснить тебе это слово?
"Of course not," I replied in the tone of an injured man.	- В этом я не нуждаюсь, - ответил я тоном оскорбленного человека.

But my uncle persevered, and told me, against my will, of many things I cared nothing about.	Но дядюшка продолжал еще усерднее поучать меня, помимо моей воли, вещам, о которых я и знать не хотел.
"Runic characters were in use in Iceland in former ages. They were invented, it is said, by Odin himself.	- Руны, - продолжал он, - это письменные знаки, которые некогда употреблялись в Исландии и, по преданию, были изобретены самим Одином!
Look there, and wonder, impious young man, and admire these letters, the invention of the Scandinavian god!"	Но взгляни же, полюбуйся, нечестивец, на эти письмена, созданные фантазией самого бога!
Well, well! not knowing what to say, I was going to prostrate myself before this wonderful book, a way of answering equally pleasing to gods and kings, and which has the advantage of never giving them any embarrassment, when a little incident happened to divert conversation into another channel.	Вместо того чтобы ответить, я готов был упасть на колени, - ведь такого рода ответ угоден и богам и королям, ибо имеет за собой то преимущество, что никогда и никого не может обидеть. Но тут одно неожиданное происшествие дало нашему разговору другой оборот.
This was the appearance of a dirty slip of parchment, which slipped out of the volume and fell upon the floor.	Внезапно из книги выпал полуистлевший пергамент.
My uncle pounced upon this shred with incredible avidity.	Дядюшка накинулся на эту безделицу с жадностью вполне понятной.
An old document, enclosed an immemorial time within the folds of this old book, had for him an immeasurable value.	В его глазах ветхий документ, лежавший, быть может, с незапамятных времен в древней книге, должен был, несомненно, иметь очень большую ценность.
"What's this?" he cried.	- Что это такое? - воскликнул дядюшка.
And he laid out upon the table a piece of parchment, five inches by three, and along which were traced certain mysterious characters.	И он бережно развернул на столе клочок пергамента в пять дюймов длиной, в три шириной, на котором были начертаны поперечными строчками какие-то знаки, достойные чернокнижия.
Here is the exact facsimile.	Вот точный снимок с рукописи.
I think it important to let these strange signs be publicly known, for they were the means of drawing on Professor Liedenbrock and his nephew to undertake the most wonderful expedition of the nineteenth century. [Runic glyphs occur here]	Мне крайне необходимо привести эти загадочные письмена по той причине, что они побудили профессора Лиденброка и его племянника предпринять самое удивительное путешествие XIX века.
The Professor mused a few moments over this series of characters; then raising his spectacles he pronounced:	Профессор в продолжение нескольких минут рассматривал рукопись; затем, подняв повыше очки, сказал:
"These are Runic letters; they are exactly like those of the manuscript of Snorre Turlleson.	- Это рунические письмена; знаки эти совершенно похожи на знаки манускрипта Снорре.
But, what on earth is their meaning?"	Но... что же они означают?
Runic letters appearing to my mind to be an invention of the learned to mystify this poor world, I was not sorry to see my uncle suffering the pangs of mystification.	Так как мне казалось, что рунические письмена лишь выдумка ученых для одурачивания простого люда, то меня отнюдь не огорчило, что дядя ничего не мог понять.

At least, so it seemed to me, judging from his fingers, which were beginning to work with terrible energy.	По крайней мере я заключил это по нервным движениям его пальцев.
"It is certainly old Icelandic," he muttered between his teeth.	- Ведь это все же древнеисландский язык, -бормотал он себе под нос.
And Professor Liedenbrock must have known, for he was acknowledged to be quite a polyglot.	И профессор Лиденброк должен был, конечно, знать, какой это язык, ведь недаром он слыл замечательным языковедом.
Not that he could speak fluently in the two thousand languages and twelve thousand dialects which are spoken on the earth, but he knew at least his share of them.	Он не только прекрасно понимал две тысячи языков и четыре тысячи диалектов, которые известны, на земном шаре, но и говорил на доброй части из них.
So he was going, in the presence of this difficulty, to give way to all the impetuosity of his character, and I was preparing for a violent outbreak, when two o'clock struck by the little timepiece over the fireplace.	Встретив непредвиденное затруднение, он собирался было впасть в гнев, и я уже ожидал бурную сцену, но в это время на каминных часах пробило два.
At that moment our good housekeeper Martha opened the study door, saying:	Тотчас же приотворилась дверь в кабинет, и Марта доложила:
"Dinner is ready!"	- Суп подан.
I am afraid he sent that soup to where it would boil away to nothing, and Martha took to her heels for safety.	- К черту суп, - закричал дядюшка, - и того, кто его варит, и того, кто будет его есть! Марта убежала.
I followed her, and hardly knowing how I got there I found myself seated in my usual place.	Я поспешил за нею и оказался, сам не зная как, на своем обычном месте за столом.
I waited a few minutes.	Я подождал некоторое время.
No Professor came.	Профессор не появлялся.
Never within my remembrance had he missed the important ceremonial of dinner.	В первый раз, насколько я помню, его не было к обеду.
And yet what a good dinner it was!	А какой превосходный обед!
There was parsley soup, an omelette of ham garnished with spiced sorrel, a fillet of veal with compote of prunes; for dessert, crystallised fruit; the whole washed down with sweet Moselle.	Суп с петрушкой, омлет с ветчиной под щавелевым соусом; на жаркое телятина с соусом из слив, а на десерт - оладьи с сахаром, и ко всему этому еще прекрасное мозельское вино.
All this my uncle was going to sacrifice to a bit of old parchment.	И все это дядюшка прозевал из-за какой-то старой бумажонки.
As an affectionate and attentive nephew I considered it my duty to eat for him as well as for myself, which I did conscientiously.	Право, как преданный племянник, я почел себя обязанным пообедать и за него и за себя, что и исполнил добросовестно.
"I have never known such a thing," said Martha. "M. Liedenbrock is not at table!"	-Невиданное дело! - сказала Марта. - Господина Лиденброка нет за столом!
"Who could have believed it?" I said, with my mouth full.	- Невероятный случай!
"Something serious is going to happen," said the servant, shaking her head.	- Это плохой признак, - продолжала старая служанка, покачивая головой.

My opinion was, that nothing more serious would happen than an awful scene when my uncle should have discovered that his dinner was devoured.	По-моему, отсутствие дядюшки за столом не предвещало ровно ничего, кроме ужасной сцены, когда обнаружится, что его обед съеден.
I had come to the last of the fruit when a very loud voice tore me away from the pleasures of my dessert.	Я с жадностью доедал последнюю оладышку, как вдруг громкий голос оторвал меня от стола.
With one spring I bounded out of the dining-room into the study.	Одним прыжком я был в кабинете дяди.
CHAPTER III. THE RUNIC WRITING EXERCISES THE PROFESSOR	3
"Undoubtedly it is Runic," said the Professor, bending his brows; "but there is a secret in it, and I mean to discover the key."	- Ясно, что это рунические письмена, - сказал профессор, морща лоб. - Но я открою тайну, которая в них скрыта, иначе...
A violent gesture finished the sentence.	Резким жестом он довершил свою мысль.
"Sit there," he added, holding out his fist towards the table. "Sit there, and write."	- Садись сюда, - продолжал он, указывая на стол, -и пиши.
I was seated in a trice.	В мгновение ока я был готов.
"Now I will dictate to you every letter of our alphabet which corresponds with each of these Icelandic characters.	- А теперь я буду диктовать тебе каждую букву нашего алфавита, соответствующую одному из этих исландских знаков.
We will see what that will give us.	Посмотрим, что из этого выйдет.
But, by St. Michael, if you should dare to deceive me-"	Но, ради всего святого, остерегись ошибок!
The dictation commenced.	Он начал диктовать.
I did my best.	Я прилагал все свои старания, чтобы не ошибиться.
Every letter was given me one after the other, with the following remarkable result:	Он называл одну букву за другой, и, таким образом, последовательно составлялась таблица непостижимых слов:
mm.rnlls esrevel seecIde sgtssmf vnteief niedrke kt,samn atrateS saodrrn emtnaeI nvaect rrilSa Atsaar .nvcrc ieaabs ccrmi eevtVl frAntv dt,iac oseibo KediiI [Redactor: In the original version the initial letter is an 'm' with a superscore over it. It is my supposition that this is the translator's way of writing 'mm' and I have replaced it accordingly, since our typography does not allow such a character.]	m.rnlls esreuel seecJde sgtssmf unteief niedrkekt,samn atrateS Saodrrnemtnael nuaect rrilSa Atvaar .nscrc ieaabs ccdrmi eeutul frantudt,iac oseibo Kediil
When this work was ended my uncle tore the paper from me and examined it attentively for a long time.	Когда работа была окончена, дядюшка живо выхватил у меня из рук листок, на котором я писал буквы, и долго и внимательно их изучал.
"What does it all mean?" he kept repeating mechanically.	- Что же это значит? - повторял он машинально.
Upon my honour I could not have enlightened him.	Откровенно говоря, я не мог бы ответить ему на его вопрос.
Besides he did not ask me, and he went on talking to himself.	Впрочем, он и не спрашивал меня, а продолжал говорить сам с собой.

"This is what is called a cryptogram, or cipher," he said, "in which letters are purposely thrown in confusion, which if properly arranged would reveal their sense.	- Это то, что мы называем шифром, - рассуждал он вслух. - Смысл написанного умышленно скрыт за буквами, расставленными в беспорядке, но, однако, если бы их расположить в надлежащей последовательности, то они образовали бы понятную фразу.
Only think that under this jargon there may lie concealed the clue to some great discovery!"	Как я мыслю, в ней, быть может, скрывается объяснение какого-нибудь великого открытия или указание на него!
As for me, I was of opinion that there was nothing at all, in it; though, of course, I took care not to say so.	Я, с своей стороны, думал, что тут ровно ничего не скрыто, но остерегся высказать свое мнение.
Then the Professor took the book and the parchment, and diligently compared them together.	Профессор между тем взял книгу и пергамент и начал их сравнивать.
"These two writings are not by the same hand," he said; "the cipher is of later date than the book, an undoubted proof of which I see in a moment.	- Записи эти сделаны не одной и той же рукой, -сказал он, - зашифрованная записка более позднего происхождения, чем книга, и неопровержимое доказательство тому мне сразу же бросилось в глаза.
The first letter is a double m, a letter which is not to be found in Turlleson's book, and which was only added to the alphabet in the fourteenth century.	В самом деле, в тайнописи первая буква - двойное М, - не встречается в книге Турлесона, ибо она была введена в исландский алфавит только в четырнадцатом веке.
Therefore there are two hundred years between the manuscript and the document."	Следовательно, между манускриптом и документом лежат по крайней мере два столетия.
I admitted that this was a strictly logical conclusion.	Рассуждение это показалось мне довольно логичным.
"I am therefore led to imagine," continued my uncle, "that some possessor of this book wrote these mysterious letters.	- Это наводит меня на мысль, - продолжал дядюшка, - что таинственная запись сделана одним из обладателей книги.
But who was that possessor?	Но кто же, черт возьми, был этот обладатель?
Is his name nowhere to be found in the manuscript?"	Не оставил ли он своего имени на какой-нибудь странице рукописи?
My uncle raised his spectacles, took up a strong lens, and carefully examined the blank pages of the book.	Дядюшка поднял повыше очки, взял сильную лупу и тщательно просмотрел первые страницы книги.
On the front of the second, the title-page, he noticed a sort of stain which looked like an ink blot. But in looking at it very closely he thought he could distinguish some half-effaced letters.	На обороте второй страницы он открыл что-то вроде пятна, похожего на чернильную кляксу; но, вглядевшись попристальнее, можно было различить несколько наполовину стертых знаков.
My uncle at once fastened upon this as the centre of interest, and he laboured at that blot, until by the help of his microscope he ended by making out the following Runic characters which he read without difficulty.	Дядя понял, что именно на это место надо обратить наибольшее внимание; он принялся чрезвычайно старательно рассматривать его и разглядел, наконец, с помощью своей лупы следующие рунические письмена, которые смог прочесть без затруднения:

"Arne Saknussemm!" he cried in triumph. "Why that is the name of another Icelander, a savant of the sixteenth century, a celebrated alchemist!"	- Арне Сакнуссем! - воскликнул он торжествующе. - Но ведь это имя, я к тому же еще исландское, имя ученого шестнадцатого столетия, знаменитого алхимика!
I gazed at my uncle with satisfactory admiration.	Я посмотрел на дядю с некоторым удивлением.
"Those alchemists," he resumed, "Avicenna, Bacon, Lully, Paracelsus, were the real and only savants of their time.	- Алхимики, - продолжал он, - Авицена, Бэкон, Люль, Парацельс были единственными истинными учеными своей эпохи.
They made discoveries at which we are astonished.	Они сделали открытия, которым мы можем только удивляться.
Has not this Saknussemm concealed under his cryptogram some surprising invention?	Разве не мог Сакнуссем под этим шрифтом скрыть, какое-либо удивительное открытие?
It is so; it must be so!"	Так оно должно быть! Так оно и есть!
The Professor's imagination took fire at this hypothesis.	При этой гипотезе воображение профессора разыгралось.
"No doubt," I ventured to reply, "but what interest would he have in thus hiding so marvellous a discovery?"	- Весьма вероятно, - дерзнул я ответить, - но какой мог быть расчет у этого ученого держать в тайне столь чудесное открытие?
"Why?	- Какой?
Why?	Какой?
How can I tell?	Почем я знаю!
Did not Galileo do the same by Saturn?	Разве Галилей не так же поступил с Сатурном?
We shall see. I will get at the secret of this document, and I will neither sleep nor eat until I have found it out."	Впрочем, мы увидим: я вырву тайну этого документа и не буду ни есть, ни спать, пока не разгадаю ее.
My comment on this was a half-suppressed "Oh!"	"Ну-ну!" - подумал я.
"Nor you either, Axel," he added.	- Ни я, Аксель, и не ты! - продолжал он.
"The deuce!" said I to myself; "then it is lucky I have eaten two dinners to-day!"	"Черт возьми! - сказал я про себя, - как хорошо, что я пообедал за двоих!"
"First of all we must find out the key to this cipher; that cannot be difficult."	- Прежде всего, - сказал дядюшка, - надо выяснить язык "шифра". Это не должно представлять затруднений.
At these words I quickly raised my head; but my uncle went on soliloquising.	При этих словах я живо поднял голову. Дядюшка продолжал разговор с самим собой:
"There's nothing easier.	- Нет ничего легче!
In this document there are a hundred and thirty-two letters, viz., seventy-seven consonants and fifty-five vowels.	Документ содержит сто тридцать две буквы: семьдесят девять согласных и пятьдесят три гласных.
This is the proportion found in southern languages, whilst northern tongues are much richer in consonants; therefore this is in a southern language."	Приблизительно такое же соотношение существует в южных языках, в то время как наречия севера бесконечно богаче согласными. Следовательно, мы имеем дело с одним из южных языков.

These were very fair conclusions, I thought.	Выводы были правильны.
"But what language is it?" Here I looked for a display of learning, but I met instead with profound analysis.	Но какой же это язык?
"This Saknussemm," he went on, "was a very well-informed man; now since he was not writing in his own mother tongue, he would naturally select that which was currently adopted by the choice spirits of the sixteenth century; I mean Latin.	- Сакнуссем, - продолжал дядя, - был ученый человек; поэтому, раз он писал не на родном языке, то, разумеется, должен был отдавать преимущество языку, общепринятому среди образованных умов шестнадцатого века, а именно- латинскому.
If I am mistaken, I can but try Spanish, French, Italian, Greek, or Hebrew.	Если я ошибаюсь, то можно будет испробовать испанский, французский, итальянский, греческий или еврейский.
But the savants of the sixteenth century generally wrote in Latin.	Но ученые шестнадцатого столетия писали обычно на латинском.
I am therefore entitled to pronounce this, ? priori, to be Latin. It is Latin."	Таким образом, я вправе признать не подлежащим сомнению, что это латынь.
I jumped up in my chair.	Я вскочил со стула.
My Latin memories rose in revolt against the notion that these barbarous words could belong to the sweet language of Virgil.	Мои воспоминания латиниста возмущались против утверждения, что этот ряд неуклюжих знаков может принадлежать сладкозвучному языку Виргилия.
"Yes, it is Latin," my uncle went on; "but it is Latin confused and in disorder; "pertubata seu inordinata," as Euclid has it."	- Да, Латынь, - продолжал дядюшка, - но запутанная латынь.
"Very well," thought I, "if you can bring order out of that confusion, my dear uncle, you are a clever man."	"Отлично! - подумал я. - Если ты ее распутаешь, милый дядюшка, ты окажешься весьма сметливым!"
"Let us examine carefully," said he again, taking up the leaf upon which I had written. "Here is a series of one hundred and thirty-two letters in apparent disorder.	- Всмотримся хорошенько, - сказал он, снова взяв исписанный мною листок. - Вот ряд из ста тридцати двух букв, расположенных крайне беспорядочно.
There are words consisting of consonants only, as nrrlls; others, on the other hand, in which vowels predominate, as for instance the fifth, uneeief, or the last but one, oseibo.	Вот слова, в которых встречаются только согласные, как, например, первое "nrnlls"; в других, напротив, преобладают гласные, например, в пятом "uneeief", или в предпоследнем - "oseibo".
Now this arrangement has evidently not been premeditated; it has arisen mathematically in obedience to the unknown law which has ruled in the succession of these letters.	Очевидно, что эта группировка не случайна; она произведена математически, при помощи неизвестного нам соотношения между двумя величинами, которое определило последовательность этих букв.
It appears to me a certainty that the original sentence was written in a proper manner, and afterwards distorted by a law which we have yet to discover.	Я считаю несомненным, что первоначальная фраза была написана правильно, но затем по какому-то принципу, который надо найти, подверглась преобразованию.
Whoever possesses the key of this cipher will read it with fluency.	Тот, кто владел бы ключом этого шифра, свободно прочел бы ее.

What is that key?	Но что это за ключ?
Axel, have you got it?"	Аксель, не знаешь ли ты его?
I answered not a word, and for a very good reason. My eyes had fallen upon a charming picture, suspended against the wall, the portrait of Gr?uben.	На этот вопрос я не мог ответить - и по весьма основательной причине: мои взоры были устремлены на прелестный портрет, висевший на стене, - на портрет Гретхен.
My uncle's ward was at that time at Altona, staying with a relation, and in her absence I was very downhearted; for I may confess it to you now, the pretty Virlandaise and the professor's nephew loved each other with a patience and a calmness entirely German.	Воспитанница дядюшки находилась в это время в Альтоне у одной из родственниц, и я был очень опечален ее отсутствием, так как - теперь я могу в этом сознаться - хорошенькая питомица профессора и его племянник любили друг друга с истинным постоянством и чисто немецкой сдержанностью.
We had become engaged unknown to my uncle, who was too much taken up with geology to be able to enter into such feelings as ours.	Мы обручились без ведома дяди, который был слишком геологом для того, чтобы понимать подобные чувства.
Gr?uben was a lovely blue-eyed blonde, rather given to gravity and seriousness; but that did not prevent her from loving me very sincerely. As for me, I adored her, if there is such a word in the German language.	Гретхен была очаровательная блондинка, с голубыми глазами, с несколько твердым характером и серьезным складом ума; но это ничуть не уменьшало ее любви ко мне; что касается меня, я обожал ее, если только это понятие существует в старогерманском языке.
Thus it happened that the picture of my pretty Virlandaise threw me in a moment out of the world of realities into that of memory and fancy.	Образ моей юной фирландки перенес меня мгновенно из мира действительности в мир грез и воспоминаний.
There looked down upon me the faithful companion of my labours and my recreations.	Я мечтал о моем верном друге в часы трудов и отдохновения.
Every day she helped me to arrange my uncle's precious specimens; she and I labelled them together.	Она изо дня в день помогала мне приводить в порядок дядюшкину бесценную коллекцию камней; вместе со мной она наклеивала на них этикетки.
Mademoiselle Gr?uben was an accomplished mineralogist; she could have taught a few things to a savant.	Мадмуазель Гретхен была очень сильна в минералогии!
She was fond of investigating abstruse scientific questions.	Она могла бы заткнуть за пояс любого ученого. Она любила углубляться в научные премудрости.
What pleasant hours we have spent in study; and how often I envied the very stones which she handled with her charming fingers.	Сколько чудных часов провели мы за совместными занятиями! И как часто я завидовал бесчувственным камням, к которым прикасалась ее прелестная рука!
Then, when our leisure hours came, we used to go out together and turn into the shady avenues by the Alster, and went happily side by side up to the old windmill, which forms such an improvement to the landscape at the head of the lake.	Окончив работу, мы шли вместе по тенистой аллее Альстера до старой мельницы, которая так чудесно рисовалась в конце озера.

On the road we chatted hand in hand; I told her amusing tales at which she laughed heartily. Then we reached the banks of the Elbe, and after having bid good-bye to the swan, sailing gracefully amidst the white water lilies, we returned to the quay by the steamer.	Дорогою мы болтали, держась за руки; я рассказывал ей различные веселые истории, заставлявшие ее от души смеяться; наш путь вел нас к берегам Эльбы, и там, попрощавшись с лебедями, которые плавали среди белых кувшинок, мы садились на пароход и возвращались домой.
That is just where I was in my dream, when my uncle with a vehement thump on the table dragged me back to the realities of life.	В то мгновение, когда я в своих мечтаниях уже всходил на набережную, дядя, ударив кулаком по столу, сразу вернул меня к действительности.
"Come," said he, "the very first idea which would come into any one's head to confuse the letters of a sentence would be to write the words vertically instead of horizontally."	- Посмотрим, - сказал он. - При желании затемнить смысл фразы первое, что приходит на ум, как мне кажется, это написать слова в вертикальном направлении, а не в горизонтальном.
"Indeed!" said I. "Now we must see what would be the effect of that, Axel; put down upon this paper any sentence you like, only instead of arranging the letters in the usual way, one after the other, place them in succession in vertical columns, so as to group them together in five or six vertical lines."	Надо посмотреть, что из этого выйдет! Аксель, напиши какую-нибудь фразу на этом листке, но вместо того, чтобы располагать буквы в строчку, одну за другой, напиши их в той же последовательности, но вертикально, по пяти или по шести в столбце.
I caught his meaning, and immediately produced the following literary wonder:	Я понял, в чем дело, и написал немедленно сверху вниз:
I y l o a u l o l w r b o u , n G e v w m d r n e e y e a !	Я т е Ц р р ! л е м е о е ю б с м г тб я е , а хл в р д я ею с д о Г н
"Good," said the professor, without reading them, "now set down those words in a horizontal line."	- Хорошо, - сказал профессор, не читая написанного. - Теперь напиши буквы, которые получились в столбце, в строчку.
I obeyed, and with this result:	Я повиновался, получилась следующая фраза:
Iyloau lolwrb ou,nGe vwmdrn eeyea!	"Ятецрр! лемеое юбсмгт бяе,ах лврдяе юсдоГн!"
"Excellent!" said my uncle, taking the paper hastily out of my hands. "This begins to look just like an ancient document: the vowels and the consonants are grouped together in equal disorder; there are even capitals in the middle of words, and commas too, just as in Saknussemm's parchment."	- Превосходно! - произнес дядюшка, вырывая у меня из рук листок. - Это уже походит на наш старый документ; гласные и согласные расположены в одинаковом беспорядке, даже прописная буква и запятая в середине слова, совсем как на пергаменте Сакнуссема!
I considered these remarks very clever.	Я не мог не признать, что эти замечания весьма глубокомысленны.
"Now," said my uncle, looking straight at me, "to read the sentence which you have just written, and with which I am wholly unacquainted, I shall only have to take the first letter of each word, then the second, the third, and so forth."	- А теперь, - продолжал дядюшка, обращаясь уже непосредственно ко мне, - для того чтобы прочесть фразу, которую ты написал и содержания которой я не понимаю, мне достаточно соединять по порядку сначала первые буквы каждого слова, потом вторые, потом третьи и так далее.
And my uncle, to his great astonishment, and my much greater, read:	И дядя, к своему и к моему величайшему изумлению, прочел:
"I love you well, my own dear Gr?uben!"	"Я люблю тебя всем сердцем, дорогая Гретхен!"

"Hallo!" cried the Professor.	- Ого! - сказал профессор.
Yes, indeed, without knowing what I was about, like an awkward and unlucky lover, I had compromised myself by writing this unfortunate sentence.	Да, как влюбленный глупец, необдуманно, я написал эту предательскую фразу!
"Aha! you are in love with Gr?uben?" he said, with the right look for a guardian.	-Так-с!.. Ты, значит, любишь Гретхен?-продолжал дядюшка тоном заправского опекуна.
"Yes; no!" I stammered.	- Да... Нет... - бормотал я.
"You love Gr?uben," he went on once or twice dreamily. "Well, let us apply the process I have suggested to the document in question."	-Так-с, ты любишь Гретхен!- машинально повторил он. - Ну, хорошо, применим мой метод к исследуемому документу.
My uncle, falling back into his absorbing contemplations, had already forgotten my imprudent words.	И дядюшка снова погрузился в размышление, которое целиком заняло его внимание и заставило его забыть о моих неосторожных словах.
I merely say imprudent, for the great mind of so learned a man of course had no place for love affairs, and happily the grand business of the document gained me the victory.	Я говорю "неосторожных", потому что голова ученого была неспособна понимать сердечные дела. Но, к счастью, интерес к документу победил.
Just as the moment of the supreme experiment arrived the Professor's eyes flashed right through his spectacles. There was a quivering in his fingers as he grasped the old parchment.	Г лаза профессора Лиденброка, когда он собирался произвести свой решающий опыт, метали молнии сквозь очки; дрожащими пальцами он снова взял древний пергамент.
He was deeply moved.	Он был взволнован не на шутку.
At last he gave a preliminary cough, and with profound gravity, naming in succession the first, then the second letter of each word, he dictated me the following:	Наконец, дядюшка основательно прокашлялся и начал диктовать мне торжественным тоном, называя сначала первые буквы каждого слова, потом вторые; он диктовал буквы в таком порядке:
mmessvnkaSenrA.icefdoK.segnittamvrtnecertserrette,rotaisadva,ednecsedsadnelacartniiilvIsiratracSarbmvtabiledmekmeretarcsilvcoIsleffenSnI.	mmessunkaSenrA. icefdoK. segnittamurtn ecertserrette, rotaivsadua, ednecsedsadne lacartniiiluJsiratracSarbmutabiledmek meretarcsilucoIsleffenSnI
I confess I felt considerably excited in coming to the end; these letters named, one at a time, had carried no sense to my mind; I therefore waited for the Professor with great pomp to unfold the magnificent but hidden Latin of this mysterious phrase.	Сознаюсь, что, кончая дописывать, я волновался: в сочетании этих букв, произносимых одна за другой, я не мог уловить ровно никакого смысла, а я с нетерпением ожидал, что из уст профессора потечет на великолепной латыни торжественная речь.
But who could have foretold the result?	Но кто бы мог ожидать этого?
A violent thump made the furniture rattle, and spilt some ink, and my pen dropped from between my fingers.	Сильный удар кулака потряс стол. Чернила брызнули, перо выпало у меня из рук.
"That's not it," cried my uncle, "there's no sense in it."	- Да это совсем не то! - закричал дядюшка. - Тут чистая бессмыслица!
Then darting out like a shot, bowling down stairs like an avalanche, he rushed into the K?nigstrasse and fled.	И пролетев, как пушечное ядро, через кабинет, скатившись по лестнице, словно лавина, он устремился на Королевскую улицу и кинулся бежать во весь дух.

CHAPTER IV. THE ENEMY TO BE STARVED INTO SUBMISSION	4
"He is gone!" cried Martha, running out of her kitchen at the noise of the violent slamming of doors.	- Он ушел? - воскликнула Марта, испуганная грохотом входной двери, захлопнутой с такой силой, что затрясся весь дом.
"Yes," I replied, "completely gone."	- Да, - ответил я, - совсем ушел!
"Well; and how about his dinner?" said the old servant.	- Как же так? А обед? - спросила старая служанка.
"He won't have any."	- Он не будет обедать!
"And his supper?"	- А ужинать?
"He won't have any."	- Он не будет ужинать!
"What?" cried Martha, with clasped hands.	- Как? - сказала Марта, всплеснув руками.
"No, my dear Martha, he will eat no more. No one in the house is to eat anything at all.	- Да, добрейшая Марта, он не будет больше есть, и никто не будет есть во всем доме!
Uncle Liedenbrock is going to make us all fast until he has succeeded in deciphering an undecipherable scrawl."	Дядюшка хочет заставить нас всех поститься до тех пор, пока ему не удастся разобрать всю эту тарабарщину, которая решительно не поддается расшифровке.
"Oh, my dear! must we then all die of hunger?"	-Господи Иисусе! Так нам, значит, ничего не остается, как умереть с голода?
I hardly dared to confess that, with so absolute a ruler as my uncle, this fate was inevitable.	Я не отваживался признаться, что, имея дело со столь упорным человеком, как мой дядя, нас неизбежно ждет печальная участь.
The old servant, visibly moved, returned to the kitchen, moaning piteously.	Старая служанка, вздыхая, отправилась к себе на кухню.
When I was alone, I thought I would go and tell Gr?uben all about it.	Когда я остался один, мне пришло на мысль пойти и поскорее рассказать Гретхен всю эту историю.
But how should I be able to escape from the house?	Но как отлучиться из дома?
The Professor might return at any moment.	Профессор мог каждую минуту вернуться.
And suppose he called me?	А что, если он меня позовет?
And suppose he tackled me again with this logomachy, which might vainly have been set before ancient Oedipus.	А что, если он захочет снова начать свою работу по разгадыванию логогрифа, которую не сумел бы выполнить и сам Эдип?
And if I did not obey his call, who could answer for what might happen?	И что будет, если я не откликнусь на его зов?
The wisest course was to remain where I was.	Самое разумное было оставаться.
A mineralogist at Besan?on had just sent us a collection of siliceous nodules, which I had to classify: so I set to work; I sorted, labelled, and arranged in their own glass case all these hollow specimens, in the cavity of each of which was a nest of little crystals.	Как раз недавно один минералог из Безансона прислал нам коллекцию камнистых жеод, которые нужно было классифицировать. Я принялся за дело. Я выбирал, наклеивал ярлыки, размещал в стеклянном ящике все эти полые камни, в которых поблескивали маленькие кристаллы.

But this work did not succeed in absorbing all my attention.	Но это занятие не поглощало меня всего.
That old document kept working in my brain.	Старый документ не выходил у меня из памяти.
My head throbbed with excitement, and I felt an undefined uneasiness.	Голова моя горела, и я был охвачен каким-то беспокойством.
I was possessed with a presentiment of coming evil.	Я предчувствовал неминуемую катастрофу.
In an hour my nodules were all arranged upon successive shelves.	По прошествии часа мои камни были размещены по порядку.
Then I dropped down into the old velvet armchair, my head thrown back and my hands joined over it.	Я опустился в "утрехтское" кресло, запрокинул голову и свесил руки.
I lighted my long crooked pipe, with a painting on it of an idle-looking naiad; then I amused myself watching the process of the conversion of the tobacco into carbon, which was by slow degrees making my naiad into a negress.	Потом я закурил трубку, длинный изогнутый чубук которой был украшен фигуркой наяды, и забавлялся, наблюдая, как мало-помалу моя наяда, покрываясь копотью, превращалась в настоящую негритянку.
Now and then I listened to hear whether a well-known step was on the stairs. No.	Время от времени я прислушивался, не раздаются ли шаги на лестнице, но ничего не было слышно.
Where could my uncle be at that moment?	Где же мог быть теперь дядя?
I fancied him running under the noble trees which line the road to Altona, gesticulating, making shots with his cane, thrashing the long grass, cutting the heads off the thistles, and disturbing the contemplative storks in their peaceful solitude.	Я представлял его себе бегущим по прекрасной аллее Альтонской улицы, на ходу он в неистовстве сбивает концом своей палки листья с деревьев, чертит какие-то знаки на стенах, отсекает головки чертополоха и нарушает покой сонных лебедей.
Would he return in triumph or in discouragement?	Вернется ли он торжествующим или обескураженным?
Which would get the upper hand, he or the secret?	Удастся ли ему разгадать тайну?
I was thus asking myself questions, and mechanically taking between my fingers the sheet of paper mysteriously disfigured with the incomprehensible succession of letters I had written down; and I repeated to myself	Рассуждая сам с собой, я машинально взял в руки лист бумаги, на котором выстроился ряд загадочных строк, начертанных моей рукой. Я повторял:
"What does it all mean?"	"Что же это означает?"
I sought to group the letters so as to form words. Quite impossible!	Я пытался так сгруппировать буквы, чтобы они образовали слова, но ничего не выходило!
When I put them together by twos, threes, fives or sixes, nothing came of it but nonsense.	Их можно было соединять как угодно, по две, по три, по пяти или по шести, толку от этого не было.
To be sure the fourteenth, fifteenth and sixteenth letters made the English word 'ice'; the eighty-third and two following made 'sir'; and in the midst of the document, in the second and third lines, I observed the words, "rots," "mutabile," "ira," "net," "atra."	Но все же из четырнадцатой, пятнадцатой и шестнадцатой буквы получалось английское слово "ice", а из восемьдесят четвертой, восемьдесят пятой и восемьдесят шестой слово "sir". Наконец, в самой середине документа, на третьей строке, я заметил латинские слова "rota", "mutabile", "ira", "nec", "atra".

"Come now," I thought, "these words seem to justify my uncle's view about the language of the document.	"Черт возьми! - подумал я. - По этим словам дядя, пожалуй, мог бы судить о языке документа.
In the fourth line appeared the word "luco", which means a sacred wood. It is true that in the third line was the word "tabiled", which looked like Hebrew, and in the last the purely French words "mer", "arc", "mere.""	И на четвертой строке я различаю даже еще слово "luco", что означает "священная роща"; правда, на третьей можно прочитать слово "tabiled", совершенно еврейское слово, а на последней -слова "mer", "arc", "mere" - слова чисто французские.
All this was enough to drive a poor fellow crazy.	Было от чего потерять голову!
Four different languages in this ridiculous sentence!	Четыре различных наречия в одной бессмысленной фразе!
What connection could there possibly be between such words as ice, sir, anger, cruel, sacred wood, changeable, mother, bow, and sea?	Какая могла существовать связь между словами "лед", "господин", "гнев", "жестокий", "священная роща", "переменчивый", "мать", "лук", "море"?
The first and the last might have something to do with each other; it was not at all surprising that in a document written in Iceland there should be mention of a sea of ice; but it was quite another thing to get to the end of this cryptogram with so small a clue.	Только последнее и первое слово легко можно было соединить друг с другом; ничего не было удивительного, что в документе, написанном в Исландии, говорилось о "ледяном море". Но остальную часть шифра понять было не так-то легко.
So I was struggling with an insurmountable difficulty; my brain got heated, my eyes watered over that sheet of paper; its hundred and thirty-two letters seemed to flutter and fly around me like those motes of mingled light and darkness which float in the air around the head when the blood is rushing upwards with undue violence.	Я боролся с неразрешимой трудностью; мозг мой разгорячился; я хлопал глазами, глядя на листок бумаги, казалось, что все эти сто тридцать две буквы прыгали передо мною, как светящиеся точки мелькают перед закрытыми глазами, когда кровь приливает к голове.
I was a prey to a kind of hallucination; I was stifling; I wanted air.	Я оказался во власти своего рода галлюцинации; я задыхался, мне не хватало воздуха.
Unconsciously I fanned myself with the bit of paper, the back and front of which successively came before my eyes.	Совершенно машинально я стал обмахиваться этим листком бумаги, так что лицевая и оборотная стороны листка попеременно представали перед моими глазами.
What was my surprise when, in one of those rapid revolutions, at the moment when the back was turned to me I thought I caught sight of the Latin words "craterem," "terrestre," and others.	Каково же было мое изумление, когда вдруг мне показалось, что передо мной промелькнули знакомые, совершенно ясные слова, латинские слова: "craterem", "terrestre"!
A sudden light burst in upon me; these hints alone gave me the first glimpse of the truth; I had discovered the key to the cipher.	Разом луч света озарил мое сознание; эти скупые следы навели меня на путь истины; я нашел секрет шифра!
To read the document, it would not even be necessary to read it through the paper.	Чтобы понять документ, совсем не требовалось его читать сквозь оборотную сторону листа.
Such as it was, just such as it had been dictated to me, so it might be spelt out with ease. All those ingenious professorial combinations were coming right.	Нет, загадочные письмена можно было свободно прочесть в том виде, в каком они были начертаны, а именно в том, в каком текст был продиктован.

He was right as to the arrangement of the letters; he was right as to the language.	Все остроумные предположения профессора оказывались правильными; он был прав и относительно расположения букв и относительно языка документа!
He had been within a hair's breadth of reading this Latin document from end to end; but that hair's breadth, chance had given it to me!	Для того чтобы прочитать это латинское предложение с начала до конца, ему лишь не хватало еще "чего-то", и это "что-то" открыл мне случай!
You may be sure I felt stirred up.	Разумеется, я был очень взволнован.
My eyes were dim, I could scarcely see.	В глазах у меня помутилось, они отказывались мне служить.
I had laid the paper upon the table.	Я разложил пергамент на столе.
At a glance I could tell the whole secret.	Мне достаточно было бросить один только взгляд на шифр, чтобы овладеть тайной.
At last I became more calm.	Наконец, я с трудом унял свое волнение.
I made a wise resolve to walk twice round the room quietly and settle my nerves, and then I returned into the deep gulf of the huge armchair.	Для успокоения нервов я заставил себя пройтись два раза по комнате, а затем снова опустился в кресло.
"Now I'll read it," I cried, after having well distended my lungs with air.	- Прочтем теперь! - воскликнул я, вздохнув полной грудью.
I leaned over the table; I laid my finger successively upon every letter; and without a pause, without one moment's hesitation, I read off the whole sentence aloud.	Я склонился над столом, проследил пальцем по порядку каждую букву и прочел громким голосом всю фразу, не останавливаясь, не запнувшись ни на одно мгновение.
Stupefaction! terror!	Но какое изумление, какой ужас охватили меня!
I sat overwhelmed as if with a sudden deadly blow.	Сначала я стоял, словно пораженный ударом.
What! that which I read had actually, really been done!	Как! Неужели то, что я только что узнал, было уже осуществлено?
A mortal man had had the audacity to penetrate! . . .	Неужели нашелся такой смельчак, что проник...
"Ah!" I cried, springing up. "But no! no! My uncle shall never know it.	- Ах! - вскричал я в сердцах. - Нет, нет, дядя не должен узнать этого!
He would insist upon doing it too.	Иначе он непременно пустится в такое путешествие!
He would want to know all about it.	Он тоже захочет испытать все это!
Ropes could not hold him, such a determined geologist as he is!	Ничто не сможет удержать его, такого смелого геолога!
He would start, he would, in spite of everything and everybody, and he would take me with him, and we should never get back.	Он поедет непременно, несмотря ни на что, вопреки всему! И он возьмет меня с собой, и мы никогда не вернемся!
No, never! never!"	Никогда, никогда!
My over-excitement was beyond all description.	Я был в неописуемом возбуждении.

"No! no! it shall not be," I declared energetically; "and as it is in my power to prevent the knowledge of it coming into the mind of my tyrant, I will do it.	- Нет, нет, этому не бывать! - произнес я с энергией. - И раз в моей власти не допустить, чтобы такая мысль пришла в голову моему тирану, я не допущу!
By dint of turning this document round and round, he too might discover the key.	Переворачивая документ и так и эдак, он может случайно найти ключ к шифру!
I will destroy it."	Так я уничтожу документ!
There was a little fire left on the hearth.	В камине тлели еще угли.
I seized not only the paper but Saknussemm's parchment; with a feverish hand I was about to fling it all upon the coals and utterly destroy and abolish this dangerous secret, when the study door opened, and my uncle appeared.	Я схватил не только исписанный мною лист, но также и пергамент Сакнуссема; дрожащей рукой я собирался бросить проклятые бумаги в огонь и таким образом скрыть опасную тайну. В этот момент дверь кабинета отворилась, и вошел дядюшка.
CHAPTER V. FAMINE, THEN VICTORY, FOLLOWED BY DISMAY	5
I had only just time to replace the unfortunate document upon the table.	Я едва успел положить злосчастный документ на стол.
Professor Liedenbrock seemed to be greatly abstracted.	Профессор Лиденброк, казалось, был совершенно измучен.
The ruling thought gave him no rest. Evidently he had gone deeply into the matter, analytically and with profound scrutiny. He had brought all the resources of his mind to bear upon it during his walk, and he had come back to apply some new combination.	Овладевшая им мысль не давала ему ни минуты покоя; во время прогулки он, очевидно, исследовал и разбирал мучившую его загадку, напрягая все силы своего воображения, и вернулся, чтобы испробовать какой-то новый прием.
He sat in his armchair, and pen in hand he began what looked very much like algebraic formula: I followed with my eyes his trembling hands, I took count of every movement.	И в самом деле, он сел в свое кресло, схватил перо и начал записывать формулы, похожие на алгебраические вычисления. Я следил взглядом за его дрожащей рукой; я не упускал из виду ни малейшего его движения.
Might not some unhoped-for result come of it?	Что, если случайно он натолкнется на разгадку?
I trembled, too, very unnecessarily, since the true key was in my hands, and no other would open the secret.	Я волновался, и совсем напрасно: ведь если "единственный" правильный способ прочтения был открыт, то всякое исследование в ином направлении должно было остаться тщетным.
For three long hours my uncle worked on without a word, without lifting his head; rubbing out, beginning again, then rubbing out again, and so on a hundred times.	В течение трех часов без перерыва трудился дядюшка, не говоря ни слова, не поднимая головы, то зачеркивая "свои писания, то восстанавливая их, то опять марая написанное и в тысячный раз начиная сначала.
I knew very well that if he succeeded in setting down these letters in every possible relative position, the sentence would come out.	Я хорошо знал, что если бы ему удалось составить из этих букв все мыслимые словосочетания, то искомая фраза в конце концов получилась бы.

But I knew also that twenty letters alone could form two quintillions, four hundred and thirty-two quadrillions, nine hundred and two trillions, eight billions, a hundred and seventy-six millions, six hundred and forty thousand combinations.	Но я знал также, что из двадцати букв получается два квинтильона, четыреста тридцать два квадрильона, девятьсот два триллиона, восемь миллиардов, сто семьдесят шесть миллионов, шестьсот сорок тысяч словосочетаний!
Now, here were a hundred and thirty-two letters in this sentence, and these hundred and thirty-two letters would give a number of different sentences, each made up of at least a hundred and thirty-three figures, a number which passed far beyond all calculation or conception.	А в этой записи было сто тридцать две буквы, и эти сто тридцать две буквы могли образовать такое невероятное количество словосочетаний, что не только исчислить было почти невозможно, но даже и представить себе!
So I felt reassured as far as regarded this heroic method of solving the difficulty.	Я мог успокоиться относительно этого героического способа разрешить проблему.
But time was passing away; night came on; the street noises ceased; my uncle, bending over his task, noticed nothing, not even Martha half opening the door; he heard not a sound, not even that excellent woman saying:	Между тем время шло; наступила ночь; шум на улицах стих; дядюшка, все еще занятый разрешением своей задачи, ничего не видел, не заметил даже Марту, когда она приотворила дверь; он ничего не слышал, даже голоса этой верной служанки, спросившей его:
"Will not monsieur take any supper to-night?"	- Сударь, вы будете сегодня ужинать?
And poor Martha had to go away unanswered.	Марте пришлось уйти, не получив ответа.
As for me, after long resistance, I was overcome by sleep, and fell off at the end of the sofa, while uncle Liedenbrock went on calculating and rubbing out his calculations.	Что касается меня, то, как я ни боролся с дремотой, все же заснул крепким сном, примостившись в уголке дивана, между тем как дядюшка Лиденброк упорно продолжал вычислять и снова вычеркивать свои формулы.
When I awoke next morning that indefatigable worker was still at his post.	Когда утром я проснулся, неутомимый исследователь все еще был за работой.
His red eyes, his pale complexion, his hair tangled between his feverish fingers, the red spots on his cheeks, revealed his desperate struggle with impossibilities, and the weariness of spirit, the mental wrestlings he must have undergone all through that unhappy night.	Его красные глаза, волосы, всклокоченные нервной рукой, лихорадочные пятна на бледном лице в достаточной степени свидетельствовали о той страшной борьбе, которую "он вел в своем стремлении добиться невозможного, и о том, в каких усилиях мысля, в каком напряжении мозга протекали для него ночные часы.
To tell the plain truth, I pitied him.	Право, я его пожалел.
In spite of the reproaches which I considered I had a right to lay upon him, a certain feeling of compassion was beginning to gain upon me.	Несмотря на то, что втайне я его упрекал, и вполне справедливо, все же его тщетные усилия тронули меня.
The poor man was so entirely taken up with his one idea that he had even forgotten how to get angry.	Бедняга был до того поглощен своей идеей, что позабыл даже рассердиться.
All the strength of his feelings was concentrated upon one point alone; and as their usual vent was closed, it was to be feared lest extreme tension should give rise to an explosion sooner or later.	Все его жизненные силы сосредоточились на одной точке, и так как для них не находилось выхода, можно было опасаться, что от умственного напряжения у моего дядюшки голова расколется.

I might with a word have loosened the screw of the steel vice that was crushing his brain; but that word I would not speak.	Я мог одним движением руки, одним только словом освободить его от железных тисков, сжимавших его череп! Но я этого не делал.
Yet I was not an ill-natured fellow.	А между тем сердце у меня было доброе.
Why was I dumb at such a crisis?	Отчего же оставался я нем и глух при таких обстоятельствах?
Why so insensible to my uncle's interests?	Да в интересах самого же дяди.
"No, no," I repeated, "I shall not speak. He would insist upon going; nothing on earth could stop him.	"Нет, нет! я ничего не скажу! - твердил я сам себе. - Я его знаю, он захочет поехать; ничто не сможет остановить его.
His imagination is a volcano, and to do that which other geologists have never done he would risk his life.	У него вулканическое воображение, и он рискнет жизнью, чтобы совершить то, чего не сделали другие геологи.
I will preserve silence. I will keep the secret which mere chance has revealed to me.	Я буду молчать; я удержу при себе тайну, обладателем которой сделала меня случайность!
To discover it, would be to kill Professor Liedenbrock!	Сообщить ее ему - значит, обречь профессора Лиденброка на смерть!
Let him find it out himself if he can.	Пусть он ее отгадает, если сумеет.
I will never have it laid to my door that I led him to his destruction."	Я вовсе не желаю, чтобы мне когда-нибудь пришлось упрекать себя за то, что я толкнул его на погибель!"
Having formed this resolution, I folded my arms and waited.	Приняв это решение, я скрестил руки и стал ждать.
But I had not reckoned upon one little incident which turned up a few hours after.	Но я не учел побочного обстоятельства, имевшего место несколько часов тому назад.
When our good Martha wanted to go to Market, she found the door locked. The big key was gone.	Когда Марта собралась было идти на рынок, оказалось, что заперта наружная дверь и ключ из замка вынут.
Who could have taken it out?	Кто же его мог взять?
Assuredly, it was my uncle, when he returned the night before from his hurried walk.	Очевидно, дядя, когда он вернулся накануне вечером с прогулки.
Was this done on purpose? Or was it a mistake?	Было ли это сделано с намерением или нечаянно?
Did he want to reduce us by famine?	Неужели он хотел подвергнуть нас мукам голода?
This seemed like going rather too far!	Но это было бы уже слишком!
What! should Martha and I be victims of a position of things in which we had not the smallest interest?	Как! Заставлять меня и Марту страдать из-за того, что нас совершенно не касается?
It was a fact that a few years before this, whilst my uncle was working at his great classification of minerals, he was forty-eight hours without eating, and all his household were obliged to share in this scientific fast.	Ну, конечно, это так и было! И я вспомнил другой подобный же случай, способный кого угодно привести в ужас. В самом деле, несколько лет назад, когда дядя работал над своей минералогической классификацией, он пробыл однажды без пищи сорок восемь часов, причем всему дому пришлось разделить с ним эту научную диету.

As for me, what I remember is, that I got severe cramps in my stomach, which hardly suited the constitution of a hungry, growing lad.	У меня начались тогда судороги в желудке - вещь мало приятная для молодца, обладающего дьявольским аппетитом.
Now it appeared to me as if breakfast was going to be wanting, just as supper had been the night before.	И я понял, что завтрак сегодня будет так же отменен, как вчера ужин.
Yet I resolved to be a hero, and not to be conquered by the pangs of hunger.	Я решил, однако, держаться героически и не поддаваться требованиям желудка.
Martha took it very seriously, and, poor woman, was very much distressed.	Марта, не на шутку встревоженная, всполошилась.
As for me, the impossibility of leaving the house distressed me a good deal more, and for a very good reason.	Что касается меня, больше всего я был обеспокоен невозможностью уйти из дому.
A caged lover's feelings may easily be imagined.	Причина была ясна.
My uncle went on working, his imagination went off rambling into the ideal world of combinations; he was far away from earth, and really far away from earthly wants.	Дядя все продолжал работать: воображение уносило его в высокие сферы умозаключений; он витал над землей и в самом деле не ощущал земных потребностей.
About noon hunger began to stimulate me severely.	Около полудня голод стал серьезно мучить меня.
Martha had, without thinking any harm, cleared out the larder the night before, so that now there was nothing left in the house.	В простоте сердечной Марта извела накануне все запасы, находившиеся у нее в кладовой; в доме не осталось решительно ничего съестного.
Still I held out; I made it a point of honour.	Но все-таки я стойко держался; это стало для меня своего, рода делом чести.
Two o'clock struck.	Пробило два часа.
This was becoming ridiculous; worse than that, unbearable.	Положение начинало становиться смешным, даже невыносимым. У меня буквально живот подводило.
I began to say to myself that I was exaggerating the importance of the document; that my uncle would surely not believe in it, that he would set it down as a mere puzzle; that if it came to the worst, we should lay violent hands on him and keep him at home if he thought on venturing on the expedition; that, after all, he might himself discover the key of the cipher, and that then I should be clear at the mere expense of my involuntary abstinence.	Мне начинало казаться, что я преувеличил важность документа, что дядя не поверит сказанному в нем, признает его простой мистификацией, что в худшем случае, если даже он захочет пуститься в такое предприятие, его можно будет насильно удержать; что, наконец, он может и сам найти ключ шифра, и тогда окажется, что я даром постился.
These reasons seemed excellent to me, though on the night before I should have rejected them with indignation; I even went so far as to condemn myself for my absurdity in having waited so long, and I finally resolved to let it all out.	Эти доводы, которые я накануне отбросил бы с негодованием, представлялись мне теперь превосходными; мне показалось даже смешным, что я так долго колебался, и я решил все сказать.
I was therefore meditating a proper introduction to the matter, so as not to seem too abrupt, when the Professor jumped up, clapped on his hat, and prepared to go out.	Я ждал лишь благоприятного момента, чтобы начать разговор, как вдруг профессор встал, надел шляпу, собираясь уходить.
Surely he was not going out, to shut us in again! no, never!	Как! Уйти из дома, а нас снова запереть! Да никогда!

"Uncle!" I cried.	- Дядюшка, - сказал я.
He seemed not to hear me.	Казалось, он не слыхал.
"Uncle Liedenbrock!" I cried, lifting up my voice.	- Дядя Лиденброк! - повторил я, повышая голос.
"Ay," he answered like a man suddenly waking.	- Что?- спросил он, как человек, которого внезапно разбудили.
"Uncle, that key!"	- Как это, что! А ключ?
"What key?	- Какой ключ?
The door key?"	От входной двери?
"No, no!" I cried. "The key of the document."	- Нет, - воскликнул я, - ключ к документу!
The Professor stared at me over his spectacles; no doubt he saw something unusual in the expression of my countenance; for he laid hold of my arm, and speechlessly questioned me with his eyes.	Профессор поглядел на меня поверх очков; он заметил, вероятно, что-нибудь необыкновенное в моей физиономии, потому что живо схватил меня за руку и устремил на меня вопросительный взгляд, не имея силы говорить.
Yes, never was a question more forcibly put.	Однако вопрос никогда еще не был выражен так ясно.
I nodded my head up and down.	Я утвердительно кивнул головой.
He shook his pityingly, as if he was dealing with a lunatic.	Он соболезнующе покачал головою, словно имел дело с сумасшедшим.
I gave a more affirmative gesture.	Я кивнул еще более выразительно.
His eyes glistened and sparkled with live fire, his hand was shaken threateningly.	Глаза его заблестели, поднялась угрожающе рука.
This mute conversation at such a momentous crisis would have riveted the attention of the most indifferent.	Этот немой разговор при таких обстоятельствах заинтересовал бы самого апатичного человека.
And the fact really was that I dared not speak now, so intense was the excitement for fear lest my uncle should smother me in his first joyful embraces.	И действительно, я не решался сказать ни одного слова, боясь, чтобы дядя не задушил меня от радости в своих объятиях.
But he became so urgent that I was at last compelled to answer.	Но отвечать становилось, однако, необходимым.
"Yes, that key, chance-"	- Да, это ключ... случайно...
"What is that you are saying?" he shouted with indescribable emotion.	- Что ты говоришь? - вскричал он в неописуемом волнении.
"There, read that!" I said, presenting a sheet of paper on which I had written.	- Вот он! - сказал я, подавая ему листок бумаги, исписанный мною. - Читайте.
"But there is nothing in this," he answered, crumpling up the paper.	- Но это не имеет смысла! - возразил он, комкая бумагу.
"No, nothing until you proceed to read from the end to the beginning."	- Не имеет, если начинать читать с начала, но если начать с конца...
I had not finished my sentence when the Professor broke out into a cry, nay, a roar.	Я не успел кончить еще фразы, как профессор крикнул, вернее, взревел!

A new revelation burst in upon him. He was transformed!	Словно откровение снизошло на него; он совершенно преобразился.
"Aha, clever Saknussemm!" he cried. "You had first written out your sentence the wrong way."	- Ах, хитроумный Сакнуссем! - воскликнул он. -Так ты, значит, написал сначала фразу наоборот?
And darting upon the paper, with eyes bedimmed, and voice choked with emotion, he read the whole document from the last letter to the first.	И, схватив бумагу, с помутившимся взором, он прочитал дрожащим голосом весь документ от последней до первой буквы.
It was conceived in the following terms:	Документ гласил следующее:
In Sneffels Joculis craterem quem delibat Umbra Scartaris Julii intra calendas descende, Audax viator, et terrestre centrum attinges.	"In Sneffels Yoculis crater em kem delibat umbra Scartaris Julii infra calendas descende, audas viator, et terrestre centrum attinges.
Quod feci, Arne Saknussemm.	Kod feci. - Arne Saknussemm".
Which bad Latin may be translated thus:	В переводе это означало:
"Descend, bold traveller, into the crater of the jokul of Sneffels, which the shadow of Scartaris touches before the kalends of July, and you will attain the centre of the earth; which I have done, Arne Saknussemm."	"Спустись в кратер Екуль Снайфедльс, который тень Скартариса ласкает перед июльскими календами[Календы - так римляне называли первые дни каждого месяца.], отважный странник, и ты достигнешь центра Земли. Это я совершил, -Арне Сакнуссем".
In reading this, my uncle gave a spring as if he had touched a Leyden jar.	Когда дядя прочитал эти строки, он подскочил, словно дотронулся нечаянно до лейденской банки.
His audacity, his joy, and his convictions were magnificent to behold.	Преисполненный радости, уверенности и отваги, он был великолепен.
He came and he went; he seized his head between both his hands; he pushed the chairs out of their places, he piled up his books; incredible as it may seem, he rattled his precious nodules of flints together; he sent a kick here, a thump there.	Он ходил взад и вперед, хватался руками за голову, передвигал стулья, складывал одну за другой свои книги; он играл, - кто бы мог этому поверить, - как мячиками, двоими драгоценными камнями; он то ударял по ним кулаком, то похлопывал по ним рукой.
At last his nerves calmed down, and like a man exhausted by too lavish an expenditure of vital power, he sank back exhausted into his armchair.	Наконец, его нервы успокоились, и он опустился, утомленный, в кресло.
"What o'clock is it?" he asked after a few moments of silence.	- Который час, однако? - спросил он немного погодя.
"Three o'clock," I replied.	- Три часа, - ответил я.
"Is it really? The dinner-hour is past, and I did not know it.	- Ну, скоро же пришло время обеда.
I am half dead with hunger.	Я умираю с голоду.
Come on, and after dinner-"	К столу!
"Well?"	А потом...
"After dinner, pack up my trunk."	-Потом?.. -Ты уложишь мой чемодан.
"What?" I cried.	- Хорошо! - воскликнул я.

"And yours!" replied the indefatigable Professor, entering the dining-room.	- И свой тоже, - добавил безжалостный профессор, входя в столовую.
CHAPTER VI. EXCITING DISCUSSIONS ABOUT AN UNPARALLELED ENTERPRISE	6
At these words a cold shiver ran through me. Yet I controlled myself; I even resolved to put a good face upon it.	При этих словах дрожь пробежала у меня по всему телу; однако я овладел собой. Я решил даже и виду не подавать.
Scientific arguments alone could have any weight with Professor Liedenbrock.	Только научные доводы смогут удержать профессора Лиденброка.
Now there were good ones against the practicability of such a journey.	А против такого путешествия говорили весьма серьезные доводы.
Penetrate to the centre of the earth!	Отправиться к центру Земли!
What nonsense!	Какое безумие!
But I kept my dialectic battery in reserve for a suitable opportunity, and I interested myself in the prospect of my dinner, which was not yet forthcoming.	Я приберегал свои возражения до более благоприятного момента и приготовился обедать.
It is no use to tell of the rage and imprecations of my uncle before the empty table.	Нет надобности описывать, как разгневался мой дядюшка, когда увидел, что стол не накрыт!
Explanations were given, Martha was set at liberty, ran off to the market, and did her part so well that in an hour afterwards my hunger was appeased, and I was able to return to the contemplation of the gravity of the situation.	Но тут же все объяснилось. Марта получила снова свободу. Она поспешила на рынок и так быстро все приготовила, что через час мой голод был утолен, и я опять ясно представил себе положение вещей.
During all dinner time my uncle was almost merry; he indulged in some of those learned jokes which never do anybody any harm.	Во время обеда дядюшка был почти весел; он сыпал шутками, которые у ученых всегда безобидны.
Dessert over, he beckoned me into his study.	После десерта он сделал мне знак последовать за ним в кабинет.
I obeyed; he sat at one end of his table, I at the other.	Я повиновался. Он сел у одного конца стола, я - у другого.
"Axel," said he very mildly; "you are a very ingenious young man, you have done me a splendid service, at a moment when, wearied out with the struggle, I was going to abandon the contest.	- Аксель, - сказал он довольно мягким голосом, -ты весьма разумный юноша; ты оказал мне сегодня большую услугу, когда я, утомленный борьбой, хотел уже отказаться от своих изысканий.
Where should I have lost myself?	Куда еще завели бы меня попытки решить задачу?
None can tell.	Совершенно неизвестно!
Never, my lad, shall I forget it; and you shall have your share in the glory to which your discovery will lead."	Я этого никогда тебе не забуду, и ты приобщишься к славе, которую мы заслужим.
"Oh, come!" thought I, "he is in a good way. Now is the time for discussing that same glory."	"Ну, - подумал я, - он в хорошем настроении; как раз подходящая минута поговорить об этой самой славе".

"Before all things," my uncle resumed, "I enjoin you to preserve the most inviolable secrecy: you understand?	- Прежде всего, - продолжал дядя, - я убедительно прошу тебя сохранять полнейшую тайну. Ты понимаешь, конечно?
There are not a few in the scientific world who envy my success, and many would be ready to undertake this enterprise, to whom our return should be the first news of it."	В мире ученых сколько угодно завистников, и многие захотели бы предпринять путешествие, о котором они должны узнать лишь после нашего возвращения.
"Do you really think there are many people bold enough?" said I.	- Неужели вы думаете, что таких смельчаков много?
"Certainly; who would hesitate to acquire such renown?	- Несомненно! Кто стал бы долго раздумывать, чтобы приобрести такую славу?
If that document were divulged, a whole army of geologists would be ready to rush into the footsteps of Arne Saknussemm."	Если бы этот документ оказался известен, целая армия геологов поспешила бы по следам Арне Сакнуссема!
"I don't feel so very sure of that, uncle," I replied; "for we have no proof of the authenticity of this document."	- Вот в этом-то я вовсе не убежден, дядя, ведь достоверность этого документа ничем не доказана.
"What! not of the book, inside which we have discovered it?"	- Как! А книга, в которой мы его нашли?
"Granted.	- Хорошо!
I admit that Saknussemm may have written these lines. But does it follow that he has really accomplished such a journey? And may it not be that this old parchment is intended to mislead?"	Я согласен, что Сакнуссем написал эти строки, но разве из этого следует, что он действительно предпринял это путешествие, и разве старый документ не может быть мистификацией?
I almost regretted having uttered this last word, which dropped from me in an unguarded moment.	Я почти раскаивался, что произнес это несколько резкое слово.
The Professor bent his shaggy brows, and I feared I had seriously compromised my own safety.	Профессор нахмурил брови, "и я боялся, что наш разговор примет плохой оборот.
Happily no great harm came of it.	К счастью, этого не случилось.
A smile flitted across the lip of my severe companion, and he answered:	Мой строгий собеседник, изобразив на своей физиономии некое подобие улыбки, ответил:
"That is what we shall see."	- Это мы проверим.
"Ah!" said I, rather put out. "But do let me exhaust all the possible objections against this document."	- Ах, - сказал я, несколько озадаченный, -позвольте мне высказать все, что можно сказать по поводу документа.
"Speak, my boy, don't be afraid.	- Говори, мой мальчик, не стесняйся.
You are quite at liberty to express your opinions.	Я даю тебе полную свободу высказать свое мнение.
You are no longer my nephew only, but my colleague.	Ты теперь уже не только племянник мой, а коллега.
Pray go on."	Итак, продолжай.
"Well, in the first place, I wish to ask what are this Jokul, this Sneffels, and this Scartaris, names which I have never heard before?"	- Хорошо, я вас спрошу прежде всего, что такое эти Екуль, Снайфедльс и Скартарис, о которых я никогда ничего не слыхал?

"Nothing easier.	- Очень просто.
I received not long ago a map from my friend, Augustus Petermann, at Liepzig. Nothing could be more apropos.	Я как раз недавно получил от своего друга Августа Петермана из Лейпцига карту; кстати, она у нас под рукой.
Take down the third atlas in the second shelf in the large bookcase, series Z, plate 4."	Возьми третий атлас из второго отделения большого библиотечного шкафа, ряд Z, полка четыре.
I rose, and with the help of such precise instructions could not fail to find the required atlas.	Я встал и, следуя этим точным указаниям, быстро нашел требуемый атлас.
My uncle opened it and said:	Дядя раскрыл его и сказал:
"Here is one of the best maps of Iceland, that of Handersen, and I believe this will solve the worst of our difficulties."	- Вот одна из лучших карт Исландии, карта Гендерсона, и я думаю, что при помощи ее мы разрешим все затруднения.
I bent over the map.	Я склонился над картой.
"You see this volcanic island," said the Professor; "observe that all the volcanoes are called jokuls, a word which means glacier in Icelandic, and under the high latitude of Iceland nearly all the active volcanoes discharge through beds of ice.	- Взгляни на этот остров вулканического происхождения, - сказал профессор, - и обрати внимание на то, что все эти вулканы носят название Екуль. Это слово означает на исландском языке "глетчер", ибо горные вершины при высокой широте расположения Исландии в большинстве случаев покрыты вечными снегами и во время вулканических извержений лава неминуемо пробивается сквозь ледяной покров.
Hence this term of jokul is applied to all the eruptive mountains in Iceland."	Поэтому-то огнедышащие горы острова и носят название: Екуль.
"Very good," said I; "but what of Sneffels?"	- Хорошо, - возразил я, - но что такое Снайфедльс?
I was hoping that this question would be unanswerable; but I was mistaken.	Я надеялся, что он не сможет ответить на этот вопрос. Как я заблуждался!
My uncle replied:	Дядя продолжал:
"Follow my finger along the west coast of Iceland.	- Следуй за мной по западному берегу Исландии.
Do you see Rejkiavik, the capital?	Смотри! Вот главный город Рейкьявик!
You do.	Видишь?
Well; ascend the innumerable fiords that indent those sea-beaten shores, and stop at the sixty-fifth degree of latitude.	Отлично. Поднимись по бесчисленным фьордам этих изрезанных морских берегов и остановись несколько ниже шестидесяти пяти градусов широты.
What do you see there?"	Что ты видишь там?
"I see a peninsula looking like a thigh bone with the knee bone at the end of it."	- Нечто вроде полуострова, похожего на обглоданную кость.
"A very fair comparison, my lad. Now do you see anything upon that knee bone?"	- Сравнение правильное, мой мальчик; теперь, разве ты ничего не замечаешь на этом полуострове?
"Yes; a mountain rising out of the sea."	- Да, вижу гору, которая кажется выросшей из моря.

"Right.	- Хорошо!
That is Snaefell."	Это и есть Снайфедльс.
"That Snaefell?"	- Снайфедльс?
"It is. It is a mountain five thousand feet high, one of the most remarkable in the world, if its crater leads down to the centre of the earth."	- Он самый; гора высотою в пять тысяч футов, одна из самых замечательных на острове и, несомненно, одна из самых знаменитых во всем мире, ведь ее кратер образует ход к центру земного шара!
"But that is impossible," I said shrugging my shoulders, and disgusted at such a ridiculous supposition.	- Но это невозможно! - воскликнул я, пожимая плечами и протестуя против такого предположения.
"Impossible?" said the Professor severely; "and why, pray?"	- Невозможно? - ответил профессор Лиденброк сурово. - Почему это?
"Because this crater is evidently filled with lava and burning rocks, and therefore-"	- Потому что этот кратер, очевидно, переполнен лавой, скалы раскалены, и затем...
"But suppose it is an extinct volcano?"	- А что, если это потухший вулкан?
"Extinct?"	- Потухший?
"Yes; the number of active volcanoes on the surface of the globe is at the present time only about three hundred. But there is a very much larger number of extinct ones.	- Да. Число действующих вулканов на поверхности Земли достигает в наше время приблизительно трехсот, но число потухших вулканов значительно больше.
Now, Snaefell is one of these. Since historic times there has been but one eruption of this mountain, that of 1219; from that time it has quieted down more and more, and now it is no longer reckoned among active volcanoes."	К последним принадлежит Снайфедльс; за весь исторический период у него было только одно извержение, именно в тысяча двести девятнадцатом году; с тех пор он постепенно погас и не принадлежит уже к числу действующих вулканов.
To such positive statements I could make no reply. I therefore took refuge in other dark passages of the document.	На эти точные данные я решительно ничего не мог возразить, а потому перешел к другим, неясным пунктам, заключавшимся в документе.
"What is the meaning of this word Scartaris, and what have the kalends of July to do with it?"	- Но что такое Скартарис? - спросил я. - И при чем тут июльские календы?
My uncle took a few minutes to consider.	Дядюшка призадумался.
For one short moment I felt a ray of hope, speedily to be extinguished. For he soon answered thus:	На минуту у меня появилась надежда, но только на минуту, потому что скоро он ответил мне такими словами:
"What is darkness to you is light to me.	- То, что ты называешь темным, для меня вполне ясно.
This proves the ingenious care with which Saknussemm guarded and defined his discovery.	Все эти данные доказывают лишь, с какой точностью Сакнуссем хотел описать свое открытие.
Sneffels, or Snaefell, has several craters. It was therefore necessary to point out which of these leads to the centre of the globe.	Екуль-Снайфедльс состоит из нескольких кратеров, и потому было необходимо указать именно тот, который ведет к центру Земли.
What did the Icelandic sage do?	Что же сделал ученый-исландец?

He observed that at the approach of the kalends of July, that is to say in the last days of June, one of the peaks, called Scartaris, flung its shadow down the mouth of that particular crater, and he committed that fact to his document.	Он заметил, что перед наступлением июльских календ, иначе говоря, в конце июня, одна из горных вершин, Скартарис, отбрасывает тень до самого жерла вышеназванного кратера, и этот факт он отметил в документе.
Could there possibly have been a more exact guide? As soon as we have arrived at the summit of Snaefell we shall have no hesitation as to the proper road to take."	Это настолько точное указание, что, достигнув вершины Снайфедльс, не приходится сомневаться, какой путь избрать.
Decidedly, my uncle had answered every one of my objections.	Положительно, мой дядя находил ответ на все.
I saw that his position on the old parchment was impregnable. I therefore ceased to press him upon that part of the subject, and as above all things he must be convinced, I passed on to scientific objections, which in my opinion were far more serious.	Я понял, что он был неуязвим, поскольку дело касалось текста древнего пергамента; Поэтому я перестал надоедать ему вопросами на эту тему, а поскольку мне прежде всего хотелось убедить дядюшку, то я перешел к научным возражениям, по-моему, гораздо более существенным.
"Well, then," I said, "I am forced to admit that Saknussemm's sentence is clear, and leaves no room for doubt.	- Хорошо! - сказал я. - Должен согласиться, что фраза Сакнуссема ясна и смысл ее не подлежит никакому сомнению.
I will even allow that the document bears every mark and evidence of authenticity.	Я допускаю даже, что документ представляет собою несомненный подлинник.
That learned philosopher did get to the bottom of Sneffels, he has seen the shadow of Scartaris touch the edge of the crater before the kalends of July; he may even have heard the legendary stories told in his day about that crater reaching to the centre of the world; but as for reaching it himself, as for performing the journey, and returning, if he ever went, I say no-he never, never did that."	Этот ученый спустился в жерло Снайфедльс, видел, как тень Скартариса перед наступлением июльских календ скользит по краям кратера; он даже узнал из легендарных рассказов своего времени, что этот кратер ведет к центру Земли; но чтобы он сам туда проник, чтобы он, совершив это путешествие, снова вернулся оттуда, этому я не верю! Нет, тысячу раз нет!
"Now for your reason?" said my uncle ironically.	- А на каком основании? - спросил дядя необыкновенно насмешливо.
"All the theories of science demonstrate such a feat to be impracticable."	- На основании научных теорий, которые показывают, что подобное изыскание невыполнимо!
"The theories say that, do they?" replied the Professor in the tone of a meek disciple. "Oh! unpleasant theories!	- Теории, говоришь, показывают это? - спросил профессор с добродушным видом. - Да, жалкие теории!
How the theories will hinder us, won't they?"	И эти теории нас смущают?
I saw that he was only laughing at me; but I went on all the same.	Я видел, что он смеется надо мною, но тем не менее продолжал:

"Yes; it is perfectly well known that the internal temperature rises one degree for every 70 feet in depth; now, admitting this proportion to be constant, and the radius of the earth being fifteen hundred leagues, there must be a temperature of 360,032 degrees at the centre of the earth. Therefore, all the substances that compose the body of this earth must exist there in a state of incandescent gas; for the metals that most resist the action of heat, gold, and platinum, and the hardest rocks, can never be either solid or liquid under such a temperature.	- Да, вполне доказано, что температура в недрах Земли поднимается, по мере углубления, через каждые семьдесят футов, приблизительно на один градус; поэтому, если допустить, что это повышение температуры неизменно, то, принимая во внимание, что радиус Земли равен полутора тысячам лье, температура в центральных областях Земли должна превышать двести тысяч градусов, следовательно, все вещества в недрах Земли должны находиться в огненно-жидком и газообразном состоянии, так как металлы, золото, платина, самые твердые камни не выдерживают такой температуры.
I have therefore good reason for asking if it is possible to penetrate through such a medium."	Поэтому я вправе спросить, возможно ли проникнуть в такую среду?
"So, Axel, it is the heat that troubles you?"	- Стало быть, Аксель, тебя пугает температура?
"Of course it is.	- Конечно.
Were we to reach a depth of thirty miles we should have arrived at the limit of the terrestrial crust, for there the temperature will be more than 2372 degrees."	Достаточно нам спуститься лишь на десять лье и достичь крайней границы земной коры, как уже там температура превышает тысячу триста градусов.
"Are you afraid of being put into a state of fusion?"	- И ты боишься расплавиться?
"I will leave you to decide that question," I answered rather sullenly.	- Предоставляю вам решение этого вопроса, -ответил я с досадой.
"This is my decision," replied Professor Liedenbrock, putting on one of his grandest airs. "Neither you nor anybody else knows with any certainty what is going on in the interior of this globe, since not the twelve thousandth part of its radius is known; science is eminently perfectible; and every new theory is soon routed by a newer.	- Так я выскажу тебе категорически свое мнение, -сказал профессор Лиденброк с самым важным видом. - Ни ты, ни кто другой не знает достоверно, что происходит внутри земного шара, так как изучена едва только двенадцатитысячная часть его радиуса; поэтому научные теории о температурах больших глубин могут бесконечно дополняться и видоизменяться, и каждая теория постоянно опровергается новой.
Was it not always believed until Fourier that the temperature of the interplanetary spaces decreased perpetually? and is it not known at the present time that the greatest cold of the ethereal regions is never lower than 40 degrees below zero Fahr.?	Ведь полагали же до Фурье, что температура межпланетных пространств неизменно понижается, а теперь известно, что минимальный предел температуры в мировом эфире колеблется между сорока и пятьюдесятью градусами ниже нуля.
Why should it not be the same with the internal heat?	Почему не может быть того же самого с температурой внутри Земли?
Why should it not, at a certain depth, attain an impassable limit, instead of rising to such a point as to fuse the most infusible metals?"	Почему бы ей не остановиться, достигнув наивысшего предела, на известной глубине, вместо того чтобы подниматься до такой степени, что плавятся самые стойкие металлы?
As my uncle was now taking his stand upon hypotheses, of course, there was nothing to be said.	Раз дядя перенес вопрос в область гипотез, я не мог ничего возразить ему.

"Well, I will tell you that true savants, amongst them Poisson, have demonstrated that if a heat of 360,000 degrees existed in the interior of the globe, the fiery gases arising from the fused matter would acquire an elastic force which the crust of the earth would be unable to resist, and that it would explode like the plates of a bursting boiler."	- А затем я тебе скажу, что истинные ученые, как, например, Пуазон и другие, доказали, что если бы внутри земного шара жар доходил бы до двухсот тысяч градусов, то газ, образовавшийся от веществ, раскаленных до таких невероятных температур, взорвал бы земную кору, как под давлением пара взрывается котел.
"That is Poisson's opinion, my uncle, nothing more."	- Таково мнение Пуазона, дядя, и ничего больше.
"Granted. But it is likewise the creed adopted by other distinguished geologists, that the interior of the globe is neither gas nor water, nor any of the heaviest minerals known, for in none of these cases would the earth weigh what it does."	- Согласен, но и другие выдающиеся геологи также полагают, что внутренность земного шара не состоит ни из газов, ни из воды, ни из более тяжелых камней, чем известные нам, ибо в таком случае Земля имела бы вдвое меньший или же вдвое больший вес.
"Oh, with figures you may prove anything!"	- О! Цифрами можно доказать все, что угодно!
"But is it the same with facts!	- А разве факты не то же самое говорят, мой мальчик?
Is it not known that the number of volcanoes has diminished since the first days of creation? and if there is central heat may we not thence conclude that it is in process of diminution?"	Разве не известно, что число вулканов с первых же дней существования мира неизменно сокращается? И если существует центральный очаг огня, нельзя разве на основании этого заключить, что он делается все слабее?
"My good uncle, if you will enter into the legion of speculation, I can discuss the matter no longer."	- Дядюшка, раз вы вступаете в область предположений, мне нечего возразить.
"But I have to tell you that the highest names have come to the support of my views.	- И я должен сказать, что взгляды самых сведущих людей сходятся с моими.
Do you remember a visit paid to me by the celebrated chemist, Humphry Davy, in 1825?"	Помнишь ли ты, как меня посетил знаменитый английский химик Хемфри Дэви в тысяча восемьсот двадцать пятом году?
"Not at all, for I was not born until nineteen years afterwards."	- Нет, потому что я сам появился на свет девятнадцать лет спустя.
"Well, Humphry Davy did call upon me on his way through Hamburg.	- Ну, так вот, Хемфри Дэви посетил меня проездом через Гамбург.
We were long engaged in discussing, amongst other problems, the hypothesis of the liquid structure of the terrestrial nucleus.	Мы с ним долго беседовали и, между прочим, коснулись гипотезы огненно-жидкого состояния ядра Земли.
We were agreed that it could not be in a liquid state, for a reason which science has never been able to confute."	Мы оба были согласны в том, что жидкое состояние земных недр немыслимо по причине, на которую наука никогда не находила ответа.
"What is that reason?" I said, rather astonished.	- А что же это за причина? - спросил я, несколько изумленный.
"Because this liquid mass would be subject, like the ocean, to the lunar attraction, and therefore twice every day there would be internal tides, which, upheaving the terrestrial crust, would cause periodical earthquakes!"	- Весьма простая: расплавленная масса, подобно океану, была бы подвержена силе лунного притяжения, и, следовательно, два раза в день происходили бы внутри Земли приливы и отливы; под сильным давлением огненно-жидкой массы земная кора давала бы разломы и периодически возникали бы землетрясения!

"Yet it is evident that the surface of the globe has been subject to the action of fire," I replied, "and it is quite reasonable to suppose that the external crust cooled down first, whilst the heat took refuge down to the centre."	- Но все-таки несомненно, что оболочка земного шара была в огненно-жидком состоянии, и можно предполагать, что прежде всего остыли верхние слои земной коры, в то время как жар сосредоточился в больших глубинах.
"Quite a mistake," my uncle answered. "The earth has been heated by combustion on its surface, that is all.	- Заблуждение, - ответил дядя. - Земля стала раскаленной только благодаря горению ее поверхности, но не наоборот.
Its surface was composed of a great number of metals, such as potassium and sodium, which have the peculiar property of igniting at the mere contact with air and water; these metals kindled when the atmospheric vapours fell in rain upon the soil; and by and by, when the waters penetrated into the fissures of the crust of the earth, they broke out into fresh combustion with explosions and eruptions.	Ее поверхность состояла из большого количества металлов вроде калия и натрия, которые имеют свойство воспламеняться при одном лишь соприкосновении с воздухом и водой; эти металлы воспламенились, когда атмосферные пары в виде дождя опустились на Землю; и постепенно, когда воды стали проникать внутрь через трещины, возникшие от разлома каменных масс земной коры, начались массовые пожары с взрывами и извержениями.
Such was the cause of the numerous volcanoes at the origin of the earth."	Следствием этого были вулканические образования на земной поверхности, столь многочисленные в первое время существования мира.
"Upon my word, this is a very clever hypothesis," I exclaimed, in spite rather of myself.	- Однако весьма остроумная гипотеза! -воскликнул я невольно.
"And which Humphry Davy demonstrated to me by a simple experiment.	- И Хемфри Дэви объяснил мне это явление при помощи весьма простого опыта.
He formed a small ball of the metals which I have named, and which was a very fair representation of our globe; whenever he caused a fine dew of rain to fall upon its surface, it heaved up into little monticules, it became oxydized and formed miniature mountains; a crater broke open at one of its summits; the eruption took place, and communicated to the whole of the ball such a heat that it could not be held in the hand."	Он изготовил металлический шар, главным образом из тех металлов, о которых я только что говорил, как бы полное подобие нашей планеты; когда этот шар слегка обрызгивали водой, поверхность его вздувалась, окислялась и на ней появлялась небольшая выпуклость; на ее вершине открывался кратер, происходило извержение, и шар до того раскалялся, что его нельзя было удержать в руке.
In truth, I was beginning to be shaken by the Professor's arguments, besides which he gave additional weight to them by his usual ardour and fervent enthusiasm.	Сказать правду, доводы профессора начинали производить на меня впечатление; к тому же он приводил их со свойственной ему страстностью и энтузиазмом.
"You see, Axel," he added, "the condition of the terrestrial nucleus has given rise to various hypotheses among geologists; there is no proof at all for this internal heat; my opinion is that there is no such thing, it cannot be; besides we shall see for ourselves, and, like Arne Saknussemm, we shall know exactly what to hold as truth concerning this grand question."	- Ты видишь, Аксель, - прибавил он, - вопрос о внутреннем состоянии Земли вызвал различные гипотезы среди геологов; нет ничего столь мало доказанного, как раскаленное состояние ядра земного шара; я отрицаю эту теорию, этого не может быть; впрочем, мы сами это увидим и, как Арне Сакнуссем, узнаем, какого мнения нам держаться в этом важном вопросе.
"Very well, we shall see," I replied, feeling myself carried off by his contagious enthusiasm. "Yes, we shall see; that is, if it is possible to see anything there."	- Ну да, - ответил я, начиная разделять дядюшкин энтузиазм. - Ну да, увидим, если там вообще можно что-нибудь увидеть!

"And why not?	- Отчего же нет?
May we not depend upon electric phenomena to give us light?	Разве мы не можем рассчитывать на электрические явления, которые послужат для нас освещением?
May we not even expect light from the atmosphere, the pressure of which may render it luminous as we approach the centre?"	И даже атмосфера в глубинных областях Земли не может разве сделаться светящейся благодаря высокому давлению?
"Yes, yes," said I; "that is possible, too."	- Да, - сказал я, - да! В конце концов и это возможно.
"It is certain," exclaimed my uncle in a tone of triumph. "But silence, do you hear me? silence upon the whole subject; and let no one get before us in this design of discovering the centre of the earth."	- Это несомненно, - торжествующе ответил дядя, -но ни слова, слышишь? Ни слова обо всем этом, чтобы никому не пришла в голову мысль раньше нас открыть центр Земли.
CHAPTER VII. A WOMAN'S COURAGE	7
Thus ended this memorable seance.	Так закончился этот памятный диспут.
That conversation threw me into a fever.	Беседа с дядюшкой привела меня в лихорадочное состояние.
I came out of my uncle's study as if I had been stunned, and as if there was not air enough in all the streets of Hamburg to put me right again.	Я покинул кабинет совершенно ошеломленный. Мне мало было воздуха на улицах Гамбурга, чтобы прийти в себя.
I therefore made for the banks of the Elbe, where the steamer lands her passengers, which forms the communication between the city and the Hamburg railway.	Я поспешил к берегам Эльбы, к парому, который связывает город с железной дорогой.
Was I convinced of the truth of what I had heard?	Убедили ли меня дядюшкины доводы?
Had I not bent under the iron rule of the Professor Liedenbrock?	Не поддавался ли я скорее его внушению?
Was I to believe him in earnest in his intention to penetrate to the centre of this massive globe?	Неужели следует отнестись серьезно к замыслу профессора Лиденброка отправиться к центру Земли?
Had I been listening to the mad speculations of a lunatic, or to the scientific conclusions of a lofty genius?	Что слышал я? Бредовые фантазии безумца или же умозаключения великого гения, основанные на научных данных?
Where did truth stop? Where did error begin?	Где во всем этом кончалась истина и начиналось заблуждение?..
I was all adrift amongst a thousand contradictory hypotheses, but I could not lay hold of one.	Я строил тысячи противоречивых гипотез, не будучи в состоянии остановиться ни на одной.
Yet I remembered that I had been convinced, although now my enthusiasm was beginning to cool down; but I felt a desire to start at once, and not to lose time and courage by calm reflection.	Все же я должен был напомнить себе, что порою я соглашался, хотя мой энтузиазм и начинал уже ослабевать. Разве я не готов был уехать немедленно, чтобы не оставалось времени на размышления.
I had at that moment quite courage enough to strap my knapsack to my shoulders and start.	Да, у меня хватило бы в тот момент мужества затянуть ремнями свой чемодан!

But I must confess that in another hour this unnatural excitement abated, my nerves became unstrung, and from the depths of the abysses of this earth I ascended to its surface again.	Однако я должен сознаться и в том, что часом позже это чрезмерное возбуждение уже улеглось, нервы успокоились и я снова поднялся из недр Земли на поверхность.
"It is quite absurd!" I cried, "there is no sense about it.	"Ведь это нелепость! - сказал я самому себе. -Ведь это лишено здравого смысла!
No sensible young man should for a moment entertain such a proposal.	Подобное предложение нельзя делать рассудительному молодому человеку.
The whole thing is non-existent.	Все это вздор.
I have had a bad night, I have been dreaming of horrors."	Я плохо опал и видел скверный сон".
But I had followed the banks of the Elbe and passed the town. After passing the port too, I had reached the Altona road.	Между тем я прошел по берегу Эльбы вокруг города и, минуя порт, вышел на дорогу в Альтону.
I was led by a presentiment, soon to be realised; for shortly I espied my little Gr?uben bravely returning with her light step to Hamburg.	Точно предчувствие привело меня на этот путь, потому что я вскоре увидел мою милую Гретхен, которая возвращалась в Гамбург.
"Gr?uben!" I cried from afar off.	- Гретхен! - закричал я ей издали.
The young girl stopped, rather frightened perhaps to hear her name called after her on the high road.	Девушка остановилась, по-видимому, несколько смущенная, что ее окликнули на большой дороге.
Ten yards more, and I had joined her.	В одну минуту я очутился возле нее.
"Axel!" she cried surprised. "What! have you come to meet me?	- Аксель! - сказала она с изумлением. - Ты вышел мне навстречу?
Is this why you are here, sir?"	Вот это мило!
But when she had looked upon me, Gr?uben could not fail to see the uneasiness and distress of my mind.	Мой беспокойный и расстроенный вид не ускользнул от внимательных глаз Гретхен, стоило ей взглянуть на меня.
"What is the matter?" she said, holding out her hand.	- Что с тобой? - сказала она, протягивая мне руку.
"What is the matter, Gr?uben?" I cried.	- Что со мною, Гретхен? - вскричал я.
In a couple of minutes my pretty Virlandaise was fully informed of the position of affairs.	И в трех словах я рассказал прелестной фирландке о случившемся.
For a time she was silent.	Она помолчала немного.
Did her heart palpitate as mine did?	Билось ли ее сердце одинаково с моим?
I don't know about that, but I know that her hand did not tremble in mine.	Я не знаю, но ее рука не задрожала в моей.
We went on a hundred yards without speaking.	Мы молча прошли сотню шагов.
At last she said, "Axel!"	- Аксель, - сказала она, наконец.
"My dear Gr?uben."	- Что, милая Гретхен?
"That will be a splendid journey!"	- Вот будет прекрасное путешествие!
I gave a bound at these words.	Я так и подскочил при этих словах.

"Yes, Axel, a journey worthy of the nephew of a savant; it is a good thing for a man to be distinguished by some great enterprise."	- Да, Аксель, путешествие, достойное племянника ученого. Мужчина должен отличиться в каком-нибудь великом предприятии.
"What, Gr?uben, won't you dissuade me from such an undertaking?"	- Как, Гретхен, ты не отговариваешь меня от подобного путешествия?
"No, my dear Axel, and I would willingly go with you, but that a poor girl would only be in your way."	- Нет, дорогой Аксель, и я охотно сопровождала бы вас, если бы слабая девушка не была для вас только помехой.
"Is that quite true?"	- И ты говоришь это серьезно?
"It is true."	- Серьезно.
Ah! women and young girls, how incomprehensible are your feminine hearts!	Ах, можно ли понять женщин, молодых девушек, словом, женское сердце!
When you are not the timidest, you are the bravest of creatures.	Если женщина не из робких, то уж ее храбрость не имеет предела!
Reason has nothing to do with your actions. What! did this child encourage me in such an expedition!	Рассудок не играет у женщин никакой роли... Что я слышу? Девочка советует мне принять участие в путешествии!
Would she not be afraid to join it herself?	Ее ничуть не пугает столь романтическое приключение.
And she was driving me to it, one whom she loved!	Она побуждает меня ехать с дядюшкой, хотя и любит меня...
I was disconcerted, and, if I must tell the whole truth, I was ashamed.	Я был смущен и, откровенно говоря, пристыжен.
"Gr?uben, we will see whether you will say the same thing to-morrow."	- Г ретхен, - продолжал я, - посмотрим, будешь ли ты и завтра говорить то же самое.
"To-morrow, dear Axel, I will say what I say to-day."	- Завтра, милый Аксель, я скажу то же, что и сегодня.
Gr?uben and I, hand in hand, but in silence, pursued our way.	Держась за руки, в глубоком молчании, мы продолжали свой путь.
The emotions of that day were breaking my heart.	События дня привели меня в уныние.
After all, I thought, the kalends of July are a long way off, and between this and then many things may take place which will cure my uncle of his desire to travel underground.	"Впрочем, - думал я, - до июльских календ еще далеко, и до тех пор еще может случиться многое, что излечит дядюшку от его безумного желания предпринять путешествие в недра Земли".
It was night when we arrived at the house in K?nigstrasse.	Было уже совсем поздно, когда мы добрались до дома на Королевской улице.
I expected to find all quiet there, my uncle in bed as was his custom, and Martha giving her last touches with the feather brush.	Я полагал, что в доме уже полная тишина, дядюшка, как обычно, в постели, а Марта занята уборкой в столовой.
But I had not taken into account the Professor's impatience.	Но я не принял во внимание нетерпеливый характер профессора.

I found him shouting-and working himself up amidst a crowd of porters and messengers who were all depositing various loads in the passage. Our old servant was at her wits' end.	Он суетился, окруженный целой толпой носильщиков, которые сваливали в коридоре всевозможные свертки и тюки; по всему дому раздавались его хозяйские окрики, старая служанка совсем потеряла голову.
"Come, Axel, come, you miserable wretch," my uncle cried from as far off as he could see me. "Your boxes are not packed, and my papers are not arranged; where's the key of my carpet bag? and what have you done with my gaiters?"	- Ну, иди же, Аксель. Да поскорее, несчастный! -вскричал дядя, уже издали завидев меня. - Ведь твой чемодан еще не уложен, бумаги мои еще не приведены в порядок, ключ от моего саквояжа никак не найти и недостает моих гамаш...
I stood thunderstruck.	От изумления я замер на месте.
My voice failed.	Голос отказывался мне служить.
Scarcely could my lips utter the words:	Я с трудом мог произнести несколько слов:
"Are we really going?"	- Итак, мы уезжаем?
"Of course, you unhappy boy! Could I have dreamed that you would have gone out for a walk instead of hurrying your preparations forward?"	- Да, несчастный, а ты разгуливаешь, вместо того чтобы помогать!
"Are we to go?" I asked again, with sinking hopes.	- Мы уезжаем? - переспросил я слабым голосом.
"Yes; the day after to-morrow, early."	- Да, послезавтра, на рассвете.
I could hear no more. I fled for refuge into my own little room.	Я не мог больше слушать и убежал в свою комнатку.
All hope was now at an end.	Сомнений не было.
My uncle had been all the morning making purchases of a part of the tools and apparatus required for this desperate undertaking.	Дядюшка вместо послеобеденного отдыха бегал по городу, закупая все необходимое для путешествия.
The passage was encumbered with rope ladders, knotted cords, torches, flasks, grappling irons, alpenstocks, pickaxes, iron shod sticks, enough to load ten men.	Аллея перед домом была завалена веревочными лестницами, факелами, дорожными фляжками, кирками, мотыгами, палками с железными наконечниками, заступами, - чтобы тащить все это, требовалось по меньшей мере человек десять.
I spent an awful night.	Я провел ужасную ночь.
Next morning I was called early.	На следующий день, рано утром, меня кто-то назвал по имени.
I had quite decided I would not open the door.	Я решил не открывать двери.
But how was I to resist the sweet voice which was always music to my ears, saying,	Но как было устоять против столь нежного голоса, звавшего меня:
"My dear Axel?"	"Милый Аксель!"
I came out of my room. I thought my pale countenance and my red and sleepless eyes would work upon Gr?uben's sympathies and change her mind.	Я вышел из комнаты, думая, что мой расстроенный вид, бледное лицо, покрасневшие глаза произведут впечатление на Гретхен и она изменит свое отношение к поездке.
"Ah! my dear Axel," she said. "I see you are better. A night's rest has done you good."	- Ну, дорогой Аксель, - сказала она, - я вижу, ты чувствуешь себя лучше и за ночь успокоился.
"Done me good!" I exclaimed.	- Успокоился! - вскричал я.

I rushed to the glass.	Я подбежал к зеркалу.
Well, in fact I did look better than I had expected.	Ну, да! У меня был вовсе не такой скверный вид, как я предполагал.
I could hardly believe my own eyes.	Трудно даже поверить!
"Axel," she said, "I have had a long talk with my guardian.	- Аксель, - сказала мне Г ретхен, - я долго беседовала с опекуном.
He is a bold philosopher, a man of immense courage, and you must remember that his blood flows in your veins.	Это смелый ученый, отважный человек, и ты не должен забывать, что его кровь течет в твоих жилах.
He has confided to me his plans, his hopes, and why and how he hopes to attain his object.	Он рассказал мне о своих планах, о своих чаяниях, как и почему он надеется достигнуть своей цели.
He will no doubt succeed.	Я не сомневаюсь, что он ее достигнет.
My dear Axel, it is a grand thing to devote yourself to science!	Ах, милый Аксель, как это прекрасно - так отдаваться науке!
What honour will fall upon Herr Liedenbrock, and so be reflected upon his companion!	Какая слава ожидает профессора Лиденброка и его спутника!
When you return, Axel, you will be a man, his equal, free to speak and to act independently, and free to -"	По возвращении ты станешь человеком, равным ему, получишь свободу говорить, действовать, словом - свободу...
The dear girl only finished this sentence by blushing.	Девушка, вся вспыхнув, не окончила фразы.
Her words revived me. Yet I refused to believe we should start.	Ее слова меня снова ободрили; однако я все еще не хотел верить в наш отъезд.
I drew Gr?uben into the Professor's study.	Я увлек Гретхен в кабинет профессора.
"Uncle, is it true that we are to go?"	- Дядюшка, - сказал я, - так значит решено, что мы уезжаем?
"Why do you doubt?"	- Как! Ты еще сомневаешься в этом?
"Well, I don't doubt," I said, not to vex him; "but, I ask, what need is there to hurry?"	- Нет, - ответил я, чтобы не противоречить ему. -Я только хотел спросить, нужно ли с этим так спешить?
"Time, time, flying with irreparable rapidity."	- Время не терпит! Время бежит так быстро!
"But it is only the 16th May, and until the end of June-"	- Но ведь теперь только двадцать шестое мая, и до конца июня...
"What, you monument of ignorance! do you think you can get to Iceland in a couple of days?	- Гм, неужели ты думаешь, невежда, что до Исландии так легко доехать?
If you had not deserted me like a fool I should have taken you to the Copenhagen office, to Liffender & Co., and you would have learned then that there is only one trip every month from Copenhagen to Rejkiavik, on the 22nd."	Если бы ты не убежал от меня, как сумасшедший, то я взял бы тебя с собою в Копенгагенское бюро, к "Лифендеру и компания". Там ты узнал бы, что пароход отходит из Копенгагена в Рейкьявик только раз в месяц, а именно двадцать второго числа.
"Well?"	-Ну?

"Well, if we waited for the 22nd June we should be too late to see the shadow of Scartaris touch the crater of Sneffels.	- Что - ну? Если бы мы стали ждать до двадцать второго июня, то прибыли бы слишком поздно и не могли бы видеть, как тень Скартариса падает на кратер Снайфедльс.
Therefore we must get to Copenhagen as fast as we can to secure our passage.	Поэтому мы должны как можно скорее ехать в Копенгаген, чтобы оттуда добраться до Исландии.
Go and pack up."	Ступай и уложи свой чемодан!
There was no reply to this.	На это ничего нельзя было возразить.
I went up to my room.	Я вернулся в свою комнату.
Gr?uben followed me. She undertook to pack up all things necessary for my voyage.	Гретхен последовала за мной и сама постаралась уложить в чемодан все необходимое для путешествия.
She was no more moved than if I had been starting for a little trip to L?beck or Heligoland. Her little hands moved without haste.	Она казалась спокойной, как будто дело шло о прогулке в Любек или на Гельголанд; ее маленькие руки без лишней торопливости делали свое дело.
She talked quietly.	Она беспечно болтала.
She supplied me with sensible reasons for our expedition.	Приводила мне самые разумные доводы в пользу нашего путешествия.
She delighted me, and yet I was angry with her.	Она оказывала на меня какое-то волшебное влияние, и я не мог на нее сердиться.
Now and then I felt I ought to break out into a passion, but she took no notice and went on her way as methodically as ever.	Несколько раз я собирался вспылить, но она не обращала на это никакого внимания и с методическим спокойствием продолжала укладывать мои вещи.
Finally the last strap was buckled; I came downstairs.	Наконец, последний ремешок чемодана был затянут, и я сошел вниз.
All that day the philosophical instrument makers and the electricians kept coming and going.	В течение всего дня непрерывно приносили в дом разные инструменты, оружие, электрические аппараты.
Martha was distracted.	Марта совсем потеряла голову.
"Is master mad?" she asked.	- Не сошел ли барин с ума? - спросила она, обращаясь ко мне.
I nodded my head.	Я утвердительно кивнул головой.
"And is he going to take you with him?"	-И он берет вас с собой?
I nodded again.	Утвердительный кивок.
"Where to?"	- Куда же вы отправитесь? - спросила она.
I pointed with my finger downward.	Я указал пальцем в землю.
"Down into the cellar?" cried the old servant.	- В погреб? - воскликнула старая служанка.
"No," I said. "Lower down than that."	- Нет, - сказал я, наконец, - еще глубже!
Night came.	Наступил вечер.
But I knew nothing about the lapse of time.	Я совершенно не заметил, как прошло время.

"To-morrow morning at six precisely," my uncle decreed "we start."	- Завтра утром, - сказал дядя, - ровно в шесть часов мы уезжаем.
At ten o'clock I fell upon my bed, a dead lump of inert matter.	В десять часов я свалился, как мертвый, в постель.
All through the night terror had hold of me.	Ночью меня преследовали кошмары.
I spent it dreaming of abysses.	Мне снились зияющие бездны!
I was a prey to delirium.	Я сходил с ума.
I felt myself grasped by the Professor's sinewy hand, dragged along, hurled down, shattered into little bits.	Я чувствовал, будто бы меня схватила сильная рука профессора, подняла и сбросила в пропасть!
I dropped down unfathomable precipices with the accelerating velocity of bodies falling through space.	Я летел в бездну со все увеличивающимся ускорением падающего тела.
My life had become an endless fall.	Моя жизнь обратилась в нескончаемое падение вниз.
I awoke at five with shattered nerves, trembling and weary.	В пять часов я проснулся, разбитый от усталости и возбуждения.
I came downstairs.	Я спустился в столовую.
My uncle was at table, devouring his breakfast.	Дядя сидел за столом и преспокойно завтракал.
I stared at him with horror and disgust.	Я взглянул на него почти с ужасом.
But dear Gr?uben was there; so I said nothing, and could eat nothing.	Но Гретхен тоже была здесь. Я не мог говорить. Я не мог есть.
At half-past five there was a rattle of wheels outside.	В половине шестого на улице послышался стук колес.
A large carriage was there to take us to the Altona railway station.	Прибыла вместительная карета, в которой мы должны были отправиться на Альтонский вокзал.
It was soon piled up with my uncle's multifarious preparations.	Карета скоро была доверху нагружена дядюшкиными тюками.
"Where's your box?" he cried.	- А твой чемодан? - сказал он, обращаясь ко мне.
"It is ready," I replied, with faltering voice.	- Он готов, - ответил я, едва держась на ногах.
"Then make haste down, or we shall lose the train."	- Так снеси же его поскорее вниз, иначе мы из-за тебя прозеваем поезд!
It was now manifestly impossible to maintain the struggle against destiny.	Мне показалось невозможным бороться против своей судьбы.
I went up again to my room, and rolling my portmanteaus downstairs I darted after him.	Я поднялся в свою комнату, и, сбросив чемодан с лестницы, сам спустился вслед за ним.
At that moment my uncle was solemnly investing Gr?uben with the reins of government.	В эту минуту дядя передавал Гретхен "бразды правления" домом.
My pretty Virlandaise was as calm and collected as was her wont.	Моя очаровательная фирландка хранила свойственное ей спокойствие.
She kissed her guardian; but could not restrain a tear in touching my cheek with her gentle lips.	Она обняла опекуна, но не могла удержать слез, когда коснулась своими нежными губами моей щеки.
"Gr?uben!" I murmured.	- Гретхен! - воскликнул я.

"Go, my dear Axel, go! I am now your betrothed; and when you come back I will be your wife."	- Поезжай, милый Аксель, поезжай, - сказала она мне, - ты покидаешь невесту, но, возвратившись, встретишь жену.
I pressed her in my arms and took my place in the carriage.	Я заключил Гретхен в объятия, потом сел в карету.
Martha and the young girl, standing at the door, waved their last farewell.	С порога дома Марта и молодая девушка посылали нам последнее прости.
Then the horses, roused by the driver's whistling, darted off at a gallop on the road to Altona.	Затем лошади, подгоняемые кучером, понеслись галопом по Альтонской дороге.
CHAPTER VIII. SERIOUS PREPARATIONS FOR VERTICAL DESCENT	8
Altona, which is but a suburb of Hamburg, is the terminus of the Kiel railway, which was to carry us to the Belts.	Из Альтоны, пригорода Г амбурга, железная дорога идет в Киль, к берегам бельтских проливов.
In twenty minutes we were in Holstein.	Минут через двадцать мы были уже в Гольштинии.
At half-past six the carriage stopped at the station; my uncle's numerous packages, his voluminous impedimenta, were unloaded, removed, labelled, weighed, put into the luggage vans, and at seven we were seated face to face in our compartment.	В половине седьмого карета остановилась перед вокзалом; многочисленные дядюшкины тюки, его объемистые дорожные принадлежности были выгружены, перенесены, взвешены, снабжены ярлычками, помещены в багажном вагоне, и в семь часов мы сидели друг против друга в купе вагона.
The whistle sounded, the engine started, we were off.	Раздался свисток, локомотив тронулся. Мы поехали.
Was I resigned?	Покорился ли я неизбежному?
No, not yet.	Нет еще!
Yet the cool morning air and the scenes on the road, rapidly changed by the swiftness of the train, drew me away somewhat from my sad reflections.	Но все же свежий утренний воздух, дорожные впечатления, следующие одно за другим, несколько рассеяли мои тревоги.
As for the Professor's reflections, they went far in advance of the swiftest express.	Что касается профессора, мысль его, очевидно, опережала поезд, шедший слишком медленно для его нетерпеливого нрава.
We were alone in the carriage, but we sat in silence.	Мы были в купе одни, но не обменялись ни единым словом.
My uncle examined all his pockets and his travelling bag with the minutest care.	Дядюшка внимательно осматривал свои карманы и дорожный мешок.
I saw that he had not forgotten the smallest matter of detail.	Я отлично видел, что ничто из вещей, необходимых для выполнения его планов, не было забыто.
Amongst other documents, a sheet of paper, carefully folded, bore the heading of the Danish consulate with the signature of W. Christiensen, consul at Hamburg and the Professor's friend.	Между прочим, он вез тщательно сложенный лист бумаги с гербом датского консульства и подписью г-на Христиенсена, датского консула в Гамбурге, который был другом профессора.

With this we possessed the proper introductions to the Governor of Iceland.	Имея столь солидные бумаги, нам нетрудно было получить в Копенгагене рекомендации к губернатору Исландии.
I also observed the famous document most carefully laid up in a secret pocket in his portfolio.	Я заметил также и знаменитый пергамент, бережно запрятанный в самое секретное отделение бумажника.
I bestowed a malediction upon it, and then proceeded to examine the country.	Я проклял его от всего сердца и стал изучать местность, по которой мы ехали.
It was a very long succession of uninteresting loamy and fertile flats, a very easy country for the construction of railways, and propitious for the laying-down of these direct level lines so dear to railway companies.	Передо мной расстилались бесконечные, унылые, ничем не примечательные равнины, илистые, но довольно плодородные: местность, весьма удобная для железнодорожного строительства, так как ровная поверхность облегчает проведение железнодорожных путей.
I had no time to get tired of the monotony; for in three hours we stopped at Kiel, close to the sea.	Но унылый ландшафт не успел мне наскучить, потому что не прошло и трех часов с момента отъезда, как поезд прибыл в Киль. Вокзал находился в двух шагах от моря.
The luggage being labelled for Copenhagen, we had no occasion to look after it. Yet the Professor watched every article with jealous vigilance, until all were safe on board.	Наш багаж был сдан до Копенгагена, нам не понадобилось возиться с ним; однако профессор с тревогой следил, как его вещи переносили на пароход и сбрасывали в трюм.
There they disappeared in the hold. My uncle, notwithstanding his hurry, had so well calculated the relations between the train and the steamer that we had a whole day to spare.	Второпях дядюшка так хорошо рассчитал часы прибытия поезда и отплытия парохода, что нам пришлось потерять целый день.
The steamer Ellenora, did not start until night.	Пароход "Элеонора" отходил ночью.
Thence sprang a feverish state of excitement in which the impatient irascible traveller devoted to perdition the railway directors and the steamboat companies and the governments which allowed such intolerable slowness.	Девять часов ожидания отразились на расположении духа профессора. Взбешенный путешественник посылал к черту администрацию пароходной компании и железной дороги вместе с правительствами, допускающими подобные безобразия.
I was obliged to act chorus to him when he attacked the captain of the Ellenora upon this subject.	Мне пришлось поддержать дядюшку, когда он потребовал от капитана "Элеоноры" объяснений по поводу неожиданной задержки.
The captain disposed of us summarily.	Дядюшка настаивал, чтобы немедленно развели пары, но капитан, разумеется, отказался нарушить расписание.
At Kiel, as elsewhere, we must do something to while away the time. What with walking on the verdant shores of the bay within which nestles the little town, exploring the thick woods which make it look like a nest embowered amongst thick foliage, admiring the villas, each provided with a little bathing house, and moving about and grumbling, at last ten o'clock came.	Вынужденные проторчать в Киле целый день, мы поневоле пошли бродить по покрытым зеленью берегам бухты, в глубине которой раскинулся городок; мы гуляли в окрестных рощах, придававших городу вид гнезда среди густых ветвей, любовались виллами с собственными купальнями. Так в прогулках и ссорах прошло время до десяти часов вечера.

The heavy coils of smoke from the Ellenora's funnel unrolled in the sky, the bridge shook with the quivering of the struggling steam; we were on board, and owners for the time of two berths, one over the other, in the only saloon cabin on board.	Клубы дыма из труб "Элеоноры" поднимались в воздухе; палуба дрожала от толчков паровой машины; нам предоставили на пароходе две койки, помещавшиеся одна над другой в единственной каюте.
At a quarter past the moorings were loosed and the throbbing steamer pursued her way over the dark waters of the Great Belt.	Пятнадцать минут одиннадцатого мы снялись с якоря, и пароход быстро пошел по темным водам Большого Бельта.
The night was dark; there was a sharp breeze and a rough sea, a few lights appeared on shore through the thick darkness; later on, I cannot tell when, a dazzling light from some lighthouse threw a bright stream of fire along the waves; and this is all I can remember of this first portion of our sail.	Ночь стояла темная, дул свежий морской ветер, море было бурное; редкие огоньки на берегу прорезывали тьму; позднее, я не знаю, где именно, над морской зыбью ярко блеснул маяк; вот все, что осталось в моей памяти от путешествия по морю.
At seven in the morning we landed at Korsor, a small town on the west coast of Zealand.	В семь часов утра мы высадились в Корсере, маленьком городке, расположенном на западном берегу Зеландии.
There we were transferred from the boat to another line of railway, which took us by just as flat a country as the plain of Holstein.	Здесь мы пересели с парохода в вагон новой железной дороги, и наш путь пошел по местности, столь же плоской, как и равнины Гольштинии.
Three hours' travelling brought us to the capital of Denmark.	Через три часа мы должны были прибыть в столицу Дании.
My uncle had not shut his eyes all night.	Дядя не сомкнул глаз всю ночь.
In his impatience I believe he was trying to accelerate the train with his feet.	Мне казалось, что от нетерпения он готов был подталкивать вагон ногами.
At last he discerned a stretch of sea.	Наконец, он заметил, что за окном мелькнуло море.
"The Sound!" he cried.	- Зунд! - воскликнул он.
At our left was a huge building that looked like a hospital.	Налево от нас виднелось огромное здание, похожее на госпиталь.
"That's a lunatic asylum," said one of or travelling companions.	- Больница для умалишенных, - сказал один из наших спутников.
Very good! thought I, just the place we want to end our days in; and great as it is, that asylum is not big enough to contain all Professor Liedenbrock's madness!	"Отлично, - подумал я, - вот здесь нам и следовало кончить наши дни! И как ни велика больница, она все же слишком мала, чтобы вместить всю степень безумия профессора Лиденброка!"
At ten in the morning, at last, we set our feet in Copenhagen; the luggage was put upon a carriage and taken with ourselves to the Phoenix Hotel in Breda Gate.	Наконец, в десять часов утра мы сошли в Копенгагене; багаж был доставлен вместе с нами в отель "Феникс" в Бред-Хале.
This took half an hour, for the station is out of the town.	Переезд занял полчаса, так как вокзал находился за городом.
Then my uncle, after a hasty toilet, dragged me after him.	Затем дядюшка, приведя в порядок свой туалет, вышел вместе со мной на улицу.

The porter at the hotel could speak German and English; but the Professor, as a polyglot, questioned him in good Danish, and it was in the same language that that personage directed him to the Museum of Northern Antiquities.	Швейцар отеля говорил по-немецки и по-английски, но профессор, знавший много языков, обратился к нему на чистом датском языке, и швейцар на том же языке объяснил ему, где находится музей древностей Севера.
The curator of this curious establishment, in which wonders are gathered together out of which the ancient history of the country might be reconstructed by means of its stone weapons, its cups and its jewels, was a learned savant, the friend of the Danish consul at Hamburg, Professor Thomsen.	Хранителем в этом замечательном учреждении, где было собрано множество удивительных вещей, по которым можно было бы восстановить историю страны с ее древними каменными орудиями, с ее кубками и предметами украшения, был известный ученый профессор Томсон, друг гамбургского консула.
My uncle had a cordial letter of introduction to him.	Дядюшка имел к нему солидное рекомендательное письмо.
As a general rule one savant greets another with coolness. But here the case was different.	Вообще ученые довольно плохо принимают друг друга, но в данном случае этого не было.
M. Thomsen, like a good friend, gave the Professor Liedenbrock a cordial greeting, and he even vouchsafed the same kindness to his nephew.	Профессор Томсон, обязательный человек, оказал радушный прием профессору Лиденброку и даже его племяннику.
It is hardly necessary to say the secret was sacredly kept from the excellent curator; we were simply disinterested travellers visiting Iceland out of harmless curiosity.	Едва ли нужно говорить, что дядюшка не открыл свою тайну милейшему хранителю музея. Официально целью нашего путешествия было посещение Исландии в качестве простых туристов.
M. Thomsen placed his services at our disposal, and we visited the quays with the object of finding out the next vessel to sail.	Господин Томсон всецело предоставил себя в наше распоряжение, и мы с ним обошли все набережные в поисках отходящего судна.
I was yet in hopes that there would be no means of getting to Iceland. But there was no such luck.	Я надеялся, что наши попытки найти морской транспорт будут обречены на неудачу, но я ошибся.
A small Danish schooner, the Valkyria, was to set sail for Rejkiavik on the 2nd of June.	Небольшой датский парусный корвет "Валькирия" должен был отойти второго июня в Рейкьявик.
The captain, M. Bjarne, was on board.	Капитан, г-н Бьярне, находился на борту судна.
His intending passenger was so joyful that he almost squeezed his hands till they ached.	Его будущий пассажир от радости крепко пожал ему руку.
That good man was rather surprised at his energy.	Бравый капитан был несколько изумлен подобной сердечностью.
To him it seemed a very simple thing to go to Iceland, as that was his business; but to my uncle it was sublime.	Для капитана плавание в Исландию было делом обыденным, а дядюшка готов был отдать за это чуть ли не полжизни.
The worthy captain took advantage of his enthusiasm to charge double fares; but we did not trouble ourselves about mere trifles. .	Достойный капитан, воспользовавшись дядюшкиным восторгом; содрал с нас за переезд двойную плату. Но нас это мало трогало.
"You must be on board on Tuesday, at seven in the morning," said Captain Bjarne, after having pocketed more dollars than were his due.	Господин Бьярне, положив в карман внушительную сумму долларов, сказал: - Будьте на борту во вторник, в семь часов утра.

Then we thanked M. Thomsen for his kindness, "and we returned to the Phoenix Hotel.	Мы поблагодарили г-на Томсона за его хлопоты и вернулись в отель "Феникс".
"It's all right, it's all right," my uncle repeated. "How fortunate we are to have found this boat ready for sailing.	- Все идет хорошо! Все идет очень хорошо! -повторял дядюшка. - Какая счастливая случайность, что мы попали на судно, готовое к отплытию!
Now let us have some breakfast and go about the town."	Теперь позавтракаем, а затем осмотрим город.
We went first to Kongens-nye-Torw, an irregular square in which are two innocent-looking guns, which need not alarm any one.	Мы отправились на Новую Королевскую площадь - площадь неправильной формы, где был выставлен караул возле двух безобидных пушек, никого не пугавших.
Close by, at No. 5, there was a French "restaurant," kept by a cook of the name of Vincent, where we had an ample breakfast for four marks each (2_s_. 4_d_.).	Рядом, в доме № 5, находилась французская ресторация, которую держал повар, по имени Винцент. За умеренную плату, по четыре марки с персоны, мы там сытно позавтракали.
Then I took a childish pleasure in exploring the city; my uncle let me take him with me, but he took notice of nothing, neither the insignificant king's palace, nor the pretty seventeenth century bridge, which spans the canal before the museum, nor that immense cenotaph of Thorwaldsen's, adorned with horrible mural painting, and containing within it a collection of the sculptor's works, nor in a fine park the toylike chateau of Rosenberg, nor the beautiful renaissance edifice of the Exchange, nor its spire composed of the twisted tails of four bronze dragons, nor the great windmill on the ramparts, whose huge arms dilated in the sea breeze like the sails of a ship.	После этого я, радуясь, как ребенок, пошел осматривать город; дядюшка безропотно следовал за мной; но он ничего не видел, ни королевского дворца, правда, ничем не знаменательного, ни красивого моста XVII столетия, перекинутого через канал перед самым музеем, ни огромного, с ужасающей живописью, надгробного памятника Торвальдсену, внутри которого хранятся произведения самого скульптора, ни очаровательного замка Розенберг, ни довольно красивого парка при нем, ни удивительного здания биржи в стиле Ренессанс, ни его башни, представляющей собою чудовищное сплетение хвостов четырех бронзовых драконов, ни мельниц на крепостных укреплениях, широкие крылья которых вздуваются, подобно парусам корабля при морском ветре.
What delicious walks we should have had together, my pretty Virlandaise and I, along the harbour where the two-deckers and the frigate slept peaceably by the red roofing of the warehouse, by the green banks of the strait, through the deep shades of the trees amongst which the fort is half concealed, where the guns are thrusting out their black throats between branches of alder and willow.	Какие превосходные прогулки могли бы совершать мы, с моей прелестной Гретхен, вдоль гавани, где двухпалубные корабли и фрегаты мирно дремлют; по зеленеющим берегам пролива, в тенистых кустарниках, скрывающих цитадель, пушки которой вытягивают свои длинные черные жерла среди ветвей бузины и ивы...
But, alas! Gr?uben was far away; and I never hoped to see her again.	Но, увы, моя бедная Гретхен была далеко, и мог ли я надеяться увидеть ее вновь?
But if my uncle felt no attraction towards these romantic scenes he was very much struck with the aspect of a certain church spire situated in the island of Amak, which forms the south-west quarter of Copenhagen.	Однако дядюшка совсем не замечал прелести этих мест; все же он был поражен архитектурой известной колокольни на острове Амагер, образующем юго-восточную часть Копенгагена.

I was ordered to direct my feet that way; I embarked on a small steamer which plies on the canals, and in a few minutes she touched the quay of the dockyard.	Но дядя приказал идти в другую сторону; мы сели на маленький пароходик, обслуживающий каналы, и через несколько минут причалили к набережной Адмиралтейства.
After crossing a few narrow streets where some convicts, in trousers half yellow and half grey, were at work under the orders of the gangers, we arrived at the Vor Frelsers Kirk.	Пройдя по узким улицам, где каторжники, одетые в штаны, наполовину желтые, наполовину серые, работали под палками надзирателей, мы вышли к храму Спасителя.
There was nothing remarkable about the church; but there was a reason why its tall spire had attracted the Professor's attention. Starting from the top of the tower, an external staircase wound around the spire, the spirals circling up into the sky.	Этот храм не представляет собой ничего замечательного. Но внимание профессора привлекла его довольно высокая колокольня, вокруг шпица которой, обвиваясь спиралью, возносилась под самые небеса наружная лестница.
"Let us get to the top," said my uncle.	- Поднимемся, - сказал дядя.
"I shall be dizzy," I said.	- А головокружение? - возразил я.
"The more reason why we should go up; we must get used to it."	-Тем более, нужно привыкать.
"But-"	- Однако...
"Come, I tell you; don't waste our time."	- Идем, говорю я тебе, нечего терять времени.
I had to obey.	Пришлось повиноваться.
A keeper who lived at the other end of the street handed us the key, and the ascent began.	Сторож, живший напротив церкви, дал нам ключ, и мы стали подниматься.
My uncle went ahead with a light step.	Дядя шел впереди бодрым шагом.
I followed him not without alarm, for my head was very apt to feel dizzy; I possessed neither the equilibrium of an eagle nor his fearless nature.	Я следовал за ним не без боязни, так как я был подвержен головокружению. Мне недоставало ни его ясной головы, ни крепости его нервов.
As long as we were protected on the inside of the winding staircase up the tower, all was well enough; but after toiling up a hundred and fifty steps the fresh air came to salute my face, and we were on the leads of the tower. There the aerial staircase began its gyrations, only guarded by a thin iron rail, and the narrowing steps seemed to ascend into infinite space!	Пока мы находились во внутренних проходах, все шло хорошо, но приблизительно на высоте ста пятидесяти ступеней воздух ударил мне в лицо: мы добрались до площадки колокольни; отсюда лестница шла уже под открытым небом, и единственной опорой были ее легкие перила, а меж тем она становилась чем выше, тем более узкой и, казалось, вела в бесконечность.
"Never shall I be able to do it," I said.	-Я не могу идти! - вскричал я. - Не могу!
"Don't be a coward; come up, sir"; said my uncle with the coldest cruelty.	- Неужели ты такой трус? Шагай смелей! -ответил безжалостный профессор.
I had to follow, clutching at every step.	Пришлось поневоле следовать за ним, цепляясь за фалды его сюртука.
The keen air made me giddy; I felt the spire rocking with every gust of wind; my knees began to fail; soon I was crawling on my knees, then creeping on my stomach; I closed my eyes; I seemed to be lost in space.	На чистом воздухе у меня стала кружиться голова; я чувствовал, как колеблется при сильных порывах ветра колокольня; ноги отказывались мне служить; скоро я стал ползти на коленях, потом на животе; я закрыл глаза, мне сделалось дурно.

At last I reached the apex, with the assistance of my uncle dragging me up by the collar.	Наконец, при помощи дяди, который схватил меня за шиворот, я добрался до самой вышки.
"Look down!" he cried. "Look down well!	- Теперь взгляни вниз, - сказал дядя, - и вглядись хорошенько.
You must take a lesson in abysses."	Ты должен приучиться смотреть в бездонные глубины!
I opened my eyes.	Я открыл глаза.
I saw houses squashed flat as if they had all fallen down from the skies; a smoke fog seemed to drown them.	Дома сквозь туманную пелену казались мне сдавленными, как бы расплющенными.
Over my head ragged clouds were drifting past, and by an optical inversion they seemed stationary, while the steeple, the ball and I were all spinning along with fantastic speed.	Над моей головой неслись облака, но благодаря оптическому обману казалось, что облака не движутся, меж тем как колокольня, ее купол и мы сами словно уносимся вдаль с бешеной быстротой.
Far away on one side was the green country, on the other the sea sparkled, bathed in sunlight.	По одну сторону, вдалеке, виднелись зеленеющие поля, по другую - сверкающее в лучах солнца море.
The Sound stretched away to Elsinore, dotted with a few white sails, like sea-gulls' wings; and in the misty east and away to the north-east lay outstretched the faintly-shadowed shores of Sweden.	У мыса Эльсинор простирался Зунд, на горизонте белели паруса, а на востоке едва вырисовывались в тумане берега Швеции.
All this immensity of space whirled and wavered, fluctuating beneath my eyes.	Все это кружилось у меня в глазах.
But I was compelled to rise, to stand up, to look.	Несмотря на это, пришлось встать, выпрямиться и смотреть.
My first lesson in dizziness lasted an hour.	Мой первый урок по головокружению длился целый час.
When I got permission to come down and feel the solid street pavements I was afflicted with severe lumbago.	Когда я, наконец, спустился вниз и коснулся ногами твердой мостовой, я был совершенно разбит.
"To-morrow we will do it again," said the Professor.	- Завтра мы повторим урок, - сказал мой профессор.
And it was so; for five days in succession, I was obliged to undergo this anti-vertiginous exercise; and whether I would or not, I made some improvement in the art of "lofty contemplations."	И действительно, пять дней продолжалось это упражнение в головокружениях, и волей-неволей я делал заметные успехи в искусстве "смотреть сверху вниз".
CHAPTER IX. ICELAND! BUT WHAT NEXT?	9
The day for our departure arrived.	Настал день отъезда.
The day before it our kind friend M. Thomsen brought us letters of introduction to Count Trampe, the Governor of Iceland, M. Picturssen, the bishop's suffragan, and M. Finsen, mayor of Rejkiavik.	Накануне услужливый г-н Томсон передал нам красноречивые рекомендательные письма к наместнику Исландии, барону Трампе, к помощнику епископа, г-ну Пиктурсону, и к бургомистру Рейкьявика, г-ну Финзену.
My uncle expressed his gratitude by tremendous compressions of both his hands.	Дядя в свою очередь поблагодарил его горячим рукопожатием.

On the 2nd, at six in the evening, all our precious baggage being safely on board the Valkyria, the captain took us into a very narrow cabin.	Второго числа, в шесть часов утра, наш драгоценный багаж был уже на борту "Валькирии". Капитан провел нас в довольно тесную каюту, нечто вроде рубки.
"Is the wind favourable?" my uncle asked.	- Благоприятствует ли нам попутный ветер? -спросил дядя.
"Excellent," replied Captain Bjarne; "a sou'-easter.	- Ветер отличный, - ответил капитан Бьярне, -юго-восточный.
We shall pass down the Sound full speed, with all sails set."	Мы выйдем из Зунда в открытое море на всех парусах.
In a few minutes the schooner, under her mizen, brigantine, topsail, and topgallant sail, loosed from her moorings and made full sail through the straits.	Спустя короткое время наша трехмачтовая шхуна отвалила от берега и на всех парусах вошла в пролив.
In an hour the capital of Denmark seemed to sink below the distant waves, and the Valkyria was skirting the coast by Elsinore.	Через час столица Дании уже рисовалась вдали, как бы утопающей в волнах, и "Валькирия" шла вдоль берегов Эльсанора.
In my nervous frame of mind I expected to see the ghost of Hamlet wandering on the legendary castle terrace.	Я был в столь приподнятом настроении, что ожидал увидеть тень Г амлета на террасе древнего замка.
"Sublime madman!" I said, "no doubt you would approve of our expedition.	"Благородный безумец! - сказал я себе. - Ты, несомненно, нас одобряешь!
Perhaps you would keep us company to the centre of the globe, to find the solution of your eternal doubts."	Быть может, ты будешь сопутствовать нам в нашем путешествии в недра земного шара в поисках ответа на вопрос, поставленный тобою: "Быть или не быть!"
But there was no ghostly shape upon the ancient walls. Indeed, the castle is much younger than the heroic prince of Denmark.	Но пустынны древние стены... Замок, впрочем, гораздо моложе доблестного датского принца.
It now answers the purpose of a sumptuous lodge for the doorkeeper of the straits of the Sound, before which every year there pass fifteen thousand ships of all nations.	В наше время это великолепное здание служит жилищем для смотрителя при входе в Зунд, где ежегодно проходят пятнадцать тысяч судов всех национальностей.
The castle of Kronsberg soon disappeared in the mist, as well as the tower of Helsingborg, built on the Swedish coast, and the schooner passed lightly on her way urged by the breezes of the Cattegat.	Скоро замок Кронборг исчез в тумане, как и Хельсингборгская башня на шведском берегу, и шхуна немного накренилась под дуновением ветра с Каттегата.
The Valkyria was a splendid sailer, but on a sailing vessel you can place no dependence.	"Валькирия" хорошо ходила под парусами, но на парусное судно никогда нельзя очень полагаться.
She was taking to Rejkiavik coal, household goods, earthenware, woollen clothing, and a cargo of wheat. The crew consisted of five men, all Danes.	Наше судно везло в Рейкьявик уголь, предметы домашней утвари, глиняную посуду, шерстяную одежду и груз зерна; весь экипаж составляли пять человек, все без исключения датчане.
"How long will the passage take?" my uncle asked.	- Сколько времени продлится переезд? - спросил дядюшка капитана.
"Ten days," the captain replied, "if we don't meet a nor'-wester in passing the Faroes."	- Около десяти дней, - ответил последний, - если только нам не помешает противный ветер с северо-запада у Фарерских островов.

"But are you not subject to considerable delays?"	- Но, надеюсь, вы не намного в этом случае запоздаете?
"No, M. Liedenbrock, don't be uneasy, we shall get there in very good time."	- Нет, господин Лиденброк, будьте спокойны, мы прибудем во-время.
At evening the schooner doubled the Skaw at the northern point of Denmark, in the night passed the Skager Rack, skirted Norway by Cape Lindness, and entered the North Sea.	К вечеру шхуна обогнула мыс Скаген у северной оконечности Дании, затем ночью прошла по проливу Скагеррак, миновала близ мыса Линнеснес южную оконечность Норвегии и вышла в Северное море.
In two days more we sighted the coast of Scotland near Peterhead, and the Valkyria turned her lead towards the Faroe Islands, passing between the Orkneys and Shetlands.	Два дня спустя мы увидели берега Шотландии у Питерхеда, и "Валькирия" пошла между Оркнейскими и Шетландскими островами к Фарерским островам.
Soon the schooner encountered the great Atlantic swell; she had to tack against the north wind, and reached the Faroes only with some difficulty.	Вскоре наша шхуна скользила уже по волнам Атлантического океана; ей пришлось лавировать против северного ветра, и с трудом достигла она Фарерских островов.
On the 8th the captain made out Myganness, the southernmost of these islands, and from that moment took a straight course for Cape Portland, the most southerly point of Iceland.	8-го числа капитан узнал Мюггенес, самый западный из этих островов, и с этого времени мы пошли прямо на мыс Портланд, находящийся на южном берегу Исландии.
The passage was marked by nothing unusual.	Во время плавания не произошло ничего замечательного.
I bore the troubles of the sea pretty well; my uncle, to his own intense disgust, and his greater shame, was ill all through the voyage.	Я переносил довольно легко морскую болезнь; дядя же, к своему крайнему сожалению и еще к большему стыду, все время был нездоров.
He therefore was unable to converse with the captain about Snaefell, the way to get to it, the facilities for transport, he was obliged to put off these inquiries until his arrival, and spent all his time at full length in his cabin, of which the timbers creaked and shook with every pitch she took.	Он поэтому не мог расспросить капитана Бьярне ни о вулкане Снайфедльс, ни о способах сообщения и перевозки грузов. Ему пришлось, таким образом, отложить эти расспросы до своего приезда на место, а пока он проводил все свое время, лежа в каюте, перегородки которой трещали под ударами волн.
It must be confessed he was not undeserving of his punishment.	Право, он отчасти заслуживал свою участь.
On the 11th we reached Cape Portland.	Одиннадцатого вдали показался мыс Портланд.
The clear open weather gave us a good view of Myrdals jokul, which overhangs it.	Ясная погода дала нам возможность различить Мирдальс-Екуль.
The cape is merely a low hill with steep sides, standing lonely by the beach.	Мыс представляет собою голый и гладкий утес, одиноко возвышающийся на берегу.
The Valkyria kept at some distance from the coast, taking a westerly course amidst great shoals of whales and sharks.	"Валькирия" держалась на некотором расстоянии от берегов. Мы плыли, огибая мыс, в западном направлении среди стада акул и китов.
Soon we came in sight of an enormous perforated rock, through which the sea dashed furiously.	Вскоре показалась скала с пробитой в ней брешью, через которую с бешеным ревом врывались на сушу вспененные морские волны.

The Westman islets seemed to rise out of the ocean like a group of rocks in a liquid plain.	Вест-маннаэйярские островки вздымались на поверхности океана, точно скалы, рассыпанные рукой сеятеля.
From that time the schooner took a wide berth and swept at a great distance round Cape Rejkianess, which forms the western point of Iceland.	Дальше шхуна пошла открытым морем, чтобы обогнуть на надлежащем расстоянии мыс Рейкьянес, образующий западную оконечность Исландии.
The rough sea prevented my uncle from coming on deck to admire these shattered and surf-beaten coasts.	Шторм на море помешал дядюшке взойти на палубу полюбоваться причудливо изрезанными берегами и подставить лицо под резкий юго-западный ветер.
Forty-eight hours after, coming out of a storm which forced the schooner to scud under bare poles, we sighted east of us the beacon on Cape Skagen, where dangerous rocks extend far away seaward.	Через сорок восемь часов, когда буря, заставившая убрать паруса на шхуне, утихла, на востоке показался буй близ оконечности Скагафлес; в этом месте океан усеян подводными скалами, весьма опасными для мореходов.
An Icelandic pilot came on board, and in three hours the Valkyria dropped her anchor before Rejkiavik, in Faxa Bay.	На судно прибыл исландский лоцман, и через три часа "Валькирия" бросила якорь у Рейкьявика в заливе Факсафлоуи.
The Professor at last emerged from his cabin, rather pale and wretched-looking, but still full of enthusiasm, and with ardent satisfaction shining in his eyes.	Профессор вышел, наконец, из своей каюты, несколько побледневший, несколько разбитый, но все же неизменно восторженный и явно удовлетворенный.
The population of the town, wonderfully interested in the arrival of a vessel from which every one expected something, formed in groups upon the quay.	Население города, заинтересованное прибытием судна с грузом, устремилось на набережную.
My uncle left in haste his floating prison, or rather hospital.	Дядюшка спешил покинуть свою плавучую тюрьму, вернее сказать, больницу.
But before quitting the deck of the schooner he dragged me forward, and pointing with outstretched finger north of the bay at a distant mountain terminating in a double peak, a pair of cones covered with perpetual snow, he cried:	Но прежде чем сойти с палубы, он повел меня на нос судна и указал на северной стороне бухты высокую гору с расщепленной надвое вершиной, покрытой вечными снегами.
"Snaefell! Snaefell!"	- Снайфедльс! - воскликнул он. - Снайфедльс!
Then recommending me, by an impressive gesture, to keep silence, he went into the boat which awaited him. I followed, and presently we were treading the soil of Iceland.	Потом, сделав мне знак молчания, он сошел в лодку; я последовал за ним, и вскоре мы вступили на землю Исландии.
The first man we saw was a good-looking fellow enough, in a general's uniform.	Тотчас же навстречу нам вышел осанистый мужчина в генеральском мундире.
Yet he was not a general but a magistrate, the Governor of the island, M. le Baron Trampe himself.	Однако это был всего лишь чиновник, губернатор острова, барон Трампе собственной персоной.
The Professor was soon aware of the presence he was in. He delivered him his letters from Copenhagen, and then followed a short conversation in the Danish language, the purport of which I was quite ignorant of, and for a very good reason.	Профессор передал ему письма из Копенгагена, после чего между ними завязался беглый разговор на датском языке, в котором я, по весьма понятным причинам, не принимал никакого участия.

But the result of this first conversation was, that Baron Trampe placed himself entirely at the service of Professor Liedenbrock.	Результатом этого разговора было то, что барон Трампе предоставил себя в полное распоряжение профессора Лиденброка.
My uncle was just as courteously received by the mayor, M. Finsen, whose appearance was as military, and disposition and office as pacific, as the Governor's.	Радушный прием был оказан дяде и бургомистром Финзеном, который, подобно губернатору, хотя и был облачен в военный мундир, отличался столь же миролюбивым характером.
As for the bishop's suffragan, M. Picturssen, he was at that moment engaged on an episcopal visitation in the north. For the time we must be resigned to wait for the honour of being presented to him.	Помощник епископа Пиктурсон находился в это время в поездке по приходу северного округа, и нам пришлось отказаться на время от знакомства с ним.
But M. Fridrikssen, professor of natural sciences at the school of Rejkiavik, was a delightful man, and his friendship became very precious to me.	Но преподаватель естественных наук в рейкьявикской школе г-н Фридриксон, чрезвычайно любезный человек, оказал нам весьма драгоценное содействие.
This modest philosopher spoke only Danish and Latin. He came to proffer me his good offices in the language of Horace, and I felt that we were made to understand each other.	Этот скромный ученый говорил только по-исландски и по-латыни; он предложил мне на языке Горация свои услуги, и мы легко с ним столковались.
In fact he was the only person in Iceland with whom I could converse at all.	Действительно, он оказался единственным человеком, с которым я мог беседовать во время моего пребывания в Исландии.
This good-natured gentleman made over to us two of the three rooms which his house contained, and we were soon installed in it with all our luggage, the abundance of which rather astonished the good people of Rejkiavik.	Из трех комнат, составлявших квартиру этого превосходного человека, в наше распоряжение были предоставлены две комнаты, в которых мы и расположились со всем нашим багажом, количество коего несколько удивило жителей Рейкьявика.
"Well, Axel," said my uncle, "we are getting on, and now the worst is over."	- Ну-с, Аксель, - сказал дядюшка, - дела идут хорошо, главная трудность уже преодолена.
"The worst!" I said, astonished.	- Как главная трудность? - воскликнул я.
"To be sure, now we have nothing to do but go down."	- Разумеется, нам остается только спуститься!
"Oh, if that is all, you are quite right; but after all, when we have gone down, we shall have to get up again, I suppose?"	- Если таково ваше отношение к делу, вы правы; но мне кажется, что, сумев спуститься, нам надо суметь и подняться?
"Oh I don't trouble myself about that.	- О, это меня нисколько не беспокоит!
Come, there's no time to lose;	Ну, ладно! Нечего терять время.
I am going to the library.	Я отправлюсь сейчас в библиотеку.
Perhaps there is some manuscript of Saknussemm's there, and I should be glad to consult it."	Может быть, там найдется какой-нибудь манускрипт Сакнуссема, которым я с большим удовольствием воспользовался бы для справок.
"Well, while you are there I will go into the town.	-А я тем временем осмотрю город.
Won't you?"	Разве вы не присоединитесь ко мне?
"Oh, that is very uninteresting to me.	- Город очень мало интересует меня.

It is not what is upon this island, but what is underneath, that interests me."	Достопримечательности Исландии не на поверхности Земли, а в ее недрах.
I went out, and wandered wherever chance took me.	Я вышел из дому и пошел наугад.
It would not be easy to lose your way in Rejkiavik.	Заблудиться на двух улицах Рейкьявика было бы трудно.
I was therefore under no necessity to inquire the road, which exposes one to mistakes when the only medium of intercourse is gesture.	Поэтому мне не пришлось спрашивать пути, что при разговоре жестами ведет вечно к недоразумениям.
The town extends along a low and marshy level, between two hills.	Г ород раскинулся вдоль низкой и довольно болотистой лощины.
An immense bed of lava bounds it on one side, and falls gently towards the sea.	С одной стороны он огражден хаотическими наслоениями застывшей лавы, отлогими уступами постепенно нисходящими к морю.
On the other extends the vast bay of Faxa, shut in at the north by the enormous glacier of the Snaefell, and of which the Valkyria was for the time the only occupant.	С другой - простирается обширный, ограниченный на севере большим глетчером Снайфедльс, залив Факсафлоуи, в котором в ту пору "Валькирия" была единственным судном, стоявшим на якоре.
Usually the English and French conservators of fisheries moor in this bay, but just then they were cruising about the western coasts of the island.	Обычно на рейде стоят во множестве английские и французские рыбачьи суда, но в то время они находились на восточном берегу острова.
The longest of the only two streets that Rejkiavik possesses was parallel with the beach. Here live the merchants and traders, in wooden cabins made of red planks set horizontally; the other street, running west, ends at the little lake between the house of the bishop and other non-commercial people.	Одна из двух улиц Рейкьявика - более длинная -идет параллельно берегу; тут живут мелкие торговцы и купцы в скромных деревянных домиках, возведенных из выкрашенных, горизонтально положенных, балок; другая улица расположена западнее и упирается в небольшое озеро; тут стоят дома епископа и лиц, непричастных к торговле.
I had soon explored these melancholy ways; here and there I got a glimpse of faded turf, looking like a worn-out bit of carpet, or some appearance of a kitchen garden, the sparse vegetables of which (potatoes, cabbages, and lettuces), would have figured appropriately upon a Lilliputian table. A few sickly wallflowers were trying to enjoy the air and sunshine.	Я быстрыми шагами прошел по этим унылым, мрачным улицам; лишь изредка мой взгляд привлекал газон с чахлой травой, похожий на старый потертый ковер или на некое подобие огорода, где произрастает тощий латук, картофель и капуста в таком жалком количестве, что этих овощей хватило бы разве для стола лилипутов; несколько хилых левкоев тянулись к солнцу.
About the middle of the tin-commercial street I found the public cemetery, inclosed with a mud wall, and where there seemed plenty of room.	Приблизительно в самом центре второй, не торговой улицы, я набрел на обширное кладбище, обнесенное земляным валом.
Then a few steps brought me to the Governor's house, a but compared with the town hall of Hamburg, a palace in comparison with the cabins of the Icelandic population.	Пройдя несколько шагов, я увидел губернаторский дом, походивший на лачугу в сравнении с Г амбургской ратушей, но казавшийся дворцом после домиков исландских горожан.

Between the little lake and the town the church is built in the Protestant style, of calcined stones extracted out of the volcanoes by their own labour and at their own expense; in high westerly winds it was manifest that the red tiles of the roof would be scattered in the air, to the great danger of the faithful worshippers.	Между озером и городом возвышалась церковь в духе лютеранских кирок, построенная из камня, выброшенного во время извержений из жерла вулканов; при сильном западном ветре церковная крыша из красной черепицы грозила рассыпаться на части к великому огорчению прихожан.
On a neighbouring hill I perceived the national school, where, as I was informed later by our host, were taught Hebrew, English, French, and Danish, four languages of which, with shame I confess it, I don't know a single word; after an examination I should have had to stand last of the forty scholars educated at this little college, and I should have been held unworthy to sleep along with them in one of those little double closets, where more delicate youths would have died of suffocation the very first night.	На ближнем холме я увидел Национальную школу, где, как я узнал позже от нашего хозяина, обучали еврейскому, английскому, французскому и датскому языкам; из всех этих четырех языков я ни на одном, к стыду своему, не знал ни слова. Я был бы самым последним из сорока учеников этого небольшого колледжа и недостоин переночевать вместе с ними в их каморках с двумя отделениями, где более слабым грозила опасность задохнуться в первую же ночь.
In three hours I had seen not only the town but its environs.	В течение трех часов я осмотрел не только город, но и его окрестности.
The general aspect was wonderfully dull.	В общем крайне печальное зрелище.
No trees, and scarcely any vegetation.	Ни деревца, ни растительности.
Everywhere bare rocks, signs of volcanic action.	Повсюду голые ребра вулканических скал.
The Icelandic huts are made of earth and turf, and the walls slope inward; they rather resemble roofs placed on the ground.	Хижины исландцев сооружены из земли и торфа, с наклоненными во внутрь стенами. Они похожи на крыши, лежащие прямо на земле.
But then these roofs are meadows of comparative fertility.	Причем крыши эти представляют собой сравнительно тучные луга.
Thanks to the internal heat, the grass grows on them to some degree of perfection. It is carefully mown in the hay season; if it were not, the horses would come to pasture on these green abodes.	Благодаря теплу, идущему из очагов, трава на кровле растет довольно хорошо и ее добросовестно скашивают во время сенокоса, иначе домашние животные паслись бы прямо на этих доморощенных пастбищах.
In my excursion I met but few people.	Во время прогулки мне почти никто не встретился на пути.
On returning to the main street I found the greater part of the population busied in drying, salting, and putting on board codfish, their chief export.	Возвращаясь домой по торговой улице, я увидел, что большая часть жителей занята вялением, солением и погрузкой трески, составляющей главный предмет вывоза.
The men looked like robust but heavy, blond Germans with pensive eyes, conscious of being far removed from their fellow creatures, poor exiles relegated to this land of ice, poor creatures who should have been Esquimaux, since nature had condemned them to live only just outside the arctic circle!	Мужчины были крепкого сложения, но несколько неуклюжи; исландцы принадлежат к скандинавской ветви германской расы, они белокурые, с задумчивыми глазами; они чувствуют себя здесь как бы вне человеческого общества, добровольными изгнанниками в этой стране льдов, созданной для эскимосов, обреченных самой природой жить на границе полярного круга.

In vain did I try to detect a smile upon their lips; sometimes by a spasmodic and involuntary contraction of the muscles they seemed to laugh, but they never smiled.	Я тщетно старался подметить улыбку на их лице; они улыбались порою в силу непроизвольного сокращения лицевых мускулов, но они никогда по-настоящему не смеялись.
Their costume consisted of a coarse jacket of black woollen cloth called in Scandinavian lands a 'vadmel,' a hat with a very broad brim, trousers with a narrow edge of red, and a bit of leather rolled round the foot for shoes.	Одежда их состояла из куртки, сшитой из грубой черной шерсти, известной в скандинавских странах под названием "vadmel", из широкополой шляпы, штанов с красной оборкой и куска кожи, сложенного наподобие обуви.
The women looked as sad and as resigned as the men; their faces were agreeable but expressionless, and they wore gowns and petticoats of dark 'vadmel'; as maidens, they wore over their braided hair a little knitted brown cap; when married, they put around their heads a coloured handkerchief, crowned with a peak of white linen.	Женщины с грустными и довольно приятными, но невыразительными лицами носили корсаж и юбку из темной "vadmel"; девушки заплетали волосы в косу и одевали на голову коричневый вязаный чепчик; замужние повязывали голову цветным платком, сверх которого надевался род кокошника из белого полотна.
After a good walk I returned to M. Fridrikssen's house, where I found my uncle already in his host's company.	Возвратившись после интересной прогулки в дом г-на Фридриксона, я застал моего дядюшку в обществе нашего хозяина.
CHAPTER X. INTERESTING CONVERSATIONS WITH ICELANDIC SAVANTS	10
Dinner was ready. Professor Liedenbrock devoured his portion voraciously, for his compulsory fast on board had converted his stomach into a vast unfathomable gulf.	Обед был готов; профессор Лиденброк поглощал его с большим аппетитом, ибо желудок его, после вынужденного поста на судне, превратился в бездонную пропасть.
There was nothing remarkable in the meal itself; but the hospitality of our host, more Danish than Icelandic, reminded me of the heroes of old. It was evident that we were more at home than he was himself.	Обед был скорее датский, чем исландский, и сам по себе не представлял ничего замечательного, но наш хозяин, более исландец, чем датчанин, напомнил мне о древнем гостеприимстве: гость был первым лицом в доме.
The conversation was carried on in the vernacular tongue, which my uncle mixed with German and M. Fridrikssen with Latin for my benefit.	Разговор велся на местном языке, к которому дядя примешивал немецкие слова, а г-н Фридриксон -латинские, чтобы и я мог их понять.
It turned upon scientific questions as befits philosophers; but Professor Liedenbrock was excessively reserved, and at every sentence spoke to me with his eyes, enjoining the most absolute silence upon our plans.	Беседа касалась научных вопросов, как и подобает ученым; но профессор Лиденброк был крайне сдержан и почти ежеминутно приказывал мне взглядом хранить безусловное молчание о наших планах.
In the first place M. Fridrikssen wanted to know what success my uncle had had at the library.	Прежде всего г-н Фридриксон осведомился у дяди о результате его поисков в библиотеке.
"Your library! why there is nothing but a few tattered books upon almost deserted shelves."	- Ваша библиотека, - заметил последний, - состоит лишь из разрозненных сочинений, полки почти пусты.
"Indeed!" replied M. Fridrikssen, "why we possess eight thousand volumes, many of them valuable and scarce, works in the old Scandinavian language, and we have all the novelties that Copenhagen sends us every year."	- Да! - возразил г-н Фридриксон. - Но у нас восемь тысяч томов, и в том числе много ценных и редких трудов на древнескандинавском языке, а также все новинки, которыми ежегодно снабжает нас Копенгаген.
"Where do you keep your eight thousand volumes?	-Где же эти восемь тысяч томов?

For my part-"	На мой взгляд...
"Oh, M. Liedenbrock, they are all over the country.	- О! господин Лиденброк, они расходятся по всей стране.
In this icy region we are fond of study.	На нашем старом ледяном острове любят читать!
There is not a farmer nor a fisherman that cannot read and does not read.	Нет ни одного фермера, ни одного рыбака, который не умел бы читать и не читал бы.
Our principle is, that books, instead of growing mouldy behind an iron grating, should be worn out under the eyes of many readers.	Мы думаем, что книги, вместо того чтобы плесневеть за железной решеткой, вдали от любознательных глаз, должны приносить пользу, быть постоянно на виду у читателя.
Therefore, these volumes are passed from one to another, read over and over, referred to again and again; and it often happens that they find their way back to their shelves only after an absence of a year or two."	Поэтому-то книги у нас переходят из рук в руки, читаются и перечитываются, и зачастую книга год или два не возвращается на свое место.
"And in the meantime," said my uncle rather spitefully, "strangers-"	- Однако, - ответил дядя с некоторой досадой, - а как же иностранцы...
"Well, what would you have?	- Что вы хотите!
Foreigners have their libraries at home, and the first essential for labouring people is that they should be educated.	У иностранцев на родине есть свои библиотеки, а ведь для нас главное, чтобы наши крестьяне развивались.
I repeat to you the love of reading runs in Icelandic blood.	Повторяю, склонность к учению лежит в крови исландца.
In 1816 we founded a prosperous literary society; learned strangers think themselves honoured in becoming members of it.	Поэтому в тысяча восемьсот шестнадцатом году мы основали Литературное общество, которое теперь процветает.
It publishes books which educate our fellow-countrymen, and do the country great service.	Иностранные ученые почитают за честь принадлежать к нему; оно издает книги, предназначенные для воспитания и образования наших соотечественников, и приносит существенную пользу стране.
If you will consent to be a corresponding member, Herr Liedenbrock, you will be giving us great pleasure."	Если вы, господин Лиденброк, пожелаете быть одним из наших членов-корреспондентов, вы этим доставите нам большое удовольствие.
My uncle, who had already joined about a hundred learned societies, accepted with a grace which evidently touched M. Fridrikssen.	Дядюшка, состоявший уже членом сотни научных обществ, благосклонно изъявил согласие, чем вполне удовлетворил г-на Фридриксона.
"Now," said he, "will you be kind enough to tell me what books you hoped to find in our library and I may perhaps enable you to consult them?"	- А теперь, - продолжал последний, - будьте так любезны, назовите книги, которые вы надеялись найти в нашей библиотеке, и я смогу, может быть, доставить вам сведения о них.
My uncle's eyes and mine met.	Я взглянул на дядю.
He hesitated.	Он медлил ответом.
This direct question went to the root of the matter.	Это непосредственно касалось его планов.

But after a moment's reflection he decided on speaking.	Однако, после некоторого размышления, он решился говорить.
"Monsieur Fridrikssen, I wished to know if amongst your ancient books you possessed any of the works of Arne Saknussemm?"	- Господин Фридриксон, - сказал он, - я желал бы знать, нет ли у вас среди древних книг также и сочинений Арне Сакнуссема?
"Arne Saknussemm!" replied the Rejkiavik professor. "You mean that learned sixteenth century savant, a naturalist, a chemist, and a traveller?"	- Арне Сакнуссема? - ответил рейкьявикский преподаватель. - Вы говорите об ученом шестнадцатого столетия, о великом естествоиспытателе, великом алхимике и путешественнике?
"Just so!"	- Именно о нем!
"One of the glories of Icelandic literature and science?"	- О гордости исландской науки и литературы?
"That's the man."	- Совершенно справедливо.
"An illustrious man anywhere!"	- О всемирно известном человеке?
"Quite so."	- Совершенно согласен с вами.
"And whose courage was equal to his genius!"	- Отвага которого равнялась его гению?
"I see that you know him well."	- Я вижу, что вы его хорошо знаете.
My uncle was bathed in delight at hearing his hero thus described.	Дядюшка слушал с восторгом лестные отзывы о своем герое.
He feasted his eyes upon M. Fridrikssen's face.	Он не спускал глаз с г-на Фридриксона.
"Well," he cried, "where are his works?"	- Отлично! - сказал дядя. - А его сочинения?
"His works, we have them not."	- Сочинений у нас нет.
"What-not in Iceland?"	- Как? В Исландии их нет?
"They are neither in Iceland nor anywhere else."	- Их нет ни в Исландии, ни где-либо в другом месте.
"Why is that?"	- Почему?
"Because Arne Saknussemm was persecuted for heresy, and in 1573 his books were burned by the hands of the common hangman."	- Потому, что Арне Сакнуссем был гоним, как еретик, и его сочинения были сожжены в тысяча пятьсот семьдесят третьем году в Копенгагене рукой палача.
"Very good! Excellent!" cried my uncle, to the great scandal of the professor of natural history.	- Превосходно! - воскликнул дядя к большому негодованию преподавателя естественных наук.
"What!" he cried.	- Что?.. - переспросил последний.
"Yes, yes; now it is all clear, now it is all unravelled; and I see why Saknussemm, put into the Index Expurgatorius, and compelled to hide the discoveries made by his genius, was obliged to bury in an incomprehensible cryptogram the secret-"	- Да! Все объясняется, приходит в связь, становится ясным, и я понимаю теперь, почему Сакнуссему, после того как его сочинения подверглись преследованию и он был принужден скрывать свои гениальные открытия, свою тайну, в зашифрованном виде...
"What secret?" asked M. Fridrikssen, starting.	- Какую тайну? - живо спросил Фридриксон.
"Oh, just a secret which-" my uncle stammered.	- Тайну... которая... - отвечал дядя заикаясь.

"Have you some private document in your possession?" asked our host.	- У вас, может быть, есть какой-нибудь особенный документ?
"No; I was only supposing a case."	- Нет... Это только мое предположение.
"Oh, very well," answered M. Fridrikssen, who was kind enough not to pursue the subject when he had noticed the embarrassment of his friend. "I hope you will not leave our island until you have seen some of its mineralogical wealth."	- Хорошо, - ответил г-н Фридриксон, который был столь любезен, что не стал настаивать, заметив смущение дяди. - Надеюсь, - продолжал он, - что вы не покинете наш остров, не изучив его минералогических богатств?
"Certainly," replied my uncle; "but I am rather late; or have not others been here before me?"	- Несомненно, - ответил дядя, - но я несколько запоздал; другие ученые, конечно, уже побывали здесь.
"Yes, Herr Liedenbrock; the labours of MM. Olafsen and Povelsen, pursued by order of the king, the researches of Tro?l the scientific mission of MM. Gaimard and Robert on the French corvette La Recherche, and lately the observations of scientific men who came in the Reine Hortense, have added materially to our knowledge of Iceland.	- Да, господин Лиденброк; работы Олафсена и Повельсена, произведенные по королевскому поручению, исследования Тройля, научная экспедиция Г аймара и Роберта на борту французского корвета "Поиски" и недавние наблюдения ученых, находившихся на фрегате "Королева Гортензия", много содействовали изучению Исландии.
But I assure you there is plenty left."	Но, поверьте мне, на вашу долю осталось немало.
"Do you think so?" said my uncle, pretending to look very modest, and trying to hide the curiosity was flashing out of his eyes.	- Вы думаете? - спросил добродушно дядя, стараясь скрыть блеск своих глаз.
"Oh, yes; how many mountains, glaciers, and volcanoes there are to study, which are as yet but imperfectly known!	- О да! Сколько еще остается исследовать гор, ледников, вулканов, почти совсем неизученных!
Then, without going any further, that mountain in the horizon.	Посмотрите, чтобы не ходить далеко за примером, на эту гору, возвышающуюся на горизонте.
That is Snaefell."	Это Снайфедльс.
"Ah!" said my uncle, as coolly as he was able, "is that Snaefell?"	- Так-с! - сказал дядя. - Снайфедльс.
"Yes; one of the most curious volcanoes, and the crater of which has scarcely ever been visited."	- Да, один из самых замечательных вулканов, кратер которого редко посещается.
"Is it extinct?"	- Он потух?
"Oh, yes; more than five hundred years."	-О да! Пятьсот лет тому назад.
"Well," replied my uncle, who was frantically locking his legs together to keep himself from jumping up in the air, "that is where I mean to begin my geological studies, there on that Seffel-Fessel-what do you call it?"	- Ну, так вот, - ответил дядя, судорожно закидывая ногу на ногу, чтобы не подпрыгнуть, -я думаю начать свои геологические исследования с этого Сеффель... Фессель... как вы сказали?
"Snaefell," replied the excellent M. Fridrikssen.	- Снайфедльс, - ответил милейший г-н Фридриксон.

This part of the conversation was in Latin; I had understood every word of it, and I could hardly conceal my amusement at seeing my uncle trying to keep down the excitement and satisfaction which were brimming over in every limb and every feature. He tried hard to put on an innocent little expression of simplicity; but it looked like a diabolical grin.	Эта часть разговора происходила на латинском языке; я понял все и едва мог сохранять серьезное выражение лица, глядя на дядюшку, старавшегося скрыть свою радость, бившую через край; строя из себя невинного младенца, он становился похож на старого черта.
"Yes," said he, "your words decide me.	- Да, - продолжал он, - ваши слова определяют мой выбор!
We will try to scale that Snaefell; perhaps even we may pursue our studies in its crater!"	Мы попытаемся взобраться на этот Снайфедльс и, быть может, даже исследовать его кратер!
"I am very sorry," said M. Fridrikssen, "that my engagements will not allow me to absent myself, or I would have accompanied you myself with both pleasure and profit."	- Я очень сожалею, - ответил г-н Фридриксон, -что мои занятия не дозволяют мне отлучиться; я с удовольствием и с пользой сопровождал бы вас туда.
"Oh, no, no!" replied my uncle with great animation, "we would not disturb any one for the world, M. Fridrikssen.	- О нет, нет! - живо возразил дядя. - Мы не хотели бы никого беспокоить, господин Фридриксон; от души благодарю вас.
Still, I thank you with all my heart: the company of such a talented man would have been very serviceable, but the duties of your profession-"	Участие такого ученого, как вы, было бы весьма полезно, но обязанности вашей профессии...
I am glad to think that our host, in the innocence of his Icelandic soul, was blind to the transparent artifices of my uncle.	Я склонен думать, что наш хозяин в невинности своей исландской души не понял тонких хитростей моего дядюшки.
"I very much approve of your beginning with that volcano, M. Liedenbrock. You will gather a harvest of interesting observations.	- Я вполне одобряю, господин Лиденброк, что вы начнете с этого вулкана, - сказал он. - Вы соберете там обильную жатву замечательных наблюдений.
But, tell me, how do you expect to get to the peninsula of Snaefell?"	Но скажите, как вы думаете пробраться на Снайфедльский полуостров?
"By sea, crossing the bay.	- Морем, через залив.
That's the most direct way."	Путь самый короткий.
"No doubt; but it is impossible."	- Конечно, но это невозможно.
"Why?"	- Почему?
"Because we don't possess a single boat at Rejkiavik."	- Потому что в Рейкьявике вы не найдете сейчас ни одной лодки.
"You don't mean to say so?"	- Ах, черт!
"You will have to go by land, following the shore.	- Вам придется отправиться сухим путем, вдоль берега.
It will be longer, but more interesting."	Это, правда, большой крюк, но дорога интересная.
"Very well, then; and now I shall have to see about a guide."	- Хорошо. Я постараюсь достать проводника.
"I have one to offer you."	- Я могу вам как раз предложить подходящего.
"A safe, intelligent man."	- А это надежный, сообразительный человек?
"Yes; an inhabitant of that peninsula.	- Да, житель полуострова.

He is an eider-down hunter, and very clever.	Он весьма искусный охотник за гагарами; вы будете им довольны.
He speaks Danish perfectly."	Он свободно говорит по-датски.
"When can I see him?"	- А когда я могу его увидеть?
"To-morrow, if you like."	- Завтра, если хотите.
"Why not to-day?"	- Почему же не сегодня?
"Because he won't be here till to-morrow."	- Потому что он будет здесь только завтра.
"To-morrow, then," added my uncle with a sigh.	- Итак, завтра, - ответил дядя, вздыхая.
This momentous conversation ended in a few minutes with warm acknowledgments paid by the German to the Icelandic Professor.	Вскоре после этого многозначительный разговор закончился, и немецкий профессор горячо поблагодарил исландского.
At this dinner my uncle had just elicited important facts, amongst others, the history of Saknussemm, the reason of the mysterious document, that his host would not accompany him in his expedition, and that the very next day a guide would be waiting upon him.	Во время обеда дядюшка получил важные сведения, узнал историю Сакнуссема, понял причину вынужденной таинственности его документа, а также заручился обещанием получить в свое распоряжение проводника.
CHAPTER XI. A GUIDE FOUND TO THE CENTRE OF THE EARTH	11
In the evening I took a short walk on the beach and returned at night to my plank-bed, where I slept soundly all night.	Вечером я совершил короткую прогулку по берегу моря около Рейкьявика, пораньше вернулся домой, лег в постель и заснул глубоким сном.
When I awoke I heard my uncle talking at a great rate in the next room.	Проснувшись утром, я услыхал, что дядя оживленно с кем-то беседует в соседней комнате.
I immediately dressed and joined him.	Я тотчас встал и поспешил пойти к нему.
He was conversing in the Danish language with a tall man, of robust build.	Он говорил по-датски с незнакомцем высокого роста, крепкого сложения.
This fine fellow must have been possessed of great strength.	Парень, видимо, обладал большой физической силой.
His eyes, set in a large and ingenuous face, seemed to me very intelligent; they were of a dreamy sea-blue.	На его грубой и простодушной физиономии выделялись умные глаза. Глаза были голубые, взгляд задумчивый.
Long hair, which would have been called red even in England, fell in long meshes upon his broad shoulders.	Длинные волосы, которые даже в Англии сочли бы за рыжие, падали на атлетические плечи.
The movements of this native were lithe and supple; but he made little use of his arms in speaking, like a man who knew nothing or cared nothing about the language of gestures.	Хотя движения его были гибки, руки его оставались в покое: разговор при помощи жестикуляции был ему незнаком.
His whole appearance bespoke perfect calmness and self-possession, not indolence but tranquillity.	Все в нем обличало человека уравновешенного, спокойного, но отнюдь не апатичного.
It was felt at once that he would be beholden to nobody, that he worked for his own convenience, and that nothing in this world could astonish or disturb his philosophic calmness.	Чувствовалось, что он ни от кого не зависит, работает по собственному усмотрению и что ничто в этом мире не способно поколебать его философского отношения к жизни.

I caught the shades of this Icelander's character by the way in which he listened to the impassioned flow of words which fell from the Professor.	Я разгадал его характер по той манере, с какою исландец воспринимал бурный поток слов своего собеседника.
He stood with arms crossed, perfectly unmoved by my uncle's incessant gesticulations. A negative was expressed by a slow movement of the head from left to right, an affirmative by a slight bend, so slight that his long hair scarcely moved.	Скрестив руки, не шевелясь, он слушал профессора, который беспрерывно жестикулировал; желая дать отрицательный ответ, он поворачивал голову слева направо, а в случае согласия лишь слегка наклонял ее, не опасаясь спутать своих длинных волос.
He carried economy of motion even to parsimony.	Экономию в движениях он доводил до скупости.
Certainly I should never have dreamt in looking at this man that he was a hunter; he did not look likely to frighten his game, nor did he seem as if he would even get near it.	При взгляде на незнакомца я, конечно, не угадал бы в нем охотника; он, несомненно, не вспугивал дичи, но как же он мог к ней приблизиться?
But the mystery was explained when M. Fridrikssen informed me that this tranquil personage was only a hunter of the eider duck, whose under plumage constitutes the chief wealth of the island. This is the celebrated eider down, and it requires no great rapidity of movement to get it.	Все стало мне понятно, когда я узнал от г-на фридриксона, что этот спокойный человек всего только охотник за гагарами. Действительно, для добывания перьев гагары, именуемых гагачьим пухом, который представляет собою главное богатство острова, не требуется большой затраты движений.
Early in summer the female, a very pretty bird, goes to build her nest among the rocks of the fiords with which the coast is fringed. After building the nest she feathers it with down plucked from her own breast.	В первые летние дни самка гагары - род красивой утки - вьет свое гнездо среди скал фьордов, которыми изрезан весь остров, а затем устилает его тонким пухом, выщипанным из своего же брюшка.
Immediately the hunter, or rather the trader, comes and robs the nest, and the female recommences her work.	Вслед за тем появляется охотник, или, вернее, торговец пухом, уносит гнездо, а самка начинает сызнова свою работу.
This goes on as long as she has any down left.	Хлопоты птицы продолжаются до тех пор, пока у нее хватает пуха.
When she has stripped herself bare the male takes his turn to pluck himself.	Когда же она оказывается совершенно ощипанной, наступает очередь самца.
But as the coarse and hard plumage of the male has no commercial value, the hunter does not take the trouble to rob the nest of this; the female therefore lays her eggs in the spoils of her mate, the young are hatched, and next year the harvest begins again.	Однако его грубое оперение не имеет никакой цены в торговле, и поэтому охотник уже не трогает гнезда, в которое самка вскоре кладет яйца и где она выводит птенцов. На следующий год сбор гагачьего пуха возобновляется тем же способом.
Now, as the eider duck does not select steep cliffs for her nest, but rather the smooth terraced rocks which slope to the sea, the Icelandic hunter might exercise his calling without any inconvenient exertion.	И так как гагара выбирает для своего гнезда не крутые, а легко доступные и отлогие скалы, спускающиеся в море, исландский охотник за гагарами может заниматься промыслом без большого труда.
He was a farmer who was not obliged either to sow or reap his harvest, but merely to gather it in.	Он является своего рода фермером, которому не надо ни сеять, ни жать, а только собирать жатву.
This grave, phlegmatic, and silent individual was called Hans Bjelke; and he came recommended by M. Fridrikssen.	Этого серьезного, флегматичного и молчаливого человека звали Г анс Бьелке; он явился по рекомендации г-на Фридриксона.

He was our future guide.	То был наш будущий проводник.
His manners were a singular contrast with my uncle's. Nevertheless, they soon came to understand each other. Neither looked at the amount of the payment: the one was ready to accept whatever was offered; the other was ready to give whatever was demanded.	Своими манерами он резко отличался от дядюшки, что не помешало им легко столковаться и быстро сойтись в цене: один был готов взять то, что ему предложат, другой - дать столько, сколько у него потребуют.
Never was bargain more readily concluded.	Никогда сделка не совершалась проще и легче.
The result of the treaty was, that Hans engaged on his part to conduct us to the village of Stapi, on the south shore of the Snaefell peninsula, at the very foot of the volcano.	Итак, Ганс обязался провести нас до деревни Стапи, находящейся на южном берегу полуострова Снайфедльснее, у самой подошвы вулкана.
By land this would be about twenty-two miles, to be done, said my uncle, in two days.	До деревни было что-то около двадцати двух миль пути, которые дядюшка рассчитывал пройти в два дня.
But when he learnt that the Danish mile was 24,000 feet long, he was obliged to modify his calculations and allow seven or eight days for the march.	Но когда он узнал, что речь идет о датских милях, в двадцать четыре тысячи футов каждая, пришлось отказаться от своей мысли и, считаясь с неудовлетворительным состоянием дорог, примириться с переходом в семь или восемь дней.
Four horses were to be placed at our disposal-two to carry him and me, two for the baggage.	Пришлось достать четырех лошадей - двух верховых, для дяди и для меня, и двух для нашего багажа.
Hams, as was his custom, would go on foot.	Ганс, по привычке, отправлялся пешком.
He knew all that part of the coast perfectly, and promised to take us the shortest way.	Он превосходно знал эту местность и обещал избрать кратчайший путь.
His engagement was not to terminate with our arrival at Stapi; he was to continue in my uncle's service for the whole period of his scientific researches, for the remuneration of three rixdales a week (about twelve shillings), but it was an express article of the covenant that his wages should be counted out to him every Saturday at six o'clock in the evening, which, according to him, was one indispensable part of the engagement.	С нашим прибытием в Стапи его служебные обязанности не кончались; он должен был сопровождать нас и дальше, во все время нашего научного путешествия, за вознаграждение в три рейхсталера. Однако было оговорено, что эта сумма уплачивается нашему проводнику раз в неделю, в субботу вечером.
The start was fixed for the 16th of June.	Отъезд был назначен на 16 июня.
My uncle wanted to pay the hunter a portion in advance, but he refused with one word:	Дядюшка хотел дать задаток охотнику до пешего хождения, но он отказался взять деньги вперед.
"Efter," said he.	- Efter, - сказал он.
"After," said the Professor for my edification.	- После, - перевел мне профессор.
The treaty concluded, Hans silently withdrew.	Когда договор был заключен, Ганс удалился.
"A famous fellow," cried my uncle; "but he little thinks of the marvellous part he has to play in the future."	- Превосходный человек! - воскликнул дядя. - Но он и не подозревает, какую роль ему предстоит играть.
"So he is to go with us as far as-"	- Стало быть, он будет сопровождать нас до...
"As far as the centre of the earth, Axel."	- Да, Аксель, до самого центра Земли.

Forty-eight hours were left before our departure; to my great regret I had to employ them in preparations; for all our ingenuity was required to pack every article to the best advantage; instruments here, arms there, tools in this package, provisions in that: four sets of packages in all.	До отъезда оставалось еще двое суток. К моему большому огорчению, их пришлось употребить на сборы. Все силы нашего ума были направлены к тому, чтобы разместить вещи как можно удобнее: приборы в одно место, оружие в другое, инструменты - в этот тюк, съестные припасы - в тот. В общем получились четыре группы предметов.
The instruments were:	В числе приборов находились:
1. An Eigel's centigrade thermometer, graduated up to 150 degrees (302 degrees Fahr.), which seemed to me too much or too little.	1) Стоградусный термометр Эйгля со шкалой в 150 градусов, что, по-моему, или слишком много, или недостаточно.
Too much if the internal heat was to rise so high, for in this case we should be baked, not enough to measure the temperature of springs or any matter in a state of fusion.	Слишком много, если окружающая температура поднимется столь высоко, потому что мы тогда все равно изжаримся. Недостаточно, если дело идет об измерении температуры подземных источников или любой расплавленной материи.
2. An aneroid barometer, to indicate extreme pressures of the atmosphere.	2) Манометр для измерения атмосферного давления, который мог указывать давление, превышающее давление атмосферы на уровне океана.
An ordinary barometer would not have answered the purpose, as the pressure would increase during our descent to a point which the mercurial barometer would not register.	Действительно, обыкновенный барометр не годился бы для этого, потому что атмосферное давление должно было возрастать по мере нашего спуска под поверхность Земли.
3. A chronometer, made by Boissonnas, jun., of Geneva, accurately set to the meridian of Hamburg.	3) Женевский хронометр Буассона младшего, выверенный по гамбургскому времени.
4. Two compasses, viz., a common compass and a dipping needle.	4) Два компаса для определения склонения и наклонения.
5. A night glass.	5) Ночная подзорная труба.
6. Two of Ruhmkorff s apparatus, which, by means of an electric current, supplied a safe and handy portable light	6) Два аппарата Румкорфа, которые представляют собой надежный и портативный электрический светильник, безопасный и занимающий мало места.
The arms consisted of two of Purdy's rifles and two brace of pistols.	Оружие состояло из двух карабинов системы "Пердли Мор и Кo" и двух револьверов Кольта.
But what did we want arms for?	Но к чему оружие?
We had neither savages nor wild beasts to fear, I supposed.	Мне казалось, что нам нечего было бояться ни дикарей, ни хищных зверей.
But my uncle seemed to believe in his arsenal as in his instruments, and more especially in a considerable quantity of gun cotton, which is unaffected by moisture, and the explosive force of which exceeds that of gunpowder.	Но дядюшка, по-видимому, дорожил своим арсеналом не менее, чем приборами, в особенности порядочным запасом пироксилина, не подверженного влиянию сырости и разрушительная сила которого гораздо значительнее, чем сила обыкновенного пороха.

The tools comprised two pickaxes, two spades, a silk ropeladder, three iron-tipped sticks, a hatchet, a hammer, a dozen wedges and iron spikes, and a long knotted rope.	Инструменты состояли из двух мотыг, двух кирок, веревочной шелковой лестницы, трех железных палок, топора, молотка, дюжины железных клиньев, винтов и длинных веревок с узлами.
Now this was a large load, for the ladder was 300 feet long.	Все это составляло солидный тюк, так как одна только лестница была в триста футов длиной.
And there were provisions too: this was not a large parcel, but it was comforting to know that of essence of beef and biscuits there were six months' consumption. Spirits were the only liquid, and of water we took none; but we had flasks, and my uncle depended on springs from which to fill them.	Наконец, были еще и съестные припасы: небольшой, но утешительный мешок содержал шестимесячный запас концентрированного мяса и сухарей; можжевеловая водка была единственным напитком, а воды совершенно не было, но у нас имелись тыквенные фляжки, и дядя рассчитывал наполнять их из источников.
Whatever objections I hazarded as to their quality, temperature, and even absence, remained ineffectual.	Возражения, которые я приводил относительно состава этих последних, температуры и даже их существования, были оставлены без внимания.
To complete the exact inventory of all our travelling accompaniments, I must not forget a pocket medicine chest, containing blunt scissors, splints for broken limbs, a piece of tape of unbleached linen, bandages and compresses, lint, a lancet for bleeding, all dreadful articles to take with one. Then there was a row of phials containing dextrine, alcoholic ether, liquid acetate of lead, vinegar, and ammonia drugs which afforded me no comfort. Finally, all the articles needful to supply Ruhmkorffs apparatus.	Чтобы дать полный список наших дорожных вещей, я упомяну еще о дорожной аптечке, содержавшей тупоносые ножницы, лубки на случай переломов, кусок тесьмы из грубой ткани, бинты и компрессы, пластырь, таз для кровопускания - одним словом, страшные вещи; множество пузырьков с декстрином, спиртом для промывания ран, свинцовой примочкой, эфиром, уксусом и нашатырем, - лекарства малоуспокоительного свойства; и, наконец, вещества, необходимые для аппаратов Румкорфа.
My uncle did not forget a supply of tobacco, coarse grained powder, and amadou, nor a leathern belt in which he carried a sufficient quantity of gold, silver, and paper money.	Дядюшка не забыл также табак, порох и трут, а равным образом и кожаный пояс, который он носил вокруг бедер, с достаточным запасом золотых, серебряных и бумажных денег.
Six pairs of boots and shoes, made waterproof with a composition of indiarubber and naphtha, were packed amongst the tools.	Среди прочих вещей находились также шесть пар крепких башмаков, непромокаемых благодаря прекрасной, прочной резиновой подошве.
"Clothed, shod, and equipped like this," said my uncle, "there is no telling how far we may go."	- С таким снаряжением и запасами, - сказал дядя, -нам нечего бояться далекого путешествия.
The 14th was wholly spent in arranging all our different articles.	Весь день 14 июня был употреблен на то, чтобы тщательно уложить все эти предметы.
In the evening we dined with Baron Tramps; the mayor of Rejkiavik, and Dr. Hyaltalin, the first medical man of the place, being of the party.	Вечером мы ужинали у барона Трампе, в обществе бургомистра Рейкьявика и доктора Хуальталина, главного врача страны.
M. Fridrikssen was not there. I learned afterwards that he and the Governor disagreed upon some question of administration, and did not speak to each other.	Г-на Фридриксона не было среди гостей; впоследствии я узнал, что он находился в натянутых отношениях с губернатором из-за какого-то административного вопроса и поэтому они не бывали друг у друга.
I therefore knew not a single word of all that was said at this semi-official dinner; but I could not help noticing that my uncle talked the whole time.	Таким образом, я был лишен возможности понять хоть одно слово из того, что говорилось на этом полуофициальном ужине. Я заметил только, что дядюшка говорил не умолкая.

On the 15th our preparations were all made.	На следующий день, 15 июня, приготовления были закончены.
Our host gave the Professor very great pleasure by presenting him with a map of Iceland far more complete than that of Hendersen. It was the map of M. Olaf Nikolas Olsen, in the proportion of 1 to 480,000 of the actual size of the island, and published by the Icelandic Literary Society.	Наш хозяин доставил профессору большое удовольствие, вручив ему карту Исландии, несравненно более полную, чем карта Г ендерсона, а именно карту, составленную Олафом Никола Ольсеном, в масштабе 1:480 000, и изданную исландским Литературным обществом на основании геодезических работ Шееля Фризака и топографических съемок Бьерна Гумлаугсона.
It was a precious document for a mineralogist.	Для минералога это был драгоценный документ.
Our last evening was spent in intimate conversation with M. Fridrikssen, with whom I felt the liveliest sympathy; then, after the talk, succeeded, for me, at any rate, a disturbed and restless night.	Последний вечер был проведен в дружеской беседе с г-ном Фридриксоном, к которому я чувствовал живейшую симпатию; за этой беседой последовал довольно беспокойный сон, по крайней мере для меня.
At five in the morning I was awoke by the neighing and pawing of four horses under my window.	В пять часов утра меня разбудило ржание целой четверки лошадей, бивших копытами о землю под моим окном.
I dressed hastily and came down into the street.	Я проворно оделся и вышел на улицу.
Hans was finishing our packing, almost as it were without moving a limb; and yet he did his work cleverly.	Г анс был тут и молча, с необыкновенной ловкостью навьючивал на лошадей наш багаж.
My uncle made more noise than execution, and the guide seemed to pay very little attention to his energetic directions.	Дядюшка больше шумел, чем помогал в этой работе, и проводник, по-видимому, обращал мало внимания на его указания.
At six o'clock our preparations were over.	К шести часам все было готово.
M. Fridrikssen shook hands with us.	Г-н Фридриксон пожал нам руки.
My uncle thanked him heartily for his extreme kindness.	Дядюшка на исландском языке сердечно поблагодарил его за радушное гостеприимство.
I constructed a few fine Latin sentences to express my cordial farewell. Then we bestrode our steeds and with his last adieu M. Fridrikssen treated me to a line of Virgil eminently applicable to such uncertain wanderers as we were likely to be:	Я же произнес по-латыни, как только мог лучше, искреннее приветствие; потом мы сели на лошадей, и г-н Фридриксон крикнул нам вслед, на прощание, стих Виргилия:
"Et quacumque viam dedent fortuna sequamur."	"Et quacumque viam dederit fortuna sequamur!"[
"Therever fortune clears a way, Thither our ready footsteps stray."	"Смело двинемся в путь, куда поведет нас фортуна!" (лат.).]
CHAPTER XII. A BARREN LAND	12
We had started under a sky overcast but calm.	Когда мы выехали, небо было пасмурно, но барометр стоял без перемен.
There was no fear of heat, none of disastrous rain.	Поэтому не приходилось опасаться ни утомительной жары, ни бедственного дождя.
It was just the weather for tourists.	Погода для туриста!

The pleasure of riding on horseback over an unknown country made me easy to be pleased at our first start.	Удовольствие от прогулки верхом во многом помогало мне примириться с рискованным предприятием.
I threw myself wholly into the pleasure of the trip, and enjoyed the feeling of freedom and satisfied desire. I was beginning to take a real share in the enterprise.	Я был наверху блаженства, наслаждался своей свободой и уже начинал не так мрачно смотреть на вещи.
"Besides," I said to myself, "where's the risk?	"В самом деле, - рассуждал я, - чем я рискую?
Here we are travelling all through a most interesting country! We are about to climb a very remarkable mountain; at the worst we are going to scramble down an extinct crater.	Нам предстоит путешествие по замечательной стране, подъем на знаменитую гору, в худшем случае - спуск в ее потухший кратер!
It is evident that Saknussemm did nothing more than this.	Очевидно, что Сакнуссем ничего иного не совершил.
As for a passage leading to the centre of the globe, it is mere rubbish! perfectly impossible!	А что касается подземного хода, который вел к центру Земли, - это сущая фантазия! Полнейшая бессмыслица!
Very well, then; let us get all the good we can out of this expedition, and don't let us haggle about the chances."	Итак, воспользуемся приятной стороной экспедиции, не думая об остальном".
This reasoning having settled my mind, we got out of Rejkiavik.	Пока я так размышлял, мы выехали из Рейкьявика.
Hans moved steadily on, keeping ahead of us at an even, smooth, and rapid pace. The baggage horses followed him without giving any trouble.	Г анс шел впереди быстрым, размеренным, спокойным шагом; за ним следовали две лошади с нашим багажом, которых не приходилось подгонять.
Then came my uncle and myself, looking not so very ill-mounted on our small but hardy animals.	Вслед за ними ехали мы с дядюшкой, и, право, наши фигуры на низкорослых, но сильных лошадках представляли собою недурное зрелище.
Iceland is one of the largest islands in Europe.	Исландия - один из крупнейших островов Европы.
Its surface is 14,000 square miles, and it contains but 16,000 inhabitants.	При поверхности в тысячу четыреста квадратных миль она насчитывает только шестьдесят тысяч жителей.
Geographers have divided it into four quarters, and we were crossing diagonally the south-west quarter, called the	Географы делят ее на четыре" части; и нам предстояло пересечь ту ее часть, которая носит название "Страны юго-западных ветров":
' Sudvester Fjordungr.'	"Sud-vestr Fjordungr".
On leaving Rejkiavik Hans took us by the seashore.	По выходе из Рейкьявика Ганс взял направление вдоль морского берега.
We passed lean pastures which were trying very hard, but in vain, to look green; yellow came out best.	Мы ехали среди безлюдных тощих пастбищ с чахлой, скорее желтой, нежели зеленой травой.

The rugged peaks of the trachyte rocks presented faint outlines on the eastern horizon; at times a few patches of snow, concentrating the vague light, glittered upon the slopes of the distant mountains; certain peaks, boldly uprising, passed through the grey clouds, and reappeared above the moving mists, like breakers emerging in the heavens.	Холмистые вершины трахитовых гор на востоке были подернуты туманной дымкой; то тут, то там виднелись на склонах дальних гор снежные поляны, слепящие глаз при рассеянном свете туманного утра. То тут, то там смело вздымались ввысь горные шпили, прорезая насквозь свинцовые тучи и вновь возникая над этими плавучими массами пара.
Often these chains of barren rocks made a dip towards the sea, and encroached upon the scanty pasturage: but there was always enough room to pass.	Часто эти цепи голых скал заполняли равнину, преграждая путь к морю, но и тогда оставалось еще достаточно места для проезда.
Besides, our horses instinctively chose the easiest places without ever slackening their pace.	Впрочем, наши лошади инстинктивно выбирали более удобные места, не замедляя притом шага.
My uncle was refused even the satisfaction of stirring up his beast with whip or voice. He had no excuse for being impatient.	Дядюшке так и не пришлось ни разу подогнать свою лошадь окриком или хлыстом: у него не было повода выказывать свое нетерпение.
I could not help smiling to see so tall a man on so small a pony, and as his long legs nearly touched the ground he looked like a six-legged centaur.	Я не мог удержаться от улыбки, глядя на него: он быт слишком велик для своей лошадки, его длинные ноги почти волочились по земле, и он походил на какого-то шестиногого кентавра.
"Good horse! good horse!" he kept saying. "You will see, Axel, that there is no more sagacious animal than the Icelandic horse.	- Славная скотинка, славная скотинка! - говорил он. - Ты увидишь, Аксель, что нет животного умнее исландской лошади.
He is stopped by neither snow, nor storm, nor impassable roads, nor rocks, glaciers, or anything. He is courageous, sober, and surefooted. He never makes a false step, never shies.	Ничто ее не останавливает: ни снега, ни бури, ни плохие дороги, ни скалы, ни ледники; она смела, осторожна, надежна; никогда не оступится, никогда не заупрямится.
If there is a river or fiord to cross (and we shall meet with many) you will see him plunge in at once, just as if he were amphibious, and gain the opposite bank.	Если понадобится перейти реку или фьорд, она бросится, не колеблясь, в воду, точно какая-нибудь амфибия, и достигнет другого берега!
But we must not hurry him; we must let him have his way, and we shall get on at the rate of thirty miles a day."	Но не будем ее подгонять, предоставим ее самой себе, и мы пройдем в среднем по десяти лье в день.
"We may; but how about our guide?"	- Мы, пожалуй, - отвечал я, - а проводник?
"Oh, never mind him.	- О нем-то я не беспокоюсь!
People like him get over the ground without a thought.	Эти люди шагают, сами того не замечая.
There is so little action in this man that he will never get tired; and besides, if he wants it, he shall have my horse. I shall get cramped if I don't have a little action.	Наш проводник ступает так автоматически, что ничуть не устанет. Впрочем, если потребуется, я уступлю ему свою лошадь; меня скоро схватят судороги, если я совсем перестану двигаться.
The arms are all right, but the legs want exercise."	Руки действуют хорошо, но надо подумать и о ногах.
We were advancing at a rapid pace.	Между тем мы быстро шли к цели.
The country was already almost a desert.	Местность стала уже несколько более пустынной.

Here and there was a lonely farm, called a bo?r built either of wood, or of sods, or of pieces of lava, looking like a poor beggar by the wayside.	Изредка встречалась уединенная ферма, какой-нибудь boer[ Жилище исландского крестьянина.], построенный из дерева, земли, кусков лавы, - словно нищий у края дороги!
These ruinous huts seemed to solicit charity from passers-by; and on very small provocation we should have given alms for the relief of the poor inmates.	Эти ветхие хижины точно взывали к жалости прохожих, и, верно, брало искушение подать им милостыню.
In this country there were no roads and paths, and the poor vegetation, however slow, would soon efface the rare travellers' footsteps.	В этой стране совсем нет дорог, даже тропинок, и как бы ни жалка была растительность, все же она скоро заглушала следы редких путешественников.
Yet this part of the province, at a very small distance from the capital, is reckoned among the inhabited and cultivated portions of Iceland.	И, однако, эта часть провинции, находящаяся совсем рядом со столицей, принадлежала к населенным и обработанным местностям Исландии.
What, then, must other tracts be, more desert than this desert?	Что же после этого представляли собой местности, еще более пустынные, чем эта пустыня?
In the first half mile we had not seen one farmer standing before his cabin door, nor one shepherd tending a flock less wild than himself, nothing but a few cows and sheep left to themselves.	Мы прошли уже полмили и не видели ни одного фермера в дверях его хижины, ни одного пастуха, пасущего стадо, не менее дикое, чем он сам; только несколько коров и баранов, предоставленных самим себе, попались нам на глаза.
What then would be those convulsed regions upon which we were advancing, regions subject to the dire phenomena of eruptions, the offspring of volcanic explosions and subterranean convulsions?	Что же должны были являть собою местности, подверженные вулканическим извержениям и землетрясениям?
We were to know them before long, but on consulting Olsen's map, I saw that they would be avoided by winding along the seashore.	Нам предстояло познакомиться с ними позже; но, глядя на карту Ольсена, я узнал, что их можно миновать, если держаться извилистого морского берега.
In fact, the great plutonic action is confined to the central portion of the island; there, rocks of the trappean and volcanic class, including trachyte, basalt, and tuffs and agglomerates associated with streams of lava, have made this a land of supernatural horrors.	И действительно, плутоническая деятельность ограничивалась преимущественно внутренней частью острова; там именно находятся те горизонтально наваленные друг на друга скалы, называемые по-скандинавски траппами и состоящие из покровов трахита, базальта, вулканических туфов, потоков лавы и расплавленного порфира, которые придают острову его сверхъестественный, страшный вид.
I had no idea of the spectacle which was awaiting us in the peninsula of Snaefell, where these ruins of a fiery nature have formed a frightful chaos.	Я не подозревал еще тогда, какое зрелище ожидает нас на Снайфедльском полуострове, где эти опустошения бушующей природы создают зловещий хаос.
In two hours from Rejkiavik we arrived at the burgh of Gufunes, called Aolkirkja, or principal church.	Через два часа после отъезда из Рейкьявика мы достигли местечка Гуфун, называемого "Aoalkirkja", или "Главная церковь".
There was nothing remarkable here but a few houses, scarcely enough for a German hamlet.	Там нет ничего примечательного. Всего несколько домов. В Германии эти городские здания едва составили бы деревушку.

Hans stopped here half an hour. He shared with us our frugal breakfast; answering my uncle's questions about the road and our resting place that night with merely yes or no, except when he said "Gard?r."	Тут Ганс сделал получасовую остановку; он разделил с нами наш скромный завтрак, отвечал "да" и "нет" на дядюшкины расспросы о состоянии дороги, а когда его спросили, где он намерен переночевать: -Гардар, - сказал он коротко.
I consulted the map to see where Gard?r was. I saw there was a small town of that name on the banks of the Hvalfiord, four miles from Rejkiavik.	Я посмотрел на карту, чтобы узнать, где находится этот Гардар, и нашел на берегу Хваль-фьорда, в четырех милях от Рейкьявика, маленькое селение, носящее это название.
I showed it to my uncle.	Когда я указал на это дядюшке, он сказал:
"Four miles only!" he exclaimed; "four miles out of twenty-eight.	- Только четыре мили! Четыре мили из двадцати двух!
What a nice little walk!"	Всего только порядочная прогулка.
He was about to make an observation to the guide, who without answering resumed his place at the head, and went on his way.	Он сделал какое-то замечание проводнику, но тот, не ответив ему, вновь двинулся в путь, шествуя впереди своих лошадей.
Three hours later, still treading on the colourless grass of the pasture land, we had to work round the Kolla fiord, a longer way but an easier one than across that inlet.	Три часа спустя, проезжая по-прежнему среди тех же пастбищ с выгоревшей травой, мы обогнули Коллафьорд; окольный путь был более короток и легок, чем переправа через залив.
We soon entered into a 'pingstaoer' or parish called Ejulberg, from whose steeple twelve o'clock would have struck, if Icelandic churches were rich enough to possess clocks.	Мы прибыли в "pingstaoer", местечко Эюльберг, резиденцию окружного суда, когда на колокольне пробило бы двенадцать, если бы вообще исландские церкви имели достаточно средств для того, чтобы купить башенный часы.
But they are like the parishioners who have no watches and do without.	Впрочем, прихожане тоже не носят часов, потому что не имеют их.
There our horses were baited; then taking the narrow path to left between a chain of hills and the sea, they carried us to our next stage, the aolkirkja of Brant?r and one mile farther on, to Saurbo?r	Здесь лошади были накормлены; дальше мы проехали по узкой прибрежной дороге, между цепью холмов и морем, без остановки до Брантарской "Главной церкви" и еще на милю дальше, до Заурбоерской
'Annexia,' a chapel of ease built on the south shore of the Hvalfiord.	"Annexia", заштатной церкви, находящейся на южном берегу Хваль-фьорда.
It was now four o'clock, and we had gone four Icelandic miles, or twenty-four English miles.	Было четыре часа. Мы прошли всего четыре мили.
In that place the fiord was at least three English miles wide; the waves rolled with a rushing din upon the sharp-pointed rocks; this inlet was confined between walls of rock, precipices crowned by sharp peaks 2,000 feet high, and remarkable for the brown strata which separated the beds of reddish tuff.	В этом месте ширина фьорда была по крайней мере в полмили; морские волны разбивались с шумом о крутые, остроконечные скалы: залив лежал среди отвесных скалистых стен, поднимавшихся на высоту трех тысяч футов и примечательных тем, что слои бурого камня перемежались с красноватыми пластами туфа.
However much I might respect the intelligence of our quadrupeds, I hardly cared to put it to the test by trusting myself to it on horseback across an arm of the sea.	Как ни смышлены были наши лошади, я ничего хорошего не ожидал в том случае, если бы мы попытались переправиться через этот пролив на спинах четвероногих.

If they are as intelligent as they are said to be, I thought, they won't try it.	- Если они умны, - сказал я, - они и не будут пытаться переправиться.
In any case, I will tax my intelligence to direct theirs.	Во всяком случае, я попробую быть благоразумнее их.
But my uncle would not wait.	Но дядюшка не желал ждать.
He spurred on to the edge.	Он пришпорил лошадку и поскакал к берегу.
His steed lowered his head to examine the nearest waves and stopped. My uncle, who had an instinct of his own, too, applied pressure, and was again refused by the animal significantly shaking his head.	Животное, почуяв близость воды, остановилось; но дядюшка, полагаясь на собственный инстинкт, стал еще решительнее понукать коня. Лошадка тряхнула головой и снова отказалась идти.
Then followed strong language, and the whip; but the brute answered these arguments with kicks and endeavours to throw his rider.	Дядя начал сыпать проклятиями и бить лошадь плетью, но лошадка только лягалась, намереваясь, по-видимому, сбросить своего всадника.
At last the clever little pony, with a bend of his knees, started from under the Professor's legs, and left him standing upon two boulders on the shore just like the colossus of Rhodes.	Наконец, она подогнула ноги и проскользнула между длинными ногами профессора, поэтому он остался стоять на двух обломках скалы, подобно Колоссу Родосскому.
"Confounded brute!" cried the unhorsed horseman, suddenly degraded into a pedestrian, just as ashamed as a cavalry officer degraded to a foot soldier.	- Ах ты проклятое животное! - вскричал всадник, неожиданно оказавшийся на земле и сконфуженный, как кавалерийский офицер, вынужденный перейти в пехоту.
"F?rja," said the guide, touching his shoulder.	- Farja, - оказал проводник, тронув его за плечо.
"What! a boat?"	- Как, паром?
"Der," replied Hans, pointing to one.	- Der[ Там (датск.).], - ответил Ганс, указывая на плот.
"Yes," I cried; "there is a boat."	- Конечно! - воскликнул я. - Вот там паром!
"Why did not you say so then?	- Надо было об этом раньше сказать!
Well, let us go on."	Ну, ладно, в путь!
"Tidvatten," said the guide.	- Tidvatten, - продолжал проводник.
"What is he saying?"	- Что он говорит?
"He says tide," said my uncle, translating the Danish word.	- Он говорит - прилив, - отвечал дядя, переводя мне датское слово.
"No doubt we must wait for the tide."	- Во всяком случае, нам придется дождаться прилива.
"F?rbida," said my uncle.	- Farbida?[ Долго? (датск.).] - спросил дядя.
"Ja," replied Hans.	-Ja - отвечал Ганс.
My uncle stamped with his foot, while the horses went on to the boat.	Дядюшка топнул ногой, но лошади уже подходили к парому.

I perfectly understood the necessity of abiding a particular moment of the tide to undertake the crossing of the fiord, when, the sea having reached its greatest height, it should be slack water. Then the ebb and flow have no sensible effect, and the boat does not risk being carried either to the bottom or out to sea.	Мне было вполне понятно, что, для того чтобы переправиться через фьорд, необходимо выждать минуту, пока вода дойдет до наибольшей высоты и не будет уже ни подниматься, ни опускаться, потому что тогда нет течения ни в том, ни в другом направлении и паром не подвергается опасности быть унесенным или вглубь залива, или в открытый океан.
That favourable moment arrived only with six o'clock; when my uncle, myself, the guide, two other passengers and the four horses, trusted ourselves to a somewhat fragile raft.	Этот благоприятный момент наступил лишь в шесть часов вечера. Мой дядюшка, я сам, наш проводник, два паромщика и четыре лошади поместились на довольно утлой плоской барке.
Accustomed as I was to the swift and sure steamers on the Elbe, I found the oars of the rowers rather a slow means of propulsion.	Я привык к паровым паромам на Эльбе, поэтому весла лодочников казались мне жалким орудием.
It took us more than an hour to cross the fiord; but the passage was effected without any mishap.	Нам понадобилось больше часа, чтобы переправиться через фьорд, но, наконец, мы все-таки благополучно переправились.
In another half hour we had reached the aolkirkja of Gard?r	Через полчаса мы прибыли в "Aoalkirkja" Гардара.
CHAPTER XIII. HOSPITALITY UNDER THE ARCTIC CIRCLE	13
It ought to have been night-time, but under the 65th parallel there was nothing surprising in the nocturnal polar light. In Iceland during the months of June and July the sun does not set.	Настал час, когда должно было бы стемнеть, но под шестьдесят пятым градусом широты светлые ночи не могли меня удивить, в июне и июле солнце в Исландии не заходит.
But the temperature was much lower.	Однако температура понизилась.
I was cold and more hungry than cold.	Я озяб и еще больше проголодался.
Welcome was the sight of the bo?r which was hospitably opened to receive us.	И как же я обрадовался, когда нашелся "boer", где нас приветливо приняли.
It was a peasant's house, but in point of hospitality it was equal to a king's.	То был крестьянский дом, но радушие его обитателей не уступало гостеприимству короля.
On our arrival the master came with outstretched hands, and without more ceremony he beckoned us to follow him.	Когда мы подъехали, хозяин подал нам руку и предложил без дальнейших церемоний следовать за ним.
To accompany him down the long, narrow, dark passage, would have been impossible.	Буквально следовать, ибо идти рядом с ним было невозможно.
Therefore, we followed, as he bid us. The building was constructed of roughly squared timbers, with rooms on both sides, four in number, all opening out into the one passage: these were the kitchen, the weaving shop, the badstofa, or family sleeping-room, and the visitors' room, which was the best of all.	Длинный, узкий, темный проход вел в жилище, построенное из плохо обтесанных бревен, и из него попадали прямо в комнаты; их было четыре: кухня, ткацкая, спальня семьи и комната для гостей, самая лучшая из всех.
My uncle, whose height had not been thought of in building the house, of course hit his head several times against the beams that projected from the ceilings.	При постройке дома не подумали о росте моего дядюшки, и он несколько раз стукнулся головой о потолок.

We were introduced into our apartment, a large room with a floor of earth stamped hard down, and lighted by a window, the panes of which were formed of sheep's bladder, not admitting too much light.	Нас ввели в большую комнату, некое подобие залы, с утоптанным земляным полом и одним окном, в которое вместо стекол был вставлен тусклый бараний пузырь.
The sleeping accommodation consisted of dry litter, thrown into two wooden frames painted red, and ornamented with Icelandic sentences.	Постель состояла из жесткой соломы, брошенной между двумя деревянными перегородками, выкрашенными в красный цвет и расписанными исландскими поговорками.
I was hardly expecting so much comfort; the only discomfort proceeded from the strong odour of dried fish, hung meat, and sour milk, of which my nose made bitter complaints.	Такого комфорта я не ожидал; но по всему дому распространялся терпкий запах сушеной рыбы, соленого мяса и кислого молока, не доставлявший моему обонянию особенного удовольствия.
When we had laid aside our travelling wraps the voice of the host was heard inviting us to the kitchen, the only room where a fire was lighted even in the severest cold.	Когда мы сняли наши дорожные доспехи, хозяин дома пригласил нас пройти в кухню, единственное даже в большие холода помещение, где топили печь.
My uncle lost no time in obeying the friendly call, nor was I slack in following.	Дядюшка поспешил последовать любезному приглашению. Я присоединился к нему.
The kitchen chimney was constructed on the ancient pattern; in the middle of the room was a stone for a hearth, over it in the roof a hole to let the smoke escape.	Кухонный очаг был устроен по-первобытному: повреди комнаты лежал камень, игравший роль очага, а в крыше над ним было сделано отверстие, заменявшее дымовую трубу.
The kitchen was also a dining-room.	Эта кухня служила также и столовой.
At our entrance the host, as if he had never seen us, greeted us with the word "Saellvertu," which means "be happy," and came and kissed us on the cheek.	При нашем появлении хозяин приветствовал нас, как будто он нас раньше не видел, словами "saellvertu", что означает "будьте счастливы", и облобызал нас в обе щеки.
After him his wife pronounced the same words, accompanied with the same ceremonial; then the two placing their hands upon their hearts, inclined profoundly before us.	Вслед за ним жена его произнесла те же самые слова, с той же церемонией; затем, приложив правую руку к сердцу, они отдали нам глубокий поклон.
I hasten to inform the reader that this Icelandic lady was the mother of nineteen children, all, big and little, swarming in the midst of the dense wreaths of smoke with which the fire on the hearth filled the chamber.	Спешу сказать, что исландка была матерью девятнадцати детей, которые все, от мала до велика, копошились среди дыма и чада, поднимавшегося с очага и наполнявшего комнату.
Every moment I noticed a fair-haired and rather melancholy face peeping out of the rolling volumes of smoke-they were a perfect cluster of unwashed angels.	Ежеминутно то одна, то другая белокурая мечтательная головка выступала из этого облака. Этих ребят можно было принять за группу неумытых ангелов.
My uncle and I treated this little tribe with kindness; and in a very short time we each had three or four of these brats on our shoulders, as many on our laps, and the rest between our knees.	Мы обошлись очень ласково с этим "выводком", и вскоре трое или четверо из этих мартышек забрались к нам на плечи, столько же на наши колени, остальные путались между наших ног.
Those who could speak kept repeating "Saellvertu," in every conceivable tone; those that could not speak made up for that want by shrill cries.	Те, которые могли говорить, повторяли "saellvertu" на всевозможные лады, те, что не умели говорить, кричали еще больше.
This concert was brought to a close by the announcement of dinner.	Концерт был прерван приглашением обедать.

At that moment our hunter returned, who had been seeing his horses provided for; that is to say, he had economically let them loose in the fields, where the poor beasts had to content themselves with the scanty moss they could pull off the rocks and a few meagre sea weeds, and the next day they would not fail to come of themselves and resume the labours of the previous day.	В эту минуту вошел наш проводник, который позаботился о том, чтобы накормить лошадей, говоря попросту, разнуздал их и ради экономии пустил пастись в поле; бедные животные должны были довольствоваться скудным мхом, растущим на скалах, и тощими приморскими травами, а на следующее утро вернуться восвояси и опять подставить свою спину под седло.
"Saellvertu," said Hans.	- Saellvertu! - сказал Ганс, входя.
Then calmly, automatically, and dispassionately he kissed the host, the hostess, and their nineteen children.	Затем последовала та же спокойная, автоматическая, - один поцелуй был не жарче другого, - сцена приветствия со стороны хозяина, хозяйки и девятнадцати малышей.
This ceremony over, we sat at table, twenty-four in number, and therefore one upon another.	Когда церемония закончилась, сели за стол, ровным счетом двадцать четыре человека, и, следовательно, друг на друге в буквальном смысле этого слова.
The luckiest had only two urchins upon their knees.	У кого на коленях примостилось двое ребят, тот еще хорошо отделался!
But silence reigned in all this little world at the arrival of the soup, and the national taciturnity resumed its empire even over the children.	Впрочем, при появлении на столе супа весь этот народец затих, воцарилась тишина, непривычная для исландских мальчишек.
The host served out to us a soup made of lichen and by no means unpleasant, then an immense piece of dried fish floating in butter rancid with twenty years' keeping, and, therefore, according to Icelandic gastronomy, much preferable to fresh butter.	Хозяин подал нам довольно вкусный суп из знаменитого исландского мха, затем изрядную порцию сушеной рыбы в масле, которое прогоркло лет двадцать назад и, следовательно, по исландским понятиям, было гораздо лучше свежего.
Along with this, we had 'skye,' a sort of clotted milk, with biscuits, and a liquid prepared from juniper berries; for beverage we had a thin milk mixed with water, called in this country 'blanda.'	К этому подавали "skyr", что-то вроде простокваши с сухарями и подливкой из можжевеловых ягод. Наконец, какой-то напиток из сыворотки, разбавленной водой, так называемая "blanda".
It is not for me to decide whether this diet is wholesome or not; all I can say is, that I was desperately hungry, and that at dessert I swallowed to the very last gulp of a thick broth made from buckwheat.	Хороша ли была эта неведомая пища, или нет, я не могу судить. Я проголодался и вместо сладкого проглотил до последней крупинки крутую гречневую кашу.
As soon as the meal was over the children disappeared, and their elders gathered round the peat fire, which also burnt such miscellaneous fuel as briars, cow-dung, and fishbones.	После обеда детишки разбежались; взрослые сели вокруг очага, в котором горел торф, хворост, коровий помет и кости сушеных рыб.
After this little pinch of warmth the different groups retired to their respective rooms.	Потом, обогревшись таким образом, все разошлись по своим комнатам.
Our hostess hospitably offered us her assistance in undressing, according to Icelandic usage; but on our gracefully declining, she insisted no longer, and I was able at last to curl myself up in my mossy bed.	Хозяйка, согласно обычаю, хотела снять с нас чулки и штаны, но, получив вежливый отказ, не настаивала, и я мог, наконец, прикорнуть на своем соломенном ложе.

At five next morning we bade our host farewell, my uncle with difficulty persuading him to accept a proper remuneration; and Hans signalled the start.	На следующее утро, в пять часов, мы распростились с исландским крестьянином; дядюшка с трудом уговорил его принять приличное вознаграждение, и затем Г анс дал сигнал к отъезду.
At a hundred yards from Gard?r the soil began to change its aspect; it became boggy and less favourable to progress.	Шагах в ста от Г ардара характер местности начал меняться: почва становилась болотистой и менее удобной для езды.
On our right the chain of mountains was indefinitely prolonged like an immense system of natural fortifications, of which we were following the counter-scarp or lesser steep; often we were met by streams, which we had to ford with great care, not to wet our packages.	Направо тянулась до бесконечности цепь гор, точно возведенный самой природой ряд грозных крепостей; часто встречались потоки, которые приходилось переходить вброд, однако не очень подмочив багаж.
The desert became wider and more hideous; yet from time to time we seemed to descry a human figure that fled at our approach, sometimes a sharp turn would bring us suddenly within a short distance of one of these spectres, and I was filled with loathing at the sight of a huge deformed head, the skin shining and hairless, and repulsive sores visible through the gaps in the poor creature's wretched rags.	Окрестность делалась все пустыннее. Порою, впрочем, казалось, что вдали мелькает человеческая фигура. И когда на поворотах дороги мы внезапно оказывались лицом к лицу с одним из этих призраков, меня невольно охватывало отвращение при виде вспухшей головы без волос, с лоснящейся кожей, в отвратительных ранах, которые проступали под жалкими лохмотьями.
The unhappy being forbore to approach us and offer his misshapen hand. He fled away, but not before Hans had saluted him with the customary "Saellvertu."	Несчастное создание не протягивало руку для приветствия, напротив, оно убегало так быстро, что Г анс не успевал крикнуть ему своего обычного "saellvertu".
"Spetelsk," said he.	- Spetelsk, - говорил он.
"A leper!" my uncle repeated.	- Прокаженный, - повторял дядюшка.
This word produced a repulsive effect.	Уже одно это слово вызывало чувство отвращения.
The horrible disease of leprosy is too common in Iceland; it is not contagious, but hereditary, and lepers are forbidden to marry.	Эта ужасная болезнь весьма распространена в Исландии; она незаразительна, но передается по наследству, почему этим несчастным воспрещен брак.
These apparitions were not cheerful, and did not throw any charm over the less and less attractive landscapes.	Эти призрака были не такого свойства, чтобы оживить печальный ландшафт.
The last tufts of grass had disappeared from beneath our feet. Not a tree was to be seen, unless we except a few dwarf birches as low as brushwood. Not an animal but a few wandering ponies that their owners would not feed.	Последние травы увядали у нас под ногами: не было видно ни одного деревца, кроме зарослей карликовых берез, ни единого животного, кроме нескольких лошадей, которые бродили по унылым равнинам, так как хозяева не могли их прокормить.
Sometimes we could see a hawk balancing himself on his wings under the grey cloud, and then darting away south with rapid flight.	Порою парил в серых тучах сокол, холодный ветер гнал птицу на юг.

I felt melancholy under this savage aspect of nature, and my thoughts went away to the cheerful scenes I had left in the far south.	Я заражался грустью этой дикой природы, и воспоминания уносили меня в родные края.
We had to cross a few narrow fiords, and at last quite a wide gulf; the tide, then high, allowed us to pass over without delay, and to reach the hamlet of Alftanes, one mile beyond.	Вскоре нам пришлось снова переправляться через несколько небольших фьордов и, наконец, через настоящий залив; на море как раз был штиль, и мы поэтому могли продолжать путь, не мешкая, и вскоре добрались до деревушки Альфтанес, расположенной на расстоянии мили оттуда.
That evening, after having forded two rivers full of trout and pike, called Alfa and Heta, we were obliged to spend the night in a deserted building worthy to be haunted by all the elfins of Scandinavia. The ice king certainly held court here, and gave us all night long samples of what he could do.	Перейдя вброд две речки, Алфа и Хета, кишевшие форелями и щуками, мы провели ночь в покинутом, ветхом домишке, достойном служить обиталищем всех озорных кобольдов, скандинавской мифологии; во всяком случае, злобный дух холода чувствовал себя здесь, как дома, и он терзал нас в течение всей ночи.
No particular event marked the next day.	Следующий день не принес нам новых впечатлений.
Bogs, dead levels, melancholy desert tracks, wherever we travelled.	Все та же болотистая почва, то же однообразие, тот же печальный пейзаж.
By nightfall we had accomplished half our journey, and we lay at Kr?solbt.	К вечеру мы прошли половину пути и переночевали в "annexia" Крезольбт.
On the 19th of June, for about a mile, that is an Icelandic mile, we walked upon hardened lava; this ground is called in the country 'hraun'; the writhen surface presented the appearance of distorted, twisted cables, sometimes stretched in length, sometimes contorted together; an immense torrent, once liquid, now solid, ran from the nearest mountains, now extinct volcanoes, but the ruins around revealed the violence of the past eruptions.	Девятнадцатого июня, на протяжении приблизительно одной мили, мы шли по голым полям лавы - "hraun" по-местному. Лавовые поля, образовавшиеся из трещинных излияний, напоминали какие-то склады якорных канатов, то вытянутых в длину, то скатанных в рулон. Лава, излившись из разломов земной коры, растекалась, подобно потоку, по склонам гор и, застывая, все же свидетельствовала о бурных извержениях ныне потухших вулканов.
Yet here and there were a few jets of steam from hot springs.	Однако местами сквозь лавовый покров пробивались пары горячих подземных источников.
We had no time to watch these phenomena; we had to proceed on our way. Soon at the foot of the mountains the boggy land reappeared, intersected by little lakes.	Вскоре под ногами наших лошадей снова оказалась болотистая топь, чередовавшаяся с мелкими озерами.
Our route now lay westward; we had turned the great bay of Faxa, and the twin peaks of Snaefell rose white into the cloudy sky at the distance of at least five miles.	Наш путь лежал на запад; и когда мы обогнули большой залив Факсафлоуи, раздвоенная снежная вершина Снайфедльс вздымалась всего в каких-нибудь пяти милях от нас.
The horses did their duty well, no difficulties stopped them in their steady career. I was getting tired; but my uncle was as firm and straight as he was at our first start. I could not help admiring his persistency, as well as the hunter's, who treated our expedition like a mere promenade.	Лошади шли хорошим шагом, невзирая на плохую дорогу; что касается меня, то я начинал чувствовать себя сильно утомленным, между тем дядюшка крепко так прямо держался в седле, как и в первый день; я не мог не удивляться ему, равно как и нашему охотнику, который смотрел на это путешествие, как на простую прогулку.

June 20. At six p.m. we reached B?dir, a village on the sea shore; and the guide there claiming his due, my uncle settled with him.	В субботу, двадцатого июня, в шесть часов вечера мы прибыли в Будир, маленькое селение, расположенное на берегу моря, и тут проводник потребовал договоренную плату. Дядюшка рассчитался с ним.
It was Hans' own family, that is, his uncles and cousins, who gave us hospitality; we were kindly received, and without taxing too much the goodness of these folks, I would willingly have tarried here to recruit after my fatigues.	Семья нашего Ганса, короче говоря, его дяди и двоюродные братья, оказала нам гостеприимство; мы были приняты радушно, и я охотно отдохнул бы у этих славных людей после утомительного переезда, не боясь злоупотребить их добротой.
But my uncle, who wanted no recruiting, would not hear of it, and the next morning we had to bestride our beasts again.	Но дядюшка, не нуждавшийся в отдыхе, смотрел на дело иначе, и на следующее утро пришлось снова сесть в седло.
The soil told of the neighbourhood of the mountain, whose granite foundations rose from the earth like the knotted roots of some huge oak.	Почва носила уже следы близости гор, скалистые отроги выступали из-под земли, точно корни старого дуба.
We were rounding the immense base of the volcano.	Мы огибали подножие вулкана.
The Professor hardly took his eyes off it. He tossed up his arms and seemed to defy it, and to declare,	Профессор не спускал глаз с его конусообразной вершины; он размахивал руками, словно бросая вулкану вызов я как бы восклицая:
"There stands the giant that I shall conquer."	"Вот исполин, которого я одолею!"
After about four hours' walking the horses stopped of their own accord at the door of the priest's house at Stapi.	Наконец, после четырехчасовой езды, лошади сами остановились у ворот пасторского дома в Стапи.
CHAPTER XIV. BUT ARCTICS CAN BE INHOSPITABLE, TOO	14
Stapi is a village consisting of about thirty huts, built of lava, at the south side of the base of the volcano.	Стапи, маленькое селение, состоящее приблизительно из тридцати хижин, стоит среди голого лавового поля, ничем не защищенное от палящих солнечных лучей, отраженных снежными вершинами вулкана.
It extends along the inner edge of a small fiord, inclosed between basaltic walls of the strangest construction.	Небольшой фьорд, у которого ютилось селение, окаймлен базальтовой стеной совершенно необычного вида.
Basalt is a brownish rock of igneous origin.	Известно, что базальт принадлежит к тяжелым горным породам вулканического происхождения.
It assumes regular forms, the arrangement of which is often very surprising.	Исландский базальт ложится пластами с поражающим своеобразием.
Here nature had done her work geometrically, with square and compass and plummet.	Природа поступает здесь, как геометр, и работает точно человек, вооруженный угломером, циркулем и отвесом.

Everywhere else her art consists alone in throwing down huge masses together in disorder. You see cones imperfectly formed, irregular pyramids, with a fantastic disarrangement of lines; but here, as if to exhibit an example of regularity, though in advance of the very earliest architects, she has created a severely simple order of architecture, never surpassed either by the splendours of Babylon or the wonders of Greece.	Если в каком-нибудь другом месте она показала свое искусство в создании хаотического нагромождения гранитных массивов и в необыкновенном сочетании линий, едва намеченных конических форм, незавершенных пирамид, то здесь она пожелала дать образчик правильности форм и, предвосхитив мастерство архитекторов первых веков, создала строгий образец, не превзойденный ни великолепием Вавилона, ни чудесным искусством Греции.
I had heard of the Giant's Causeway in Ireland, and Fingal's Cave in Staffa, one of the Hebrides; but I had never yet seen a basaltic formation.	Я слыхал раньше о "Плотине Гигантов" в Исландии и о Фингаловой пещере на одном из Гебридских островов, но до сих пор мне еще не приходилось видеть базальтовых сооружений.
At Stapi I beheld this phenomenon in all its beauty.	В Стали я их увидел во всей их красе.
The wall that confined the fiord, like all the coast of the peninsula, was composed of a series of vertical columns thirty feet high.	Стена вокруг фьорда, как и вдоль всего побережья полуострова, представляет собою ряд колонн в тридцать футов вышиной.
These straight shafts, of fair proportions, supported an architrave of horizontal slabs, the overhanging portion of which formed a semi-arch over the sea.	Эти стройные, безупречных пропорций, колонны поддерживали орнамент верхней части пролета арки, образующий собою ряд горизонтально расположенных колонн, которые в виде сквозного свода выступали над морем.
At intervals, under this natural shelter, there spread out vaulted entrances in beautiful curves, into which the waves came dashing with foam and spray.	Под этим естественным impluvium[ Водостоком (лат.).] глазу представлялись пролеты стрельчатых арок прелестного рисунка, через которые устремлялись на сушу вспененные волны.
A few shafts of basalt, torn from their hold by the fury of tempests, lay along the soil like remains of an ancient temple, in ruins for ever fresh, and over which centuries passed without leaving a trace of age upon them.	Обломки базальта, сброшенные разъяренным океаном, лежали на земле, точно развалины античного храма, - вечно юные руины, над которыми проходят века, не нарушая их величия.
This was our last stage upon the earth.	Это был последний этап нашего путешествия.
Hans had exhibited great intelligence, and it gave me some little comfort to think then that he was not going to leave us.	Г анс провел нас так умело, что я немного успокоился при мысли, что он будет сопровождать нас и далее.
On arriving at the door of the rector's house, which was not different from the others, I saw a man shoeing a horse, hammer in hand, and with a leathern apron on.	Когда мы подъехали к воротам пасторского дома, представлявшего собой низкую хижину, которая была ни лучше, ни удобнее соседних, я увидал человека в кожаном фартуке и с молотком в руке, занятого ковкой лошадей.
"Saellvertu," said the hunter.	- Saellvertu, - сказал охотник.
"God dag," said the blacksmith in good Danish.	- God dag[ Здравствуйте (датск.).], - ответил кузнец на чистом датском языке.
"Kyrkoherde," said Hans, turning round to my uncle.	- Kyrkoherde, - сказал Ганс, обращаясь к дядюшке.
"The rector," repeated the Professor. "It seems, Axel, that this good man is the rector."	- Приходский священник, - повторил последний. -Аксель, ты слышишь, оказывается, этот бравый человек - пастор.

Our guide in the meanwhile was making the 'kyrkoherde' aware of the position of things; when the latter, suspending his labours for a moment, uttered a sound no doubt understood between horses and farriers, and immediately a tall and ugly hag appeared from the hut.	Между тем проводник объяснил "kyrkoherde", в чем дело, и тот, прервав работу, издал крик, бывший, вероятно, в ходу у торговцев лошадьми. Тотчас же из домика вышла великанша, настоящая мегера.
She must have been six feet at the least.	Если ей не хватало роста до шести футов, то дело было за малым.
I was in great alarm lest she should treat me to the Icelandic kiss; but there was no occasion to fear, nor did she do the honours at all too gracefully.	Я боялся, что она подарит путешественников исландским поцелуем, но напрасно: она не очень-то приветливо ввела нас в дом!
The visitors' room seemed to me the worst in the whole cabin. It was close, dirty, and evil smelling. But we had to be content.	Комната для гостей показалась мне самой плохой во всем пасторском доме, - узкой, грязной и зловонной; но пришлось довольствоваться и ею.
The rector did not to go in for antique hospitality.	Пастор, по-видимому, вовсе не признавал старинного гостеприимства.
Very far from it.	Далеко не признавал!
Before the day was over I saw that we had to do with a blacksmith, a fisherman, a hunter, a joiner, but not at all with a minister of the Gospel.	Уже к вечеру я понял, что мы имеем дело с кузнецом, рыбаком, охотником, плотником, но никак не с духовной особой.
To be sure, it was a week-day; perhaps on a Sunday he made amends.	Правда, день был будний; возможно, что в воскресенье наш хозяин становился пастором.
I don't mean to say anything against these poor priests, who after all are very wretched. They receive from the Danish Government a ridiculously small pittance, and they get from the parish the fourth part of the tithe, which does not come to sixty marks a year (about ?4).	Я не хочу порочить священников, которые, судя по всему, находятся в очень стесненном положении; они получают от датского правительства крайне ничтожное содержание и пользуются четвертой частью церковного десятинного сбора, получаемого с прихода, что не составляет даже шестидесяти марок; поэтому они вынуждены работать для пропитания.
Hence the necessity to work for their livelihood; but after fishing, hunting, and shoeing horses for any length of time, one soon gets into the ways and manners of fishermen, hunters, and farriers, and other rather rude and uncultivated people; and that evening I found out that temperance was not among the virtues that distinguished my host.	Но если приходится быть и охотником, и рыбаком, и кузнецом, то естественно усвоить и нравы и образ жизни охотника, рыбака, словом, людей физического труда; вечером я заметил, что нашему хозяину была незнакома и добродетель трезвости...
My uncle soon discovered what sort of a man he had to do with; instead of a good and learned man he found a rude and coarse peasant.	Дядя увидел сейчас же, с какого сорта человеком он имеет дело; вместо достойного ученого он встретил грубого невежду.
He therefore resolved to commence the grand expedition at once, and to leave this inhospitable parsonage.	Тем скорее решил он покинуть негостеприимного пастора и пуститься в путь.
He cared nothing about fatigue, and resolved to spend some days upon the mountain.	Несмотря на усталость, дядюшка предпочел провести несколько дней в горах.
The preparations for our departure were therefore made the very day after our arrival at Stapi.	Итак, на следующий же день после нашего прибытия в Стапи начались приготовления к отъезду.

Hans hired the services of three Icelanders to do the duty of the horses in the transport of the burdens; but as soon as we had arrived at the crater these natives were to turn back and leave us to our own devices. This was to be clearly understood.	Ганс нанял трех исландцев, которые должны были нести вместо лошадей наш багаж; но было решено, что, как только мы доберемся до кратера, наши провожатые будут отпущены.
My uncle now took the opportunity to explain to Hans that it was his intention to explore the interior of the volcano to its farthest limits.	По сему случаю дядюшка сообщил Гансу, что он намерен продолжить исследование вулкана до последних пределов.
Hans merely nodded. There or elsewhere, down in the bowels of the earth, or anywhere on the surface, all was alike to him.	Г анс только кивнул, головой; ему было все равно, куда идти: вперед или назад, оставаться на поверхности Земли или спускаться в ее недра.
For my own part the incidents of the journey had hitherto kept me amused, and made me forgetful of coming evils; but now my fears again were beginning to get the better of me.	Что касается меня, то, поглощенный путевыми впечатлениями, я забыл о будущем, зато теперь мысль о предстоящих опасностях тем сильнее овладела мною.
But what could I do?	Что же делать?
The place to resist the Professor would have been Hamburg, not the foot of Snaefell.	Если сопротивление фантазиям Лиденброка и было возможно, то надо было попытаться оказать его в Гамбурге, а не у подножия Снайфедльс.
One thought, above all others, harassed and alarmed me; it was one calculated to shake firmer nerves than mine.	Больше всего меня терзала ужасная мысль, могущая потрясти даже самые нечувствительные нервы.
Now, thought I, here we are, about to climb Snaefell.	"Мы поднимемся, - рассуждал я, - на Снайфедльс.
Very good.	Хорошо!
We will explore the crater.	Мы спустимся в его кратер.
Very good, too, others have done as much without dying for it.	Отлично! Другие тоже проделывали это и не погибали.
But that is not all.	Но ведь тем дело не кончится!
If there is a way to penetrate into the very bowels of the island, if that ill-advised Saknussemm has told a true tale, we shall lose our way amidst the deep subterranean passages of this volcano.	Если откроется путь в недра Земли, если злосчастный Сакнуссем сказал правду, мы погибнем в подземных ходах вулкана.
Now, there is no proof that Snaefell is extinct. Who can assure us that an eruption is not brewing at this very moment? Does it follow that because the monster has slept since 1229 he must therefore never awake again? And if he wakes up presently, where shall we be?	Ведь мы еще не знаем наверное, что Снайфедльс потух, что нам не угрожает извержение! А что тогда будет с нами?"
It was worth while debating this question, and I did debate it.	Стоило подумать над этим, и я думал.
I could not sleep for dreaming about eruptions.	Стоило мне заснуть, как начинались кошмары: мне снились извержения!
Now, the part of ejected scoriae and ashes seemed to my mind a very rough one to act.	А играть роль шлака казалось мне чересчур скверной шуткой.

So, at last, when I could hold out no longer, I resolved to lay the case before my uncle, as prudently and as cautiously as possible, just under the form of an almost impossible hypothesis.	Наконец, я не выдержал: я решился поговорить с дядей на эту тему, высказав свое мнение как можно искуснее, в виде гипотезы, совершенно нелепой.
I went to him. I communicated my fears to him, and drew back a step to give him room for the explosion which I knew must follow. But I was mistaken.	Я подошел к дядюшке и изложил ему свои опасения в самой дипломатической форме, причем, из предосторожности, несколько отступил назад.
"I was thinking of that," he replied with great simplicity.	- Я сам думал уже об этом, - ответил он просто.
What could those words mean?-Was he actually going to listen to reason? Was he contemplating the abandonment of his plans? This was too good to be true.	Что это значит? Неужели он внял голосу разума?
After a few moments' silence, during which I dared not question him, he resumed:	После небольшой паузы дядя продолжал:
"I was thinking of that. Ever since we arrived at Stapi I have been occupied with the important question you have just opened, for we must not be guilty of imprudence." "No, indeed!" I replied with forcible emphasis.	- Я думал об этом; со времени нашего приезда в Стапи я думал над этим вопросом, ибо безрассудная смелость нам не к лицу.
"For six hundred years Snaefell has been dumb; but he may speak again.	Вот уже пятьсот лет, как Снайфедльс безмолвствует, но все-таки он может заговорить.
Now, eruptions are always preceded by certain well-known phenomena.	Извержениям, однако, всегда предшествуют совершенно определенные явления.
I have therefore examined the natives, I have studied external appearances, and I can assure you, Axel, that there will be no eruption."	Я расспросил жителей этой местности, исследовал почву и могу тебе сказать, Аксель, что извержения ждать не приходится.
At this positive affirmation I stood amazed and speechless.	Я был поражен этим утверждением и ничего не мог возразить.
"You don't doubt my word?" said my uncle. "Well, follow me."	- Ты сомневаешься? - сказал дядя. - Ну, так иди за мной!
I obeyed like an automaton.	Я машинально повиновался.
Coming out from the priest's house, the Professor took a straight road, which, through an opening in the basaltic wall, led away from the sea.	Мы покинули пасторский домик, и профессор избрал дорогу, которая, через проем в базальтовой стене, шла в сторону от моря.
We were soon in the open country, if one may give that name to a vast extent of mounds of volcanic products.	Вскоре мы очутились в открытом поле, если только можно так назвать огромное скопление выбросов вулканических извержений.
This tract seemed crushed under a rain of enormous ejected rocks of trap, basalt, granite, and all kinds of igneous rocks.	Вся эта местность казалась расплющенной под ливнем гигантских камней, вулканического пепла, базальта, гранита и пироксеновых пород.

Here and there I could see puffs and jets of steam curling up into the air, called in Icelandic 'reykir,' issuing from thermal springs, and indicating by their motion the volcanic energy underneath.	Я видел: там и тут из трещин в вулканическом грунте подымается пар; этот белый пар, по-исландски "reykir", исходит из горячих подземных источников; он выбрасывается с такой силой, которая говорит о вулканической деятельности почвы.
This seemed to justify my fears: But I fell from the height of my new-born hopes when my uncle said:	Казалось, это подтверждало мои опасения. Каково же было мое изумление, когда дядюшка сказал:
"You see all these volumes of steam, Axel; well, they demonstrate that we have nothing to fear from the fury of a volcanic eruption."	- Ты видишь эти пары, Аксель? Они доказывают, что нам нечего бояться извержений.
"Am I to believe that?" I cried.	- Как же так? - вскричал я.
"Understand this clearly," added the Professor. "At the approach of an eruption these jets would redouble their activity, but disappear altogether during the period of the eruption.	- Заметь хорошенько, - продолжал профессор, -что перед извержением деятельность водяных паров усиливается, а потом, на все время извержения, пары совершенно исчезают.
For the elastic fluids, being no longer under pressure, go off by way of the crater instead of escaping by their usual passages through the fissures in the soil. Therefore, if these vapours remain in their usual condition, if they display no augmentation of force, and if you add to this the observation that the wind and rain are not ceasing and being replaced by a still and heavy atmosphere, then you may affirm that no eruption is preparing."	Поэтому, если эти пары остаются в своем обычном состоянии, если их деятельность не усиливается, если ветер и дождь не сменяются тяжелым и неподвижным состоянием атмосферы, - ты можешь с уверенностью утверждать, что в скором времени никакого извержения не будет.
"But-"	-Но...
'No more; that is sufficient.	- Довольно!
When science has uttered her voice, let babblers hold their peace.'	Когда изрекает свой приговор наука, остается только молчать.
I returned to the parsonage, very crestfallen.	Повесив нос, вернулся я в пасторский домик.
My uncle had beaten me with the weapons of science.	Научные доводы дядюшки заставили меня умолкнуть.
Still I had one hope left, and this was, that when we had reached the bottom of the crater it would be impossible, for want of a passage, to go deeper, in spite of all the Saknussemm's in Iceland.	Однако оставалась еще надежда, что, когда мы дойдем до дна кратера, там не окажется хода внутрь Земли, и таким образом будет невозможно проникнуть дальше, несмотря на всех Сакнуссемов на свете.
I spent that whole night in one constant nightmare; in the heart of a volcano, and from the deepest depths of the earth I saw myself tossed up amongst the interplanetary spaces under the form of an eruptive rock.	Следующую ночь я провел в кошмарах; мне снилось, что я нахожусь внутри вулкана, в недрах Земли; я чувствовал, будто я, точно обломок скалы, с силой выброшен в воздух.

The next day, June 23, Hans was awaiting us with his companions carrying provisions, tools, and instruments; two iron pointed sticks, two rifles, and two shot belts were for my uncle and myself.	На следующее утро, двадцать третьего июня, Г анс ожидал нас с своими товарищами, которые несли съестные припасы, инструменты и приборы. Две палки с железными наконечниками, два ружья и два патронташа были приготовлены для дяди и меня.
Hans, as a cautious man, had added to our luggage a leathern bottle full of water, which, with that in our flasks, would ensure us a supply of water for eight days.	Ганс предусмотрительно "прибавил к нашему багажу кожаный мех, наполненный водой, что вдобавок к нашим фляжкам обеспечивало нас водою на восемь дней.
It was nine in the morning.	Было девять часов утра.
The priest and his tall Megaera were awaiting us at the door. We supposed they were standing there to bid us a kind farewell.	Пастор и его мегера ожидали нас у ворот: надо думать, для того, чтобы сказать путешественникам последнее прости.
But the farewell was put in the unexpected form of a heavy bill, in which everything was charged, even to the very air we breathed in the pastoral house, infected as it was.	Но это "прости" неожиданно вылилось в форму чудовищного счета, согласно которому даже зачумленный воздух подлежал оплате.
This worthy couple were fleecing us just as a Swiss innkeeper might have done, and estimated their imperfect hospitality at the highest price.	Достойная чета общипала нас не хуже, чем это делают в отелях Швейцарии, и дорого оценила свое гостеприимство.
My uncle paid without a remark: a man who is starting for the centre of the earth need not be particular about a few rix dollars.	Дядюшка заплатил, не торгуясь. Пустившись в путешествие к центру Земли, не приходилось думать о каких-то лишних рейхсталерах.
This point being settled, Hans gave the signal, and we soon left Stapi behind us.	Когда с расчетами было покончено, Г анс дал сигнал к выступлению, и через несколько минут мы покинули Стапи.
CHAPTER XV. SNAEFELL AT LAST	15
Snaefell is 5,000 feet high.	Высота Снайфедльс равняется пяти тысячам футов.
Its double cone forms the limit of a trachytic belt which stands out distinctly in the mountain system of the island.	Вулкан замыкает своим двойным конусом трахитовую цепь, обособленную от горной системы острова.
From our starting point we could see the two peaks boldly projected against the dark grey sky; I could see an enormous cap of snow coming low down upon the giant's brow.	С того места, откуда мы отправились, нельзя было видеть на сером фоне неба силуэты двух остроконечных вершин. Я только заметил, что огромная снежная шапка нахлобучена на чело гиганта.
We walked in single file, headed by the hunter, who ascended by narrow tracks, where two could not have gone abreast.	Мы шли гуськом, предшествуемые охотником за гагарами; наш проводник вел нас по узким тропинкам, по которым два человека не могли идти рядом.
There was therefore no room for conversation.	Дорога была трудная, и мы вынуждены были шагать молча.

After we had passed the basaltic wall of the fiord of Stapi we passed over a vegetable fibrous peat bog, left from the ancient vegetation of this peninsula. The vast quantity of this unworked fuel would be sufficient to warm the whole population of Iceland for a century; this vast turbary measured in certain ravines had in many places a depth of seventy feet, and presented layers of carbonized remains of vegetation alternating with thinner layers of tufaceous pumice.	За базальтовой стеной фьорда Стапи начались торфяные болота, образовавшиеся из древних отложений растительного мира полуострова; такого горючего полезного ископаемого, как торф, хватило бы для отопления жилищ всего населения Исландии в продолжение целого столетия; этот огромный пласт торфа представляет собой чередование пластов разложившихся растительных остатков с прослойками пористого туфа, нередко достигает в толщу семидесяти футов, если судить по подъему поверхности от некоторых низин.
As a true nephew of the Professor Liedenbrock, and in spite of my dismal prospects, I could not help observing with interest the mineralogical curiosities which lay about me as in a vast museum, and I constructed for myself a complete geological account of Iceland.	Как истый племянник профессора Лиденброка, я, несмотря на свои страхи, с интересом наблюдал минералогические достопримечательности, представляемые этим огромным естественно-историческим кабинетом. Вместе с тем я восстанавливал в памяти всю геологическую историю Исландии.
This most curious island has evidently been projected from the bottom of the sea at a comparatively recent date.	Этот удивительный остров, очевидно, поднялся из водных пучин в относительно недавнее время.
Possibly, it may still be subject to gradual elevation.	Быть может, он и теперь все еще продолжает подниматься над уровнем океана?
If this is the case, its origin may well be attributed to subterranean fires.	Если это так, то его возникновение можно приписать только действию подземного огня.
Therefore, in this case, the theory of Sir Humphry Davy, Saknussemm's document, and my uncle's theories would all go off in smoke.	В таком случае теория Хемфри Дэви, документ Сакнуссема, утверждения моего дядюшки - все это разлеталось как дым.
This hypothesis led me to examine with more attention the appearance of the surface, and I soon arrived at a conclusion as to the nature of the forces which presided at its birth.	Космогоническая гипотеза заставила меня тщательно исследовать природу почвы, и я тотчас же представил себе все этапы возникновения этого острова.
Iceland, which is entirely devoid of alluvial soil, is wholly composed of volcanic tufa, that is to say, an agglomeration of porous rocks and stones.	Остров Исландия совершенно лишен осадочных пород и образовался исключительно из вулканических выбросов туфа, короче говоря, из хаотического скопления обломочных горных пород и рыхлых продуктов извержений, как то: вулканический песок, пепел и т.д.
Before the volcanoes broke out it consisted of trap rocks slowly upraised to the level of the sea by the action of central forces. The internal fires had not yet forced their way through.	В отдаленную геологическую эпоху остров представлял собою сплошной горный массив, медленно возникавший на поверхности океана под давлением сил, действующих внутри земного шара. Вулканов еще не существовало. Земля еще не извергала огонь из своих недр.
But at a later period a wide chasm formed diagonally from south-west to north-east, through which was gradually forced out the trachyte which was to form a mountain chain.	Но позже в земной коре образовались трещины, избороздившие остров по диагонали - с юго-запада на северо-восток, - через которые началось излияние трахитовой массы.

No violence accompanied this change; the matter thrown out was in vast quantities, and the liquid material oozing out from the abysses of the earth slowly spread in extensive plains or in hillocky masses.	Явление это не носило тогда бурного характера. Трещинные излияния имели свободный выход, и расплавленное вещество, исторгнутое из недр земного шара, спокойно растекалось в виде широких покровов или волнистых масс.
To this period belong the felspar, syenites, and porphyries.	В эту эпоху появились полевой шпат, сиенит и порфир.
But with the help of this outflow the thickness of the crust of the island increased materially, and therefore also its powers of resistance.	Но благодаря излияниям огненно-жидкой массы, ее охлаждению и затвердеванию на поверхности Земли, толща земной коры значительно увеличилась, а стало быть, возросла и сила сопротивляемости.
It may easily be conceived what vast quantities of elastic gases, what masses of molten matter accumulated beneath its solid surface whilst no exit was practicable after the cooling of the trachytic crust.	Итак, образование трахитового покрова не давало более никакого выхода расплавленной массе, скопившейся в недрах земного шара.
Therefore a time would come when the elastic and explosive forces of the imprisoned gases would upheave this ponderous cover and drive out for themselves openings through tall chimneys.	И вот настал момент, когда мощность механического давления газов стала столь значительной, что приподнялась тяжелая земная кора и на поверхности Земли стали возникать конусообразные возвышенности, в которых образовались трубообразные ходы.
Hence then the volcano would distend and lift up the crust, and then burst through a crater suddenly formed at the summit or thinnest part of the volcano.	Так, в связи с вздутиями земной коры, появились вулканы, и в вершинах вулканов образовались впадины, так называемые кратеры.
To the eruption succeeded other volcanic phenomena.	За явлениями трещинных излияний следовали явления вулканические.
Through the outlets now made first escaped the ejected basalt of which the plain we had just left presented such marvellous specimens.	Сперва, через вновь образовавшиеся выводные каналы, извергались базальтовые потоки, залегавшие в земной коре в самых причудливых формах, замечательные образцы которых встречались на нашем пути.
We were moving over grey rocks of dense and massive formation, which in cooling had formed into hexagonal prisms.	Мы ступали по скалам серого базальта, которые при охлаждении приняли форму призм с шестигранными основаниями.
Everywhere around us we saw truncated cones, formerly so many fiery mouths.	Вдали виднелись во множестве усеченные конусы, некогда бывшие жерлами огнедышащих гор.
After the exhaustion of the basalt, the volcano, the power of which grew by the extinction of the lesser craters, supplied an egress to lava, ashes, and scoriae, of which I could see lengthened screes streaming down the sides of the mountain like flowing hair.	Вслед за излияниями базальтового потока вулкан, активность которого вновь возросла за счет погасших кратеров, стал извергать потоки лавы, вулканического пепла и шлака; я своими глазами видел на его склонах эти следы извержений, напоминавшие взлохмаченные волосы на голове.

Such was the succession of phenomena which produced Iceland, all arising from the action of internal fire; and to suppose that the mass within did not still exist in a state of liquid incandescence was absurd; and nothing could surpass the absurdity of fancying that it was possible to reach the earth's centre.	Такова была последовательность явлений, образовавших Исландию. Все эти явления обязаны действию огненной материи внутри земного шара, и было безумием предполагать, что под внешней оболочкой отсутствуют вещества, постоянно находящиеся в состоянии кипения и плавления. И тем более безумием было предполагать, что можно достигнуть центра Земли.
So I felt a little comforted as we advanced to the assault of Snaefell.	Я несколько успокоился относительно исхода нашей экскурсии, пока мы взбирались на Снайфедльс.
The way was growing more and more arduous, the ascent steeper and steeper; the loose fragments of rock trembled beneath us, and the utmost care was needed to avoid dangerous falls.	Дорога шла в гору, камни выскальзывали из-под ног, и все труднее становилось идти; приходилось быть крайне внимательным, чтобы не упасть в бездну.
Hans went on as quietly as if he were on level ground; sometimes he disappeared altogether behind the huge blocks, then a shrill whistle would direct us on our way to him.	Ганс преспокойно шествовал впереди нас, словно шел по ровному месту; иной раз он исчезал за большими глыбами, и мы на мгновение теряли его из виду; тогда резким свистом он указывал направление, по которому мы должны были следовать за ним.
Sometimes he would halt, pick up a few bits of stone, build them up into a recognisable form, and thus made landmarks to guide us in our way back.	Зачастую он останавливался, подбирал обломки скал и располагал их в виде вех, по которым можно было, возвращаясь обратно, легко найти дорогу.
A very wise precaution in itself, but, as things turned out, quite useless.	Последующие события сделали такую предосторожность излишней.
Three hours' fatiguing march had only brought us to the base of the mountain.	За три часа утомительного пути мы дошли только до подножия вулкана.
There Hans bid us come to a halt, and a hasty breakfast was served out.	Ганс дал знак остановиться, и мы принялись за легкий завтрак.
My uncle swallowed two mouthfuls at a time to get on faster. But, whether he liked it or not, this was a rest as well as a breakfast hour and he had to wait till it pleased our guide to move on, which came to pass in an hour.	Дядюшка глотал по два куска зараз, чтобы поскорее отправиться дальше; но эта остановка была предназначена также и для отдыха, и ему приходилось подчиниться проводнику, который только через час подал знак трогаться в путь.
The three Icelanders, just as taciturn as their comrade the hunter, never spoke, and ate their breakfasts in silence.	Три исландца, охотники за гагарами, столь же молчаливые, как и их товарищ, не произносили ни слова и ели умеренно.
We were now beginning to scale the steep sides of Snaefell.	Мы начинали уже подыматься по склонам Снайфедльс.
Its snowy summit, by an optical illusion not unfrequent in mountains, seemed close to us, and yet how many weary hours it took to reach it!	Его снежная вершина, вследствие оптического обмана, обычного в горах, казалось, была очень близка от нас, а сколько часов прошло еще, пока мы добрались до нее! И с какими трудностями?

The stones, adhering by no soil or fibrous roots of vegetation, rolled away from under our feet, and rushed down the precipice below with the swiftness of an avalanche.	Камни выскальзывали у нас из-под ног и скатывались в равнину со скоростью лавин.
At some places the flanks of the mountain formed an angle with the horizon of at least 36 degrees; it was impossible to climb them, and these stony cliffs had to be tacked round, not without great difficulty. Then we helped each other with our sticks.	В некоторых местах угол наклона по отношению к горизонтальной поверхности составлял тридцать шесть градусов; было невозможно карабкаться вверх, и приходилось не без труда обходить огромные глыбы; при этом мы палками помогали друг другу.
I must admit that my uncle kept as close to me as he could; he never lost sight of me, and in many straits his arm furnished me with a powerful support.	Дядюшка старался держаться как можно ближе ко мне; он не терял меня из виду, а иногда и помогал мне.
He himself seemed to possess an instinct for equilibrium, for he never stumbled.	Что касается самого дядюшки, у него, вероятно, было врожденное чувство равновесия, потому что ею не бросало из стороны в сторону и он не спотыкался на ходу.
The Icelanders, though burdened with our loads, climbed with the agility of mountaineers.	Исландцы, хотя и нагруженные багажом, взбирались с ловкостью горцев.
To judge by the distant appearance of the summit of Snaefell, it would have seemed too steep to ascend on our side.	Глядя на вершину Снайфедльс, я считал невозможным добраться до нее по такой крутизне.
Fortunately, after an hour of fatigue and athletic exercises, in the midst of the vast surface of snow presented by the hollow between the two peaks, a kind of staircase appeared unexpectedly which greatly facilitated our ascent.	К счастью, после целого часа мучительного пути перед нами неожиданно оказалась своеобразная лестница, возникшая среди снежной пелены, окутавшей вершину вулкана. Эта природная лестница значительно облегчила наше восхождение.
It was formed by one of those torrents of stones flung up by the eruptions, called 'sting' by the Icelanders.	Она образовалась из камней, выброшенных при извержении.
If this torrent had not been arrested in its fall by the formation of the sides of the mountain, it would have gone on to the sea and formed more islands.	Если бы эти камни при своем падении не были задержаны отвесным утесом, они скатились бы в море и образовали бы новые острова.
Such as it was, it did us good service.	Во всяком случае, импровизированная лестница сильно помогла нам.
The steepness increased, but these stone steps allowed us to rise with facility, and even with such rapidity that, having rested for a moment while my companions continued their ascent, I perceived them already reduced by distance to microscopic dimensions.	Крутизна склонов все возрастала, но каменные ступени облегчали и ускоряли наше восхождение на гору настолько, что стоило мне на минуту отстать от своих спутников, как их фигурки, мелькавшие вдалеке, казались совсем крошечными.
At seven we had ascended the two thousand steps of this grand staircase, and we had attained a bulge in the mountain, a kind of bed on which rested the cone proper of the crater.	К сеян часам вечера, преодолев две тысячи ступеней, мы оказались на выступе горы, служившем как бы основанием для самого конуса кратера.
Three thousand two hundred feet below us stretched the sea.	Море расстилалось перед нами на глубине трех тысяч двухсот футов.

We had passed the limit of perpetual snow, which, on account of the moisture of the climate, is at a greater elevation in Iceland than the high latitude would give reason to suppose.	Мы перешли границу вечных снегов, которая в Исландии вследствие сырости климата не очень высока.
The cold was excessively keen.	Было холодно.
The wind was blowing violently.	Дул сильный ветер.
I was exhausted.	Я чувствовал себя совершенно измученным.
The Professor saw that my limbs were refusing to perform their office, and in spite of his impatience he decided on stopping.	Профессор, убедясь, что мои ноги отказываются служить, решил сделать привал, несмотря на все свое нетерпение.
He therefore spoke to the hunter, who shook his head, saying:	Он дал знак охотнику, но тот покачал головой, сказав:
"Ofvanf?r."	- Ofvanfor!
"It seems we must go higher," said my uncle.	- Отказывается, - сказал дядюшка, - надо подниматься еще выше.
Then he asked Hans for his reason.	Потом ом спросил у Ганса причину такого ответа.
"Mistour," replied the guide.	- Mistour, - ответил наш проводник.
"Ja Mistour," said one of the Icelanders in a tone of alarm.	- Ja, mistour, - повторил один из исландцев явно испуганным голосом.
"What does that word mean?" I asked uneasily.	- Что означает это слово? - спросил я тревожно.
"Look!" said my uncle.	- Взгляни! - сказал дядюшка.
I looked down upon the plain.	Я бросил взгляд вниз.
An immense column of pulverized pumice, sand and dust was rising with a whirling circular motion like a waterspout; the wind was lashing it on to that side of Snaefell where we were holding on; this dense veil, hung across the sun, threw a deep shadow over the mountain.	Огромный столб измельченных горных пород, песка и пыли поднимался, кружась, подобно смерчу; ветер относил его в ту сторону Снайфедльс, где находились мы. Темной завесой нависал этот гигантский столб пыли, застилая собою солнце и отбрасывая свою тень на гору.
If that huge revolving pillar sloped down, it would involve us in its whirling eddies.	Обрушься этот смерч на нас, и мы неизбежно были бы сплетены с лица земли бешеным вихрем.
This phenomenon, which is not unfrequent when the wind blows from the glaciers, is called in Icelandic 'mistour.'	Это явление, которое наблюдается довольно часто, когда ветер дует с ледников, называется по-исландски "mistour".
"Hastigt! hastigt!" cried our guide.	- Hastigt, hastigt! - кричал наш проводник.
Without knowing Danish I understood at once that we must follow Hans at the top of our speed.	Хотя я и не знал датского языка, я все же сразу понял, что нам надо следовать за Гансом, и как можно скорее.
He began to circle round the cone of the crater, but in a diagonal direction so as to facilitate our progress.	А между тем Ганс уже огибал конус кратера, но наискось.
Presently the dust storm fell upon the mountain, which quivered under the shock; the loose stones, caught with the irresistible blasts of wind, flew about in a perfect hail as in an eruption.	Вскоре смерч обрушился на гору, которая задрожала под тяжестью его удара; камни, подхваченные вихрем, сыпались, как при извержении вулкана, подобно дождю.

Happily we were on the opposite side, and sheltered from all harm.	К счастью, мы находились уже по другую сторону горы и были благодаря этому в безопасности.
But for the precaution of our guide, our mangled bodies, torn and pounded into fragments, would have been carried afar like the ruins hurled along by some unknown meteor.	Если бы не предусмотрительность проводника, наши растерзанные и обращенные в прах тела были бы сброшены вниз, как обломки какого-нибудь метеора.
Yet Hans did not think it prudent to spend the night upon the sides of the cone.	Ганс считал, однако, неблагоразумным провести ночь на внешнем склоне горы.
We continued our zigzag climb.	Мы продолжали восхождение зигзагами.
The fifteen hundred remaining feet took us five hours to clear; the circuitous route, the diagonal and the counter marches, must have measured at least three leagues.	Тысяча пятьсот футов, которые нам еще оставалось преодолеть, отняли у нас почти пять часов; на обходы и зигзаги приходилось лишних по крайней мере три лье.
I could stand it no longer. I was yielding to the effects of hunger and cold.	У меня больше не было сил; я изнемогал от стужи и голода.
The rarefied air scarcely gave play to the action of my lungs.	Воздуха, уже порядочно разреженного, не хватало для работы моих легких.
At last, at eleven in the sunlight night, the summit of Snaefell was reached, and before going in for shelter into the crater I had time to observe the midnight sun, at his lowest point, gilding with his pale rays the island that slept at my feet.	Наконец, в одиннадцать часов вечера, в глубокой темноте, мы достигали вершины Снайфедльс, и, пределе чем укрыться во внутренности кратера, я успел взглянуть на "полуночное солнце" в низшей точке его стояния, откуда оно бросало свои бледные лучи на дремлющий у моих ног остров.
CHAPTER XVI. BOLDLY DOWN THE CRATER	16
Supper was rapidly devoured, and the little company housed themselves as best they could.	Ужин был быстро съеден, и маленький отряд устроился на ночлег как мог лучше.
The bed was hard, the shelter not very substantial, and our position an anxious one, at five thousand feet above the sea level.	Ложе было жесткое, крыша малонадежная, в общем положение не из веселых. Мы находились на высоте пяти тысяч футов над уровнем моря.
Yet I slept particularly well; it was one of the best nights I had ever had, and I did not even dream.	Однако мой сон в эту ночь был особенно спокоен; так хорошо мне не приходилось уже давно спать. Я даже не видел снов.
Next morning we awoke half frozen by the sharp keen air, but with the light of a splendid sun.	На другое утро мы проснулись полузамерзшими; было очень холодно, хотя солнце светило чрезвычайно ярко.
I rose from my granite bed and went out to enjoy the magnificent spectacle that lay unrolled before me.	Я встал с своего каменистого ложа, чтобы насладиться великолепным зрелищем, открывавшимся перед моими глазами.
I stood on the very summit of the southernmost of Snaefell's peaks.	Я находился на вершине южного конуса Снайфедльс.
The range of the eye extended over the whole island.	Мой взор охватывал с этой выси большую часть острова.
By an optical law which obtains at all great heights, the shores seemed raised and the centre depressed.	Благодаря обычному оптическому обману при наблюдении с большой высоты берега острова как будто приподнимались, а центральная его часть как бы западала.

It seemed as if one of Helbesmer's raised maps lay at my feet.	Можно сказать, что у моих ног лежала топографическая карта Хельбесмера.
I could see deep valleys intersecting each other in every direction, precipices like low walls, lakes reduced to ponds, rivers abbreviated into streams.	Передо мною расстилались долины, пересекавшие во всех направлениях остров, пропасти казались колодцами, озера - прудами, реки - ручейками.
On my right were numberless glaciers and innumerable peaks, some plumed with feathery clouds of smoke.	Направо от меня тянулись бесчисленные ледники и высились горные пики; над некоторыми из них вздымались легкие клубы дыма.
The undulating surface of these endless mountains, crested with sheets of snow, reminded one of a stormy sea.	Волнообразные очертания этих бесконечных горных кряжей, покрытых вечными снегами, словно гребни волн пеной, напоминали мне море во время бури.
If I looked westward, there the ocean lay spread out in all its magnificence, like a mere continuation of those flock-like summits.	А на западе, как бы являясь продолжением этих вспененных гребней, величественно раскинулся океан.
The eye could hardly tell where the snowy ridges ended and the foaming waves began.	Глаз едва различал границу между землей и морем.
I was thus steeped in the marvellous ecstasy which all high summits develop in the mind; and now without giddiness, for I was beginning to be accustomed to these sublime aspects of nature.	Я весь отдался восторженному чувству, которое испытываешь обычно на больших высотах, и на этот раз я не страдал от головокружения, потому что уже освоился с высоким наслаждением смотреть на Землю с высоты.
My dazzled eyes were bathed in the bright flood of the solar rays. I was forgetting where and who I was, to live the life of elves and sylphs, the fanciful creation of Scandinavian superstitions.	Я забыл о том, кто я и где я! Я жил жизнью эльфов и сильфов, легендарных обитателей скандинавской мифологии. Мои ослепленные взоры тонули в прозрачном свете солнечных лучей.
I felt intoxicated with the sublime pleasure of lofty elevations without thinking of the profound abysses into which I was shortly to be plunged.	Упиваясь этим очарованием высоты, я не думал о бездне, в которую вскоре должна была ввергнуть меня судьба.
But I was brought back to the realities of things by the arrival of Hans and the Professor, who joined me on the summit.	Но появление профессора и Ганса, отыскавших меня на вершине горного пика, вернуло меня к действительности.
My uncle pointed out to me in the far west a light steam or mist, a semblance of land, which bounded the distant horizon of waters.	Дядюшка, обратясь лицом к западу, указал мае на подернутые дымкой туманные очертания Земли, выступавшие над морем.
"Greenland!" said he.	- Гренландия, - сказал он.
"Greenland?" I cried.	- Гренландия? - воскликнул я.
"Yes; we are only thirty-five leagues from it; and during thaws the white bears, borne by the ice fields from the north, are carried even into Iceland.	- Да, мы всего на расстоянии тридцати пяти лье от нее. Во время оттепели белые медведи добираются до Исландии на льдинах, течением уносимых с севера.
But never mind that.	Но это неважно!
Here we are at the top of Snaefell and here are two peaks, one north and one south.	Мы теперь на вершине Снайфедльс; вот его два пика - южный и северный.
Hans will tell us the name of that on which we are now standing."	Ганс скажет нам, как по-исландски называется тот, на котором мы сейчас стоим.

The question being put, Hans replied:	Охотник ответил:
"Scartaris."	- Scartaris.
My uncle shot a triumphant glance at me.	Дядюшка взглянул на меня с торжествующим видом.
"Now for the crater!" he cried.	- К кратеру! - сказал он.
The crater of Snaefell resembled an inverted cone, the opening of which might be half a league in diameter.	Кратер Снайфедльс представлял собою опрокинутый конус, жерло которого имеет около полулье в диаметре.
Its depth appeared to be about two thousand feet.	Г лубину же его я определил приблизительно в две тысячи футов.
Imagine the aspect of such a reservoir, brim full and running over with liquid fire amid the rolling thunder.	Можно себе вообразить, что творилось бы в таком резервуаре взрывчатых веществ, если бы вулкан вздумал метать свои громы и молнии.
The bottom of the funnel was about 250 feet in circuit, so that the gentle slope allowed its lower brim to be reached without much difficulty.	Воронка вряд ли была шире пятисот футов в окружности, и по ее довольно отлогим склонам легко можно было спуститься до самого дна кратера.
Involuntarily I compared the whole crater to an enormous erected mortar, and the comparison put me in a terrible fright.	Я невольно сравнил кратер с жерлом огромной пушки, и это сравнение меня напугало.
"What madness," I thought, "to go down into a mortar, perhaps a loaded mortar, to be shot up into the air at a moment's notice!"	"Взобраться в жерло пушки, которая, возможно, заряжена и каждую минуту может выстрелить, настоящее безумие!" - подумал я.
But I did not try to back out of it.	Но отступать было уже невозможно.
Hans with perfect coolness resumed the lead, and I followed him without a word.	Г анс с равнодушным видом шагал во главе нашего отряда. Я молча следовал за ним.
In order to facilitate the descent, Hans wound his way down the cone by a spiral path.	Чтобы облегчить спуск, Ганс описывал внутри кратера большие эллипсы.
Our route lay amidst eruptive rocks, some of which, shaken out of their loosened beds, rushed bounding down the abyss, and in their fall awoke echoes remarkable for their loud and well-defined sharpness.	Приходилось идти среди вулканических "висячих" залежей, которые, случалось, обрывались при малейшем сотрясении и скатывались на дно пропасти.
In certain parts of the cone there were glaciers.	Гулкое эхо сопровождало их падение.
Here Hans advanced only with extreme precaution, sounding his way with his iron-pointed pole, to discover any crevasses in it.	На пути встречались внутренние ледники; тогда Гаке шел с особой осторожностью, ощупывая почву палкой с железным наконечником, чтобы узнать, нет ли где расщелин.
At particularly dubious passages we were obliged to connect ourselves with each other by a long cord, in order that any man who missed his footing might be held up by his companions.	В сомнительных местах мы связывались между собой длинной веревкой, чтобы тот, у кого нога начинала скользить, мог опереться да спутников.
This solid formation was prudent, but did not remove all danger.	Предосторожность эта была необходима, но она не исключала опасности.

Yet, notwithstanding the difficulties of the descent, down steeps unknown to the guide, the journey was accomplished without accidents, except the loss of a coil of rope, which escaped from the hands of an Icelander, and took the shortest way to the bottom of the abyss.	Между тем, несмотря на трудности, непредвиденные нашим проводником, спуск шел благополучно, если не считать утери связки веревок, выпавшей из рук одного из исландцев и скатившейся кратчайшим путем в пропасть.
At mid-day we arrived.	В полдень мы оказались на дне кратера.
I raised my head and saw straight above me the upper aperture of the cone, framing a bit of sky of very small circumference, but almost perfectly round.	Я взглянул вверх и через жерло конуса, как через объектив аппарата, увидел клочок неба.
Just upon the edge appeared the snowy peak of Saris, standing out sharp and clear against endless space.	Лишь в одном месте глаз различал пик Скартариса, уходящий в бесконечность.
At the bottom of the crater were three chimneys, through which, in its eruptions, Snaefell had driven forth fire and lava from its central furnace.	На дне кратера находились три трубы, через которые во время вулканических извержений вулкана Снайфедльс центральный очаг извергал лаву и пары.
Each of these chimneys was a hundred feet in diameter.	Каждое из этих отверстий в диаметре достигало приблизительно ста футов.
They gaped before us right in our path.	Их зияющие пасти разверзались у ваших ног.
I had not the courage to look down either of them.	У меня не хватало духа взглянуть внутрь их.
But Professor Liedenbrock had hastily surveyed all three; he was panting, running from one to the other, gesticulating, and uttering incoherent expressions.	Профессор Лиденброк быстро исследовал расположение отверстий; он задыхался, бегал от одного отверстия к другому, размахивал руками и выкрикивал какие-то непонятные слова.
Hans and his comrades, seated upon loose lava rocks, looked at him with as much wonder as they knew how to express, and perhaps taking him for an escaped lunatic.	Ганс и его товарищи, сидя на обломке лавы, посматривали на него; они, видимо, принимали, его за сумасшедшего.
Suddenly my uncle uttered a cry.	Вдруг дядюшка диво крикнул.
I thought his foot must have slipped and that he had fallen down one of the holes.	Я подумал, что он оступился и падает в зев бездны.
But, no; I saw him, with arms outstretched and legs straddling wide apart, erect before a granite rock that stood in the centre of the crater, just like a pedestal made ready to receive a statue of Pluto.	Но нет? Он стоял, раскинув руки, расставив ноги, перед гранитной скалой, возвышавшейся в самой середине кратера, подобно грандиозному пьедесталу для статуи Плутона.
He stood like a man stupefied, but the stupefaction soon gave way to delirious rapture.	Во всей позе дядюшки чувствовалось, что он до крайности изумлен, но изумление его сменилось вскоре безумной радостью.
"Axel, Axel," he cried. "Come, come!"	- Аксель, Аксель! - кричал он. - Иди сюда, иди!
I ran.	Я поспешил к нему.
Hans and the Icelanders never stirred.	Ганс и исландцы не тронулись с места.
"Look!" cried the Professor.	- Взгляни, - сказал профессор.

And, sharing his astonishment, but I think not his joy, I read on the western face of the block, in Runic characters, half mouldered away with lapse of ages, this thrice-accursed name: [At this point a Runic text appears]	И с тем же изумлением, если не с радостью, я прочел на скале, со стороны, обращенной к западу, начертанное руническими письменами, полустертыми от времени, тысячу раз проклятое имя.
"Arne Saknussemm!" replied my uncle. "Do you yet doubt?"	- Арне Сакнуссем! - воскликнул дядюшка. -Неужели ты и теперь еще будешь сомневаться?
I made no answer; and I returned in silence to my lava seat in a state of utter speechless consternation.	Я ничего не ответил и пошел, в смущении, обратно к своей скамье из отложений лавы.
Here was crushing evidence.	Очевидность сразила меня.
How long I remained plunged in agonizing reflections I cannot tell; all that I know is, that on raising my head again, I saw only my uncle and Hans at the bottom of the crater.	Сколько времени я предавался размышлениям, не помню. Знаю только, что когда я поднял голову, то увидал на дне кратера только лишь дядюшку и Ганса.
The Icelanders had been dismissed, and they were now descending the outer slopes of Snaefell to return to Stapi.	Исландцы были отпущены и теперь спускались уже по наружным склонам Снайфедльс, возвращаясь в Стапи.
Hans slept peaceably at the foot of a rock, in a lava bed, where he had found a suitable couch for himself; but my uncle was pacing around the bottom of the crater like a wild beast in a cage.	Г анс безмятежно спал у подножья скалы, в желобе застывшей лавы, где он устроил себе импровизированное ложе; дядюшка метался внутри кратера, как дикий зверь в волчьей яме.
I had neither the wish nor the strength to rise, and following the guide's example I went off into an unhappy slumber, fancying I could hear ominous noises or feel tremblings within the recesses of the mountain.	У меня не было ни сил, не желания встать; и, следуя примеру проводника, я погрузился в мучительную дремоту, боясь услышать подземный гул или почувствовать сотрясение в недрах вулкана.
Thus the first night in the crater passed away.	Так прошла первая ночь внутри кратера.
The next morning, a grey, heavy, cloudy sky seemed to droop over the summit of the cone.	На следующее утро серое, затянутое свинцовыми тучами небо нависло над кратером.
I did not know this first from the appearances of nature, but I found it out by my uncle's impetuous wrath.	Поразила меня не столько полная темнота, сколько бешеный гнев дядюшки.
I soon found out the cause, and hope dawned again in my heart.	Я понял причину его ярости, и у меня мелькнула смутная надежда.
For this reason.	И вот почему.
Of the three ways open before us, one had been taken by Saknussemm.	Из трех дорог, открывавшихся перед нами, Сакнуссем избрал один путь.
The indications of the learned Icelander hinted at in the cryptogram, pointed to this fact that the shadow of Scartaris came to touch that particular way during the latter days of the month of June.	По словам ученого исландца, этот путь можно было узнать по признаку, указанному в шифре, а именно, что тень Скартариса касается края кратера в последние дни июня месяца.
That sharp peak might hence be considered as the gnomon of a vast sun dial, the shadow projected from which on a certain day would point out the road to the centre of the earth.	Действительно, этот пик можно было уподобить стрелке гигантских солнечных часов, которая в известный день, отбрасывая свою тень на кратер, указывает путь к центру Земли.
Now, no sun no shadow, and therefore no guide.	Вот почему, если не выглянет солнце, не будет и тени. А следовательно, и нужного указания!

Here was June 25.	Было уже 25 июня.
If the sun was clouded for six days we must postpone our visit till next year.	Стоило тучам покрыть небо на шесть дней, и нам пришлось бы отложить изыскания до следующего года.
My limited powers of description would fail, were I to attempt a picture of the Professor's angry impatience.	Я отказываюсь описать бессильный гнев профессора Лиденброка.
The day wore on, and no shadow came to lay itself along the bottom of the crater. Hans did not move from the spot he had selected; yet he must be asking himself what were we waiting for, if he asked himself anything at all.	День прошел, но никакая тень не легла на дно кратера; Тане не трогался с места, хотя его должно было удивлять, чего же мы ждем, если только он вообще был способен удивляться!
My uncle spoke not a word to me.	Дядюшка не удостаивал меня ни единым словом.
His gaze, ever directed upwards, was lost in the grey and misty space beyond.	Его взоры, неизменно обращенные к небу, терялись в серой, туманной дали.
On the 26th nothing yet.	26 июня - и никаких изменений!
Rain mingled with snow was falling all day long.	Целый день шел мокрый снег.
Hans built a hut of pieces of lava.	Ганс соорудил шалаш из обломков лавы.
I felt a malicious pleasure in watching the thousand rills and cascades that came tumbling down the sides of the cone, and the deafening continuous din awaked by every stone against which they bounded.	Я несколько развлекался, следя за тысячами импровизированных каскадов, образовавшихся на склонах кратера и с диким ревом разбивавшихся о каждый встречный камень.
My uncle's rage knew no bounds.	Дядюшка уже больше не сдерживался.
It was enough to irritate a meeker man than he; for it was foundering almost within the port.	Даже более терпеливый человек при таких обстоятельствах вышел бы из себя: ведь это значило потерпеть крушение у самой гавани!
But Heaven never sends unmixed grief, and for Professor Liedenbrock there was a satisfaction in store proportioned to his desperate anxieties.	Но, по милости неба, за великими огорчениями следуют и великие радости, и профессор Лиденброк получил удовлетворение, способное заслонить испытанное им отчаяние.
The next day the sky was again overcast; but on the 29th of June, the last day but one of the month, with the change of the moon came a change of weather.	На следующий день небо было все еще затянуто тучами, но в воскресенье, 28 июня, в предпоследний день месяца, смена луны вызвала и перемену погоды.
The sun poured a flood of light down the crater.	Солнце заливало кратер потоками света.
Every hillock, every rock and stone, every projecting surface, had its share of the beaming torrent, and threw its shadow on the ground.	Каждый пригорок, каждая скала, каждый камень, каждая кочка получала свою долю солнечных лучей и тут же отбрасывала свою тень на землю.
Amongst them all, Scartaris laid down his sharp-pointed angular shadow which began to move slowly in the opposite direction to that of the radiant orb.	Тень Скартариса вырисовывалась вдали своим острым ребром и неприметно следовала за лучезарным светилом.
My uncle turned too, and followed it.	Дядюшка следовал по ее стопам.

At noon, being at its least extent, it came and softly fell upon the edge of the middle chimney.	В полдень, когда предметы отбрасывают самую короткую тень, знаменательная тень Скартариса слегка коснулась края среднего отверстия в кратере.
"There it is! there it is!" shouted the Professor. "Now for the centre of the globe!" he added in Danish.	- Тут! - вскричал профессор. - Тут пролегает путь к центру земного шара! - прибавил он по-датски.
I looked at Hans, to hear what he would say.	Я посмотрел на Ганса.
"For?t!" was his tranquil answer.	- Forut! - спокойно сказал проводник.
"Forward!" replied my uncle.	- Вперед! - повторил дядя.
It was thirteen minutes past one.	Было один час тридцать минут пополудни.
CHAPTER XVII. VERTICAL DESCENT	17
Now began our real journey.	Теперь только начиналось настоящее путешествие.
Hitherto our toil had overcome all difficulties, now difficulties would spring up at every step.	До сих пор трудности следовали одна за другой; теперь они должны были в буквальном смысле слова вырастать у нас под ногами.
I had not yet ventured to look down the bottomless pit into which I was about to take a plunge.	Я не заглядывал еще в этот бездонный колодец, в который мне предстояло спуститься.
The supreme hour had come.	Теперь настал этот момент.
I might now either share in the enterprise or refuse to move forward.	Я мог еще или принять участие в рискованном предприятии, или отказаться попытать счастье.
But I was ashamed to recoil in the presence of the hunter.	Но мне было стыдно отступать перед нашим проводником.
Hans accepted the enterprise with such calmness, such indifference, such perfect disregard of any possible danger that I blushed at the idea of being less brave than he.	Ганс так охотно соглашался участвовать в этом романтическом приключении; он был так хладнокровен, так мало думал об опасностях, что я устыдился оказаться менее храбрым, чем он.
If I had been alone I might have once more tried the effect of argument; but in the presence of the guide I held my peace; my heart flew back to my sweet Virlandaise, and I approached the central chimney.	Не будь его, у меня нашлось бы множество веских доводов, но в присутствии проводника я не стал возражать; тут я вспомнил прелестную фирландку и шагнул ближе к центральному отверстию в кратере.
I have already mentioned that it was a hundred feet in diameter, and three hundred feet round.	Как я уже сказал, оно имело сто футов в диаметре, или триста футов в окружности.
I bent over a projecting rock and gazed down.	Я нагнулся над одной из скал и взглянул вниз.
My hair stood on end with terror.	Волосы встали у меня дыбом.
The bewildering feeling of vacuity laid hold upon me.	Ощущение пустоты овладело всем моим существом.
I felt my centre of gravity shifting its place, and giddiness mounting into my brain like drunkenness.	Я почувствовал, что центр тяжести во мне переместился, голова закружилась, точно у пьяницы.
There is nothing more treacherous than this attraction down deep abysses.	Нет ничего притягательнее бездны.

I was just about to drop down, when a hand laid hold of me.	Я готов был упасть. Чья-то рука удержала меня.
It was that of Hans.	То был Ганс.
I suppose I had not taken as many lessons on gulf exploration as I ought to have done in the Frelsers Kirk at Copenhagen.	Положительно, мне следовало взять еще несколько "уроков по головокружению", вроде тех, что я брал в копенгагенском храме Спасителя.
But, however short was my examination of this well, I had taken some account of its conformation.	Хотя я только мельком заглянул в колодец, все же успел разглядеть его строение.
Its almost perpendicular walls were bristling with innumerable projections which would facilitate the descent.	Внутренние, почти отвесные, стены колодца представляли собою ряд выступов, которые должны были облегчать схождение в пропасть.
But if there was no want of steps, still there was no rail.	Но если и была лестница, то перила отсутствовали.
A rope fastened to the edge of the aperture might have helped us down. But how were we to unfasten it, when arrived at the other end?	Веревка, прикрепленная у края отверстия, могла бы послужить нам надежной опорой, но как же отвязать ее, когда мы совершим прыжок в бездну?
My uncle employed a very simple expedient to obviate this difficulty.	Однако существовало простое средство, которое и применил дядюшка.
He uncoiled a cord of the thickness of a finger, and four hundred feet long; first he dropped half of it down, then he passed it round a lava block that projected conveniently, and threw the other half down the chimney.	Он взял веревку толщиной в дюйм и длиной в четыреста футов, перекинул ее через проем в выступе лавы у самого края отверстия и спустил оба ее конца вниз.
Each of us could then descend by holding with the hand both halves of the rope, which would not be able to unroll itself from its hold; when two hundred feet down, it would be easy to get possession of the whole of the rope by letting one end go and pulling down by the other.	Таким образом каждый из нас, держа в руках оба конца веревки, получал некоторую опору и мог легче спускаться в бездонные бездны; спустившись на двести футов, было совсем нетрудно стянуть вниз веревку, выпустив из рук один ее конец.
Then the exercise would go on again ad infinitum.	Этот прием можно было повторять ad infinitum [ До бесконечности (лат.).].
"Now," said my uncle, after having completed these preparations, "now let us look to our loads. I will divide them into three lots; each of us will strap one upon his back. I mean only fragile articles."	- Теперь займемся багажом, - сказал дядюшка, когда все приготовления были закончены, -разделим его на три тюка, и каждый из нас привяжет на спину по одному тюку; я говорю только о хрупких предметах.
Of course, we were not included under that head.	Очевидно, отважный профессор не относил нас к числу последних.
"Hans," said he, "will take charge of the tools and a portion of the provisions; you, Axel, will take another third of the provisions, and the arms; and I will take the rest of the provisions and the delicate instruments."	- Г анс, - продолжал он, - возьмет инструменты и часть съестных припасов; ты, Аксель, вторую треть съестных припасов и оружие; я - остаток провизии и приборы.
"But," said I, "the clothes, and that mass of ladders and ropes, what is to become of them?"	- Но кто же, - сказал я, - спустит вниз одежду, лестницу и кучу веревок?
"They will go down by themselves."	- Они спустятся сами.

"How so?" I asked.	- Как так? - спросил я.
"You will see presently."	- Сейчас увидишь.
My uncle was always willing to employ magnificent resources.	И дядюшка, недолго думая, горячо принялся за дело.
Obeying orders, Hans tied all the non-fragile articles in one bundle, corded them firmly, and sent them bodily down the gulf before us.	По его приказу Ганс собрал в один тюк все мягкие вещи и, крепко связав его, без дальнейших церемоний сбросил в пропасть.
I listened to the dull thuds of the descending bale.	Я услыхал, как наш багаж с гулким свистом, рассекая воздух, летел вниз.
My uncle, leaning over the abyss, followed the descent of the luggage with a satisfied nod, and only rose erect when he had quite lost sight of it.	Дядюшка, нагнувшись над бездной, следил довольным взглядом за путешествием своих вещей, пока не потерял их из виду.
"Very well, now it is our turn."	- Хорошо, - сказал он. - А теперь очередь за нами!
Now I ask any sensible man if it was possible to hear those words without a shudder.	Я спрашиваю любого здравомыслящего человека: возможно ли слушать такие слова без содрогания?
The Professor fastened his package of instruments upon his shoulders; Hans took the tools; I took the arms: and the descent commenced in the following order; Hans, my uncle, and myself.	Профессор взвалил себе на спину тюк с приборами, Гане - с утварью, я - с оружием. Мы спускались в следующем порядке: впереди шел Ганс, за ним дядюшка и, наконец, я.
It was effected in profound silence, broken only by the descent of loosened stones down the dark gulf.	Схождение совершалось в полном молчании, нарушаемом лишь падением камней, которые, оторвавшись от скал, с грохотом скатывались в пропасть.
I dropped as it were, frantically clutching the double cord with one hand and buttressing myself from the wall with the other by means of my stick.	Я сползал, судорожно ухватясь одной рукой за двойную веревку, а другой опираясь на палку.
One idea overpowered me almost, fear lest the rock should give way from which I was hanging.	Единственной моей мыслью было: как бы не потерять точку опоры!
This cord seemed a fragile thing for three persons to be suspended from.	Веревка казалась мне слишком тонкой для того, чтобы выдержать трех человек.
I made as little use of it as possible, performing wonderful feats of equilibrium upon the lava projections which my foot seemed to catch hold of like a hand.	Поэтому я пользовался ею по возможности меньше, показывая чудеса эквилибристики на выступах лавы, которые я отыскивал, нащупывая ногой.
When one of these slippery steps shook under the heavier form of Hans, he said in his tranquil voice:	И когда такая скользкая ступень попадалась под ноги Гансу, он хладнокровно говорил:
"Gif akt!"	- Gif akt!
"Attention!" repeated my uncle.	- Осторожно! - повторял дядюшка.
In half an hour we were standing upon the surface of a rock jammed in across the chimney from one side to the other.	Через полчаса мы добрались до скалы, прочно укрепившейся в стене пропасти.

Hans pulled the rope by one of its ends, the other rose in the air; after passing the higher rock it came down again, bringing with it a rather dangerous shower of bits of stone and lava.	Ганс потянул веревку за один конец; другой конец взвился в воздух; соскользнув со скалы, через которую веревка была перекинута, конец ее упал у наших ног, увлекая за собой камни и куски лавы, сыпавшиеся подобно дождю, или, лучше сказать, подобно убийственному граду.
Leaning over the edge of our narrow standing ground, I observed that the bottom of the hole was still invisible.	Нагнувшись над краем узкой площадки, я убедился, что дна пропасти еще не видно.
The same manoeuvre was repeated with the cord, and half an hour after we had descended another two hundred feet.	Мы снова пустили в ход веревку и через полчаса оказались еще на двести футов ближе к цели.
I don't suppose the maddest geologist under such circumstances would have studied the nature of the rocks that we were passing.	Я не знаю, до какой степени должно доходить сумасшествие геолога, который пытается во время такого спуска изучать природу окружающих его геологических напластований?
I am sure I did trouble my head about them. Pliocene, miocene, eocene, cretaceous, jurassic, triassic, permian, carboniferous, devonian, silurian, or primitive was all one to me.	Что касается меня, я мало интересовался строением земной коры; какое мне было дело до того, что представляют собою все эти плиоценовые, миоценовые, эоценовые, меловые, юрские, триасовые, пермские, каменноугольные, девонские, силурийские или первичные геологические напластования?
But the Professor, no doubt, was pursuing his observations or taking notes, for in one of our halts he said to me:	Но профессор, по-видимому, вел наблюдения и делал заметки, так как во время одной остановки он сказал мне:
"The farther I go the more confidence I feel.	- Чем дальше я иду, тем больше крепнет моя уверенность.
The order of these volcanic formations affords the strongest confirmation to the theories of Davy.	Строение вулканических пород вполне подтверждает теорию Дэви.
We are now among the primitive rocks, upon which the chemical operations took place which are produced by the contact of elementary bases of metals with water.	Мы находимся в первичных слоях, перед нами порода, в которой произошел химический процесс разложения металлов, раскалившихся и воспламенившихся при соприкосновении с воздухом и водой.
I repudiate the notion of central heat altogether.	Я безусловно отвергаю теорию центрального огня.
We shall see further proof of that very soon."	Впрочем, мы еще увидим это!
No variation, always the same conclusion.	Все то же заключение!
Of course, I was not inclined to argue.	Понятно, что я не имел никакой охоты спорить.
My silence was taken for consent and the descent went on.	Мое молчание было принято за согласие, и нисхождение возобновилось.
Another three hours, and I saw no bottom to the chimney yet.	После трех часов пути я все же не мог разглядеть дна пропасти.
When I lifted my head I perceived the gradual contraction of its aperture.	Взглянув вверх, я заметил, что отверстие кратера заметно уменьшилось.

Its walls, by a gentle incline, were drawing closer to each other, and it was beginning to grow darker.	Стены, наклоненные внутрь кратера, постепенно смыкались. Темнота увеличивалась.
Still we kept descending.	А мы спускались все глубже и глубже.
It seemed to me that the falling stones were meeting with an earlier resistance, and that the concussion gave a more abrupt and deadened sound.	Мне казалось, что звук при падении осыпавшихся камней становился более глухим, как если бы они ударялись о землю.
As I had taken care to keep an exact account of our manoeuvres with the rope, which I knew that we had repeated fourteen times, each descent occupying half an hour, the conclusion was easy that we had been seven hours, plus fourteen quarters of rest, making ten hours and a half.	Я внимательно считал, сколько раз мы пользовались веревкой, и поэтому мог определить глубину, на которой мы находились, и время, истраченное на спуск. Мы уже четырнадцать раз повторили маневр с веревкой с промежутками в полчаса. На спуск ушло семь часов и три с половиною часа на отдых, что составляло в общем десять с половиной часов.
We had started at one, it must therefore now be eleven o'clock; and the depth to which we had descended was fourteen times 200 feet, or 2,800 feet.	Мы начали спускаться в час, значит теперь было одиннадцать часов. Глубина, на которой мы находились, равнялась двум тысячам восьмистам футов, считая четырнадцать раз по двести футов.
At this moment I heard the voice of Hans.	В это мгновение раздался голос Ганса.
"Halt!" he cried.	- Halt! - сказал он.
I stopped short just as I was going to place my feet upon my uncle's head.	Я сразу остановился, едва не наступив на голову дядюшки.
"We are there," he cried.	- Мы у цели, - сказал дядюшка.
"Where?" said I, stepping near to him.	- У какой цели? - спросил я, скользя к нему.
"At the bottom of the perpendicular chimney," he answered.	- На дне колодца.
"Is there no way farther?"	- Значит, нет другого прохода?
"Yes; there is a sort of passage which inclines to the right.	- Есть! Я вижу направо нечто вроде туннеля.
We will see about that to-morrow.	Мы расследуем все это завтра.
Let us have our supper, and go to sleep."	Сначала поужинаем, а потом спать.
The darkness was not yet complete.	Еще не совсем стемнело.
The provision case was opened; we refreshed ourselves, and went to sleep as well as we could upon a bed of stones and lava fragments.	Мы открыли мешок с провизией и поели; затем улеглись, по возможности удобнее, на ложе из камней и обломков лавы.
When lying on my back, I opened my eyes and saw a bright sparkling point of light at the extremity of the gigantic tube 3,000 feet long, now a vast telescope.	Когда, лежа на спине, я открыл глаза, на конце этой трубы гигантского телескопа в три тысячи футов длиной я заметил блестящую точку.
It was a star which, seen from this depth, had lost all scintillation, and which by my computation should be 46; Ursa minor.	То была звезда, утратившая способность мерцать, - по моим соображениям. Бета в созвездии Малой Медведицы.
Then I fell fast asleep.	Вскоре я заснул глубоким сном.
CHAPTER XVIII. THE WONDERS OF TERRESTRIAL DEPTHS	18

At eight in the morning a ray of daylight came to wake us up.	В восемь часов утра яркий свет разбудил нас.
The thousand shining surfaces of lava on the walls received it on its passage, and scattered it like a shower of sparks.	Тысячи граней на лавовых стенах вбирали в себя его сияние и отражали в виде целого дождя искр.
There was light enough to distinguish surrounding objects.	Этой игры света было достаточно, чтобы различить окружающие предметы.
"Well, Axel, what do you say to it?" cried my uncle, rubbing his hands. "Did you ever spend a quieter night in our little house at K?nigsberg?	- Ну, Аксель, что ты на это скажешь? - воскликнул дядюшка, потирая руки. - Провел ли ты когда-нибудь такую спокойную ночь в нашем доме на Королевской улице?
No noise of cart wheels, no cries of basket women, no boatmen shouting!"	Тут нет ни шума тележек, ни крика продавцов, ни брани лодочников!
"No doubt it is very quiet at the bottom of this well, but there is something alarming in the quietness itself."	- О, конечно, нам весьма спокойно на дне этого колодца, но в этом спокойствии есть нечто ужасающее.
"Now come!" my uncle cried; "if you are frightened already, what will you be by and by?	- Ну-ну! - воскликнул дядюшка. - Если ты уже теперь боишься, что же будет дальше?
We have not gone a single inch yet into the bowels of the earth."	Мы еще ни на один дюйм не проникли в недра Земли!
"What do you mean?"	- Что вы хотите сказать?
"I mean that we have only reached the level of the island, long vertical tube, which terminates at the mouth of the crater, has its lower end only at the level of the sea."	- Я хочу сказать, что мы добрались только до основания острова! Дно этого колодца - в жерле кратера Снайфедльс и находится, примерно на уровне моря.
"Are you sure of that?"	- Вы убеждены в этом?
"Quite sure.	- Вполне!
Consult the barometer."	Взгляни на барометр.
In fact, the mercury, which had risen in the instrument as fast as we descended, had stopped at twenty-nine inches.	Действительно, ртуть, поднимавшаяся по мере того как мы спускались, остановилась на двадцать девятом дюйме.
"You see," said the Professor, "we have now only the pressure of our atmosphere, and I shall be glad when the aneroid takes the place of the barometer."	- Ты видишь, - продолжал профессор, - мы находимся еще в сфере атмосферного давления, и я жду с нетерпением, когда можно будет барометр заменить манометром.
And in truth this instrument would become useless as soon as the weight of the atmosphere should exceed the pressure ascertained at the level of the sea.	Барометр, конечно, должен стать ненужным с той минуты, когда тяжесть воздуха превысит давление, существующее на уровне океана.
"But," I said, "is there not reason to fear that this ever-increasing pressure will become at last very painful to bear?"	- Но, - сказал я, - не следует ли опасаться того, что все возрастающее давление станет трудно переносимым?
"No; we shall descend at a slow rate, and our lungs will become inured to a denser atmosphere.	- Нет! Мы спускаемся медленно, и наши легкие привыкнут дышать в более сгущенной атмосфере.

Aeronauts find the want of air as they rise to high elevations, but we shall perhaps have too much: of the two, this is what I should prefer.	Воздухоплавателям не хватает воздуха при подъеме в верхние слои атмосферы, а у нас, возможно, окажется избыток воздуха. Но последнее все же лучше!
Don't let us lose a moment.	Не будем же терять ни минуты.
Where is the bundle we sent down before us?"	Где вещевой мешок, который мы раньше сбросили вниз?
I then remembered that we had searched for it in vain the evening before.	Я вспомнил, что мы его тщетно искали накануне вечером.
My uncle questioned Hans, who, after having examined attentively with the eye of a huntsman, replied:	Дядюшка спросил об этом Ганса, а тот, оглядев все вокруг зорким глазом охотника, ответил:
"Der huppe!"	- Der hippe!
"Up there."	- Там, наверху!
And so it was. The bundle had been caught by a projection a hundred feet above us.	Действительно, вещевой мешок, зацепившись за выступ скалы, повис приблизительно футов на сто над нашими головами.
Immediately the Icelander climbed up like a cat, and in a few minutes the package was in our possession.	Цепкий исландец, как кошка, вскарабкался на скалу и через несколько минут спустил наш мешок.
"Now," said my uncle, "let us breakfast; but we must lay in a good stock, for we don't know how long we may have to go on."	- А теперь, - сказал дядюшка, - позавтракаем, но позавтракаем, как люди, которым предстоит далекий путь.
The biscuit and extract of meat were washed down with a draught of water mingled with a little gin.	Сухари и сушеное мясо мы запили несколькими глотками воды с можжевеловой водкой.
Breakfast over, my uncle drew from his pocket a small notebook, intended for scientific observations. He consulted his instruments, and recorded:	После завтрака дядюшка вынул из кармана записную книжку и, поочередно беря в руки разные приборы, записывал:
"Monday, July 1.	Понедельник, 1 июля.
"Chronometer, 8.17 a.m.; barometer, 297 in.; thermometer, 6° (43° F.).	Хронометр: 8 ч. 17 м. утра. Барометр: 292 миллиметра. Термометр: 6°.
Direction, E.S.E."	Направление: В. - Ю. - В.
This last observation applied to the dark gallery, and was indicated by the compass.	Последнее показание компаса относилось к темной галерее.
"Now, Axel," cried the Professor with enthusiasm, "now we are really going into the interior of the earth.	- Теперь, Аксель, - воскликнул профессор восторженно, - мы действительно углубимся в недра земного шара!
At this precise moment the journey commences."	Теперь собственно начинается наше путешествие.
So saying, my uncle took in one hand Ruhmkorffs apparatus, which was hanging from his neck; and with the other he formed an electric communication with the coil in the lantern, and a sufficiently bright light dispersed the darkness of the passage.	Сказав это, дядюшка взял одной рукой висевший у него на шее аппарат Румкорфа, а другой соединил электрический провод со спиралью в фонаре, и яркий свет рассеял мрак галереи.
Hans carried the other apparatus, which was also put into action.	Второй аппарат, который нес Ганс, был также приведен в действие.