Дом на берегу: очерки

Ну, конечно, конечно…

Тогда разрешите спросить вас, Павел Павлович, не кажется ли вам, что обыватель — это человек, который необычное, удивительное очень быстро зачисляет в разряд обыкновенного, неудивительного. Обыватель сегодня, вытаращив глаза, вместе со всеми ревет: «Спутник Земли! Ура!» — завтра он уже цедит сквозь зубы: «Еще один спутник… Хм!» Дар жить удивленно, восторженно — большой талант… Точно! Это выпад против вас, Павел Павлович, — мы с Борисом предупреждали, что будем вести разведку боем.

Если вы, Павел Павлович, не научитесь удивляться сегодня, то и при коммунизме будете ошеломленно вертеть головой и спрашивать: «В чем же проявляются черты коммунистического человека?»

Не обижайтесь, Павел Павлович! «Сократ мне друг…» Лучше продолжим наши рассуждения. Не пришла ли пора, взять да и «пощупать» по-настоящему мысль, оставленную мне Борисом для затравки? Вспомнить Архимеда, его слова, представить, как это было…

Наверное, заходило солнце и дул ветер. Архимед стоял на вершине холма и протягивал руки к небу. Закат был красен, тревожен, а длинные волосы Архимеда седы, и на них лежал бордовый отблеск. Он был удивительно одинок, этот человек на вершине холма, освещенный догорающим солнцем. «Дайте мне точку опоры, и я поверну землю!» — с тоской воскликнул он.

Сколько их было на земле, тоскующих по точке опоры, по свершениям — великих и простых, смертных и бессмертных, смелых и робких! Поколение сменяло поколение, люди рождались и умирали с тоской по точке опоры, с печалью по тому, что они могли свершить и не свершили.

И опять шли года, десятилетия, пока не родился еще один человек, который заявляет во всеуслышание:

— Есть точка опоры… Это Советская власть! Человека зовут Борис Кочергин, место рождения СССР, партийность — беспартийный…

Когда Юрий Гагарин полетел в космос, Борис стоял за своим станком. «Есть точка опоры!» — думал он. Когда заседал XXII съезд партии, Борис тоже стоял за станком. «Есть точка опоры!»

— Чем же Борис Кочергин будущего будет отличаться от Бориса Кочергина сегодняшнего? — спрашиваете вы меня.

Он будет свершать то, что сейчас для него кажется недосягаемым.

Вот мы и добрались до главной мысли, Павел Павлович: коммунизм для каждого человека — это пора наибольших свершений. Гармония между желать свершать и мочь свершать — это, наверное, и есть счастье человека коммунистического общества. А трагедия людей прошлых поколений заключалась в том, что их возможности свершения были ограничены, ибо они не имели точки опоры. Без нее они не могли первыми в мире полететь в космос, поднять целину, перепоясать реки плотинами, быть такими, каков есть Борис Кочергин. Возможность свершать у Бориса Кочергина уже сегодня в тысячу раз богаче, чем было у его предков, а при коммунизме его возможности для свершения будут беспредельными.

Соглашайтесь, Павел Павлович, что у Бориса Кочергина уже есть все для того, чтобы войти в коммунизм! Уже есть, а возможности свершать увеличиваются с каждой минутой прожитого дня. Считайте смело, что главное отличие Бориса Кочергина от человека других эпох — в обладании им точки опоры. В этом его счастье! В этом его преимущество!

Не плохой же человек лондоновский Мартин Иден — он и умен, и талантлив, и честен, и добр, и любит людей, и смел, и силен. Но у него не было точки опоры, и он погиб. Поймите, Павел Павлович, что и до Советской власти жили хорошие люди. Они умели работать («Размахнись рука…»), любить («Я помню чудное мгновенье…»), бороться («Во глубине сибирских руд…»), были патриотами («Широко ты, Русь, по лицу земли…»), умели ненавидеть («А вы, надменные потомки…»), но не было на земле еще такого человека, как Борис Кочергин!

Знаете, Павел Павлович, за что нас особенно люто ненавидят враги? За то, что мы оптимисты и свято верим в неизбежность, закономерность исторического развития, которое приведет мир к коммунизму. Мистер Джон Джессеп в журнале «Лайф» так и пишет: «Самым главным источником силы коммунистов была их уверенность, основанная на убеждении в исторической неизбежности их триумфа…» Здесь все правильно, кроме одного — почему это «была»? Есть, остается и будет. Мы твердо знаем, что наступит коммунизм. Мало того, мы знаем, кто будет жить в нем. Фамилию знаем.

Борис Кочергин.

Нужны еще фамилии?.. А результаты переписи населения вы знаете, Павел Павлович? А сколько младенцев рождается в нашей стране ежесуточно? А сколько стариков по утрам делают зарядку, чтобы помолодеть и дожить до коммунизма? То-то же…

Нам пора кончать, Павел Павлович! Мы хорошо поговорили. Кажется, я смогу стянуть мой очерк пружиной обобщения. Спасибо вам за это! А то, что я вас выдумал, Павел Павлович, грех небольшой. Понимаете ли, я неспособен затягивать пружину обобщения, когда никто не спорит со мной. Вот потому я и выдумал вас, Павел Павлович.

Но Борис Кочергин не выдуман. Могу дать адрес: Советский Союз, Кочергину Борису… Этого достаточно! Найдут и по такому адресу.

НАШИХ ДУШ ЗОЛОТЫЕ РОССЫПИ

Года три назад я познакомился с токарем Петром Ильичом Вахрушевым, который жил со мной в одном доме. Он работал на электромеханическом заводе. Маленького роста, щупленький, с неярким лицом, он производил впечатление тихого, даже несколько робковатого человека. Петр Ильич очень боялся показаться назойливым, был застенчив в компании моих дружков-журналистов, которые громко говорили, острили напропалую, наизусть цитировали стихи, уверенно рассуждали о политике. Он же забивался в угол и лишь изредка вставлял слово.

Петр Ильич много читал, но он редко говорил о прочитанном, в его отношении к книгам я чувствовал ту же застенчивость, некоторую робость, которые он проявлял в шумной компании. Взяв книгу, он бережно проводил пальцами по корешку, неярко улыбался мне, говорил тихо: «Я медленно читаю. Поэтому, если долго задержу, вы не беспокойтесь». Он читал медленно оттого, что делал это так же основательно, добросовестно, как делал все.

На заводе Петр Ильич считался хорошим рабочим, его имя называли на торжественных совещаниях, но он не был выдающимся токарем, не ставил рекордов, как другие. Он неизменно выполнял норму на 120 процентов, но у него не было срывов, которые бывают у тех, кто порой дает 500 процентов.

Петр Ильич не любил говорить о войне, и, когда мои шумные товарищи начинали об этом, он еще больше затаивался, втягивал голову в плечи, молчал с таким видом, точно разговоры о войне неприятны ему, страшны.

Мои друзья — да что греха таить! — я тоже считали Петра Ильича средним, обыкновенным человеком, этакой равнодействующей между героями-рабочими и обывателями, мещанами, которых по долгу службы мы встречали немало.

Так мы и привыкли относиться к Петру Ильичу, хотя нам становилось скучно, когда он по каким-нибудь причинам не приходил в компанию — нам не хватало его внимательных, вопрошающих глаз, слушающего молчания.

Петр Ильич был женат, имел дочь, которую звали Наташей. Она походила на отца и, когда он сидел у меня, ждала его на улице. В комнату ее никак нельзя было затащить, от конфет она решительно отказывалась — брала не больше одной, когда мы приставали с угощением особенно настойчиво. Жена Петра Ильича работала медсестрой в городской больнице.

Мне случалось ездить с соседом на рыбалку. Я считал его страстным рыболовом — еще бы, не пропускает ни одного воскресенья, не боится ни дождя, ни лютого холода! — и был поражен тем, что увидел: Петр Ильич, собственно, не ловил рыбу, а просто сидел на берегу, грелся на солнце, дышал вольной грудью, разглядывал в траве перламутровых жучков. К природе у него было такое благоговейное, уважительное отношение, как к книгам. Я сам видел, как Петр Ильич подвязывал сломанную березку — вынул веревочку, привязал, полюбовался на дело рук своих и торопливо оглянулся: не видел ли кто его за этим занятием?

Я, конечно, притаился в ивняке.

Руки у Петра Ильича были большие, черные от мазута, с потрескавшейся кожей, а пахло от него хорошо — металлом, дымком и отчего-то чуть-чуть бензином. Это был запах большого завода, который не выветривался даже за месячный отпуск. Носил он черный костюм, а рубашку выпускал воротником на плечи, чтобы было вольно дышать.

Незадолго до Девятого мая, когда наша газета отмечала годовщину со дня разгрома фашистской Германии, произошло следующее.

Мой товарищ журналист Борис Ярин — рыжеволосый, шумный, восторженный — ввалился ко мне поздно вечером, уселся на стул.

— Слушай, — насмешливо сказал он. — Ты вот называешь себя журналистом… Скажи — называешь!

— Без вступления! — подозрительно попросил я, ожидая подвоха. Так оно и оказалось. Восхищаясь и бегая по комнате, Борис рассказал о том, что по поручению редактора он поехал на электромеханический завод за тем, чтобы написать очерк о рабочем, бывшем воине, в следующий номер. И секретарь партийной организации, не задумываясь, назвал человека, который был кавалером всех степеней ордена Славы, а на производстве отлично работал.

— Кого ты думаешь? — ликующе спросил Борис и сам ответил: — Петра Ильича! Эх, ты — журналист! Живешь с таким человеком в одном доме, на рыбалку ездишь, а…

Я перебил его:

— Ты разве не знаком с Петром Ильичом?

— Знаком! — грустно сказал он, думая, вероятно, о том же самом, о чем думал я, — о нашей нелюбопытности к людям, хотя мы и газетчики, о том, что мы порой проходим мимо того, что грандиозно и очень интересно. И еще я с печалью думал о том, что мне и в голову не пришло бы такое о Петре Ильиче — незаметным, скромным был он.

А ведь что оказалось! Петр Ильич форсировал Днепр, был в Германии, лично видел и знал сержанта Егорова, который водрузил знамя Победы над рейхстагом. Петр Ильич трижды был ранен, раз контужен, но возвращался в строй. Его жена, медсестра горбольницы, прошла путь до Берлина, служила в одной части с Петром Ильичом, где они и познакомились, поженились. У нее тоже два ордена, но я всегда видел ее в простом, скромном платье — озабоченную, занятую Наташей и домом, такую обычную, негероическую, незаметную. Она порой приходила к нам позвонить по телефону и долго, смущенно извинялась за беспокойство, а получив разрешение позвонить, говорила в трубку так тихо, что мне приходилось успокаивать ее, просить, чтобы не стеснялась говорить громко. Она ведь звонила в больницу, чтобы узнать о самочувствии своих больных.

При следующей нашей встрече Петр Ильич смущенно сказал:

— Просто не было случая рассказать о войне… Вы дадите мне «Шагреневую кожу»?

— Петр Ильич, какие могут быть вопросы?

Теперь я понимал все — почему он затаивался, молчал, когда мы говорили о войне, на которой из нас, юнцов, никто не был, и знали мы о ней из книг и рассказов людей. Он же, знавший войну, ненавидел ее; мы, не знавшие, видели в ней только героическое, возвышенное.

С тех пор прошло больше трех лет. Петр Ильич по-прежнему ездит на рыбалку, работает на своем заводе, его фотография висит у проходной, вечерами он занимается с Наташей и сам с удовольствием решает алгебраические задачи. А я постоянно вспоминаю о нем, когда встречаюсь с незнакомыми людьми, когда мне предстоит говорить с ними, общаться и жить. Страх перед тем, что новый человек может пройти мимо меня, не раскрыв душу, что я могу проглядеть в нем то, что когда-то проглядел в Петре Ильиче, терзает меня. И я стараюсь увидеть в людях то, что увидел в Петре Ильиче, и изумляюсь тому, что заложено в их душах. И когда я нахожу это, чувство открытия делает по-настоящему радостным.

Рядом с домом, в котором я живу, строится еще один дом. С раннего утра до вечера шипят штукатурные струи, гремит металл, сочно посапывает рубанок, снимая с дерева пахучую стружку. Изо дня в день я вижу в окно деловитую суету стройки, слышу шум подъезжающих машин, привык к этому, пригляделся и порой не обращаю внимания. Я знаю некоторых парней-десятиклассников, которые работают во дворе. В комбинезонах, в клетчатых рубашках, они ловки, сильны, веселы.

Один из них, Геннадий, хорошо знаком мне и порой смешит тем, что во время обеденного перерыва играет в футбол с ребятишками, которые, как и в каждом дворе, у нас от зари до заката гоняют мяч. Геннадий играет с ними старательно, серьезно, словно порох выдумывает. Женщины показывают на него пальцами, хохочут над ним без насмешки — такой он юный, непосредственный, какой-то уютный. Он не обращает внимания на их смех, хохочет сам:

— Угловой! Угловой! Ха-ха!

Обычно, в будни, мы с ним здороваемся, перекидываемся парой словечек о погоде, говорим о пустяках. Но сегодня я решительно поднимаюсь от стола, выхожу на двор, перепрыгивая через доски и ящики с цементом, иду на стройку. Озабоченный прораб бежит мне навстречу, что-то кричит, но я иду, не обращая внимания на то, что я здесь посторонний. «Не надо, товарищ прораб! — думаю я. — Сегодня нет посторонних!»

— Здорово, Гена!

— Здорово! Садись на доски!

Я сажусь на доски, достаю пачку папирос, но Гена делает страшные глаза, показывая на прораба, шепчет: «Курить запрещено!» Вот еще беда! Закурив, нам стало бы легче разговаривать, папиросы связали бы нас дымком откровенности, душевности, но делать нечего — прораб ходит рядом и косится на меня — и я прямо спрашиваю своего молодого приятеля:

— Гена, тебе нравится жить?

Я так откровенно спрашиваю потому, что знаю парня, видел, как он играет с ребятишками в футбол, слышал, что он работает легко, охотно, много. И он не поражается торжественности, философичности моего вопроса, он просто и искренне отвечает, видимо, поняв мое настроение:

— Да! Мне нравится жить! Мне хорошо строить дом, сидеть на самой верхушке, выше всех, и глядеть вниз.

— А дальше что, Гена? Что ты думаешь о будущем?

— Работать, учиться. Вопрос ясный!

— Станешь инженером?

— Стать бы человеком, а инженером станем! — говорит он, вероятно, не раз отвечая так на подобный вопрос и таким тоном, как о деле давно решенном, понятном, прочувствованном. — Ну, ладно, мне надо работать!

Ему действительно надо работать. А мне? Мне — тоже! Я поднимаюсь, иду сквозь шум стройки, гляжу на мир, мне светит неяркое солнце, мне навстречу идет бульдозер, разравнивающий землю двора. Могучий, рокочущий, неистовый. Я прихожу домой, сажусь за машинку, но долго, очень долго еще не могу писать, думая о Гене. Вот тебе и футбол с ребятишками, вот тебе и девичий румянец на щеках, и пушок на верхней губе, еще ни разу не бритый. Ни разу!

Стать человеком!

И я начинаю работать, подумав напоследок: «Дорогой Петр Ильич, как много в людях вашего — скромности, деликатности, простоты! Именно вы научили меня за семью замками душевной сдержанности, скромности наших людей находить то, что называется золотой россыпью души. Спасибо вам!»

Я работаю, изредка поглядывая на Гену, который карабкается по строительным лесам.

Мы оба работаем.

Как, ну как написать о вас, люди, чтобы вам стало так же счастливо от книги, как мне счастливо сейчас. Как написать о Петре Ильиче, о Гене, о всех вас? Как?

САМОЛЕТНЫЙ КОЧЕГАР

Он появился в конторе лесозаготовительного пункта в середине июня. Шло важное заседание. Час тому назад у дизельного трактора расплавили подшипники, и теперь начальник пункта Сухов, покрасневший и взъерошенный, искал виновных.

— Здравствуйте! Я вот… пришел, — сказал паренек, входя в комнату.

Шумный разговор прервался на полуслове. Сухов недоуменно посмотрел на свою руку, вытянутую вперед, и, вместо того, чтобы стукнуть ею по столу, согнул в локте и рассеянно поправил прическу.

— То есть как, — спросил он, — как это пришел?

— А из Радугина, — пояснил паренек. — Ждал, ждал машину, а ее нету, вот и пришел пешком…

Он полез рукой за пазуху, порылся в кармане, но ничего не нашел. Тогда он полез в другой карман, затем в третий, но безрезультатно. Паренек смущенно улыбнулся и стал торопливо шарить в заднем кармане брюк. Лицо его засияло, он шумно вздохнул.

— Вот она… — и протянул Сухову какую-то бумажку, — справка из детдома…

Сухов повертел бумажку в руках.

— Что же это делается, а, товарищи? — сказал он плачущим голосом. — Какая бумажка, из какого детдома?

— А из радугинского, — охотно ответил паренек, присматривая для себя место. Ему понравился стул у окна, и он сел на него, положил руки на колени и благожелательно посмотрел на окружающих.

— Да вы читайте, там все оказано…

И тогда раздался негромкий смех технорука Волошина.

— Слушай, — сказал он Сухову, — ты действительно читай. Видишь же, человек пришел.

За Волошиным засмеялись все. Уж очень не вязались маленькая, худощавая фигура, светлые, наивные глаза паренька с обстановкой комнаты, в которой сидели сердитые громкоголосые люди и спорили о расплавленных подшипниках.

Сухов развернул справку. Он вслух прочел о том, что Иван Иванович Пыж по собственному желанию пошел работать в леспромхоз и что детдом одобрил его решение, так как Пыж с детского возраста проявил любовь к машинам. В детдоме Пыж прошел полный курс семилетки с похвальными успехами (свидетельство прилагается). Там же он занимался в кружке юных техников и изобрел мотоцикл, который наверняка бы двигался, если бы Пыж достал некоторые детали.

После официальной части женским почерком было приписано, что Ваня Пыж имеет и некоторые недостатки. Например, он не всегда тщательно следит за собой, а в детдоме покуривал самосад, который выращивал в не известном никому месте.

Когда Сухов кончил читать, Пыж снисходительно улыбнулся: «Пишут же, черти, сами не знают, что!» — и протянул начальнику свидетельство об окончании семилетки.

— Вое пятерки! — объявил Сухов.

— А по физкультуре четверка, — поправил его Пыж.

— Да, по физкультуре четверка, — подтвердил Сухов.

Теперь это был другой Сухов, очень непохожий на того Сухова, который пять минут назад заявил, что если у дизеля еще раз расплавится подшипник, он отнесет стоимость простоя за счет виновного, влепит ему строгий выговор в приказе и вообще жизнь виноватого после этого станет очень тяжелой.

— Трактористом хочу быть, — сказал Пыж, поняв, что наступило время для делового разговора: всякие ненужные бумажки прочитаны.

— Как, товарищи, — обратился Сухов к присутствующим, — что ответим?

— Испытать можно… — заговорили мастера.

— Решено! — Сухов стукнул рукой по столу.

Такое случилось впервые: обычно кандидатуры новых учеников трактористов обсуждались долго и обстоятельно.

— Вот это по-деловому! — весело воскликнул Пыж, и быстро сложил бумажки в карман, и на прощанье протянул Сухову руку: — Спасибо!

— Слушай, Иван Иванович, — остановил его Волошин. — Ты хоть нам-то скажи, где выращивал табак?

— А за баней, в крапиве.

Так Пыж стал учеником тракториста. В общежитии, где ему отвели место, он аккуратно разложил вещи, красиво заправил кровать, затем нашел сторожиху тетю Машу, выпросил у нее березовый веник и отправился в баню.

Из бани он вернулся красный и очень довольный собой. Пыж сел на стул у печи и стал терпеливо ожидать своих товарищей по комнате.

Первым вернулся невысокий юноша с длинными, давно не стриженными волосами. Заметив Пыжа, он сказал: «Здорово!» — и стал что-то искать в тумбочке, но не нашел и потребовал:

— Дай-ка мыло… Опять уперли!

— Тракторист? — уважительно спросил Пыж, протягивая мыло.