Помоги проекту - поделись книгой:
— Видит он сквозь туман, — безнадёжно произнёс Грац. — Туман ему, конечно, мешает, но от этого он только сильней злобствует. Он бы уже за вашу деревню принялся, но сначала хочет со мной расправиться. Я ведь не из города бежал, а в город, хотел за источник сразиться, да опоздал. И через туман я тоже вижу, хотя и смутно.
Дана прижала ладонь к губам, словно боялась закричать.
— Это из-за меня ты опоздал? Ой, дура, дура! Что ж мы тут валяемся? Идём к Наше, она поможет.
Ох уж эта Наша, спасительница на все случаи жизни!
— Идём, — согласился Грац. — Надо её предупредить, какая беда свалилась. Пусть спасает, что может.
Грац спешно собрался, хотя, что там собирать: котомка осталась неразвязанной. Голому собраться — только подпоясаться. Дане собираться и того быстрей — натянула сарафан и подхватила тряпицу, в которой принесла на сеновал пирожки. Но и этих осмысленных движений хватило, чтобы их учуял Челне. Волна хищной радости донеслась к Грацу — Челне ликовал, обнаружив врага.
— Летит, — вздохнул Грац. — Углядел-таки…
— Прямо по воздуху? — ужаснулась Дана.
— А что такого? Дело нехитрое. Ты прежде времени не бойся, прямо с небес он на нас не свалится, а если свалится, то и костей не соберёт. Летящего чародея, какая у него сила ни будь, сшибить не трудно. Будь иначе, колдуны только бы и летали. Это он прекрасно понимает, так что опустится в сторонке, а дальше пешочком пойдёт. Значит, час-полтора у нас в запасе есть.
Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять: деревня уже предупреждена. На выгоне не было стада, причём, судя по сбитым осекам, угоняли его не в селение, а в лес. Сама деревня как вымерла: ни одного человека, ни единого дымка над трубой, ни одной заполошной курицы или хотя бы собаки. Попрятались все.
— Ну и где твоя Наша живёт?
— Так вот её дом.
Как и полагается, дом ведуньи стоял на отшибе, но, вопреки ожиданиям, оказался не избушкой, а добротной пятистенкой на высокой подклети, со стёклами в окнах и цегловой трубой. По всему видать, мужики крепко ценили ведунью, умевшую отвадить от деревни мытарей и прочий люд, охочий до мужицкого кармана. А самой Наше без большого дома было не обойтись, если учесть, что меньше двух десятков воспитанок у неё не бывало. Одни вырастали и уходили в жизнь, зато новые прибывали каждый год.
Если приглядеться, вроде курился над крышей дымок, что-то там делалось, никак, по знахарской части.
Дана без стука вошла в дом, Грац ступил следом. Он ожидал, что дом будет полон воспитанниц, но в горнице увидел лишь несколько девушек, про каких говорят: «на выданье». Все сидели за работой — прялки, кросна, пяльцы — а когда в горнице появился незнакомый мужчина, работа приостановилась, семь пар глаз уставились на Граца. Кто-то смотрел затаённо, сквозь приспущенные ресницы, другие прямо, с вызовом и даже насмешкой. Страшное дело, когда вместе собирается столько молодых девиц, потому, наверное, хозяйка и усадила их утречком на вечернюю работу.
Наша, как и положено хозяйке, возилась в кухонном углу, откуда и появилась, заслышав шум. Грац ожидал увидеть согнутую старуху с остатками пегих волос, морщинистую и беззубую, а увидал крепкую ещё женщину, хозяйку, большуху, какой только и под силу командовать девчачьей сворой. Взгляд у Наши был цепкий, хотя никакой особой силы в ней не замечалось. Деревенская знахарка, каких много, ведьма, рачительная к своим и недобрая к пришлым.
— Вот и Дайка объявилась, — приветствовала Наша девушку. — Давай, показывай, кого ты в лесу нашла. Я её в самую глухомань послала, от тутошних беспокойств подальше, а она из лесу — во кого привела!
— Тётушка Наша, — перебил Грац, — вижу, что знаете уже про беду, но она страшней, чем кажется. Чародей Челис сюда летит, чтобы всю деревню спалить, головёшек не оставить. А силы у него теперь куда как много.
— Знаю, — откликнулась Наша. — Он так на деревню зыркнул — слепой бы услыхал. Я уже малышню по ухоронкам запрятала, мужиков предупредила, чтобы ховались, кто куда. А мы тут с девоньками отпор давать станем. Жаль, он под облака взвился, там его не достать. Но ведь он не змея огненная, не начнёт деревню с высоты огнём палить. Да и змея тоже на землю садится. Тут его и брать будем.
— Сядет… — многообещающе протянул Грац, хотя и не представлял, как хозяйственная Наша со своими воспитанницами будет брать великого мага. — А не сядет, ему же плохо будет. Допрежь вас он меня раздавить хочет, а таких, как я, с воздуха не берут. Ещё вчера я бы его голыми руками скомкал, а теперь у него сила источника, он с одного удара семерых колдунов по ноздри в землю вобьёт. Но для этого он на земле стоять должен. Сглупил я, забавно стало, на что он мощь тратить начнёт, а оказалось, чтобы мстить за прежние страхи. И ни меня, ни вас он в покое не оставит.
— Нас-то за что? — спросила одна из девушек.
— За туман. Он ваш туман, что над деревней, все эти годы видел. Он даже сквозь него кое-что разбирал, но не мог понять, кто туман напускает и чего ради.
— Так пришёл бы и посмотрел. Добрым гостям мы всегда рады. Подучился бы чему у бабы-Наши.
— Не мог. Боялся от источника отойти: а ну как кто другой на его месте засядет? Потому и копил злость. За двадцать лет, знаешь, сколько злости скопить можно? Хотя, откуда тебе знать, тебе, поди, всего двадцати нет.
— Пятнадцать, — вздохнула разговорчивая.
— Значит, туман ему не понравился?.. — протянула Наша. — И где, говоришь, он наземь сядет?
— За деревней речка есть и мост, так перед мостом он точно сядет. Понимать должен: дальше по воздуху пути нет. Будь ты хоть какой могучий, а так о землю грянешься, что костей не соберёшь.
— Понятненько… Люца, девочка, сходи, поглянь, что там за чародей возле моста бродит. Понравится — себе забери, а нет, так ты знаешь, что с ним делать.
Девушка постарше, та, что разглядывала Граца не исподволь, а откровенно, едва ли не с насмешкой, молча поднялась, взяла с лавки полушалок. В отличие от других воспитанниц, Люца была одета в модное городское платье с глубоким вырезом, откуда дразнилась крепкая грудь. Тонкая талия, гордая осанка, взгляд ласковых глаз, в котором уже не было насмешки. Руки, не испорченные вознёй на огороде, лицо с едва приметным загаром, хотя июньское солнце, казалось бы, должно крепко пройтись по девичьей коже. Мягкие губы, чуть припухшие, придают лицу то выражение беззащитности, которое так притягивает мужчин. И если бы не воспоминание, как усмехалась Люца минуту назад, то Грац поверил бы очаровательной маске, что легко и естественно легла на лицо девушки.
«А хороша чертовка», — невольно подумал он.
Раз обнаружив Граца, Челне уже не потерял бы его из виду, поэтому Грац позволил себе глянуть на уходящую Люцу с колдовским прищуром, стараясь понять, что позволяет девушке так разительно меняться за единую минуту. Глянул и тихо охнул от неожиданности.
Не было в старшей воспитанке никакой серьёзной силы, да и ни в ком из собравшихся за столом серьёзной силы не было, но у Люцы проглядывался редкий и страшный дар, которому никакая сила не нужна. Поименование этого дара самое, казалось бы, доброе — «Дар любви», но нет ничего страшней в женском арсенале. Одного взгляда, единой улыбки такой женщины довольно, чтобы любой мужчина потерял голову. И будь ему хоть четырнадцать лет, хоть девяносто четыре, но он вприпрыжку побежит за предметом своей страсти и будет впустую распаляться воображением и сглатывать слюни, мечтая добиться взаимности. Забудет о семье, делах, долге ради безнадёжного влечения к девушке, которая на беду остановила на нём улыбчивый взгляд.
Мудрецы знают, что такая напасть могла бы встречаться чаще, но, как и всякий талант, «Дар любви» нужно выращивать, холить и беречь, а кто станет заниматься этим на свою голову? Иногда в дорогих борделях, под рачительным присмотром энергичной мадам, вырастает прелестное чудовище и, почуяв свою силу, идёт мстить мужчинам за их неудержимую похоть. Путь таких красавиц устелен чужими жизнями: разбитые сердца, смертельные поединки, неожиданные самоубийства, яд, удар кинжала, кровь, кровь, кровь и беззащитная улыбка на чуть припухших губах.
Но таковы девушки, прошедшие страшную школу публичного дома. А здесь, под приглядом бабушки Наши, где никто не терпит никакой обиды, где нет горя большего, чем подгоревший пирог с налимьими печёнками… хотя, и эта беда обходит стороной, ведь, судя по вчерашним пирожкам, есть среди воспитанок такая, что заставит плакать от зависти самого знаменитого кухмейстера.
Значит, мудрая Наша разглядела в подрастающей девчонке зачатки жутковатого дара и неведомо зачем выпестовала его.
— Давайте чай пить, — сказала Наша, — а то сидим, как невесты на смотринах.
Чай был собран во мгновение ока. Пузатый ведёрный самовар, какие называют артельными, начищенный до яростного блеска, тонкие чашки, от старости пожелтевшие, словно кость, расписные вазочки с вареньем, крошечные розеточки, на какую каждый чаёвничающий мог положить себе четверть ложечки вареньица. И как вся эта смиренная роскошь могла сохраниться в доме полном малышни? Без магии, ясно дело, не обошлось.
Чай у Наши был травяной — да и какому быть у травницы?
— Зверобой, — угадал Грац, — а что ещё?
Готов был, что Наша уклонится от ответа, но та с готовностью принялась делиться секретом:
— Цветы земляники, почки малины, весенний корешок дикой смородины и непременно листик бадана. У него листья большие, как они осенью отживут и на землю лягут, им надо вылежаться. Их через два года берут, на третий, тогда они в самую пору входят.
Грац кивнул понимающе. Очень хотелось взглянуть магическим взором, что делается у моста, чем кончится встреча великого могущества с великим даром, но Грац понимал — нельзя туда соваться, Люце ничем не поможешь, а погубить девушку можно в два счёта.
Странным кажется, что боевой маг, прошедший не одно сражение, спрятался за женскими юбками и сидит тише мыши, но тут уже ничего не поделаешь. Люцу Челис не тронет, проверит издали, что перед ним не колдунья, и бить не станет. Какой ты ни будь развеликий маг, но если примешься крошить всех налево и направо, очень быстро на нет сойдёшь. Деревню сжечь можно, потому как над ней туман колдовской. И если Грац вздумает Люцу своей волшбой прикрывать, то Челис это мигом заметит, и тут уже пощады девушке не будет. Так что, пусть идёт одна во всеоружии своего дара. А Грац потом, если любовные чары не подействуют, начнёт, оставив Дану на попечение тётушки Наши, отступать в сторону болота, уводя противника подальше от деревни и женщины, ставней за один день родной. Как там Дана болото называла? Гнилуша? Вот в Гнилуше и произойдёт последняя битва. Пусть Челис лягушек варит, да поглядывает, чтобы в трясине не утопнуть. Грац-то по болотам ходить умеет, а Челис — ещё как посмотреть. Вздумает злой колдун повиснуть над топью — это, считай, что на воздух взлетел, тут его и окунуть можно будет. Но прежде, чем дело дойдёт до смертельного поединка, Челису придётся разминуться с улыбчивой девушкой Люцей.
— Варенье бери, — потчевала Наша. — Тут всё из лесной ягоды сварено, самое пользительное. Малина, земляника, черница, гоноболь…
— Ежевика ещё… — подсказала одна из воспитанниц.
— И ежевика, куда же без неё. А сварено на меду. В деревне пасека есть, мы там медок берём. Но сегодняшнее варенье на диком меду, семь лет выдержано, от него сила прибывает.
Было бы толку от этих прибытков, а то Челис вряд ли заметит, что противник варенье на диком меду травяным чаем захлёбывал. Хотя варенье славное, особенно черничное.
К концу подходила третья чашка чая, и варенья были все перепробованы, когда дверь тихонько отворилась, и в избу вошла Люца. Бросила полушалок на сундук, подошла к столу.
— Так и знала, всё без меня выдули.
— Осталось на чуток, — Наша налила чаю, маленько подвинулась, чтобы Люце было, где сесть. — Таша, голубушка, вздуй самовар заново, нам сегодня много понужнобится.
Таша, та самая, разговорчивая, взяла самовар, унесла в кухонный закут. Слышно было, как она сыплет в самоварное нутро шишки и ставит лучину, как прилаживает жестяную трубу одним концом на самоварную конфорку, другим в круглую печуру, чтобы дым наружу уходил, а не в избу.
«На улицу не пошла, — с тёплой усмешкой подумал Грац, — боится рассказ пропустить».
Из-за печи слышалось сопение Таши, раздувавшей огонь в самоваре.
— Люцинька, — раздался её голосок, — расскажи, что там было.
— Ничего интересного. Старикашка плюгавенький. Увидал меня и давай турусы на колёсах подкатывать: я-де — знаменитый волшебник, всё на свете могу, хоть бы тебя и королевою поставить.
— А ты?
— Прогнала его, пусть страдает. Куда мне такой — гриб-сморчок, ему, никак, лет шестьдесят будет.
— Больше, — сказал Грац, — ему уже под восемьдесят.
— А он что? — спросила Наша.
— Осерчал, ажно затрясся, я думала, падучая у старичка приключилась. Я, говорит, прямо сейчас пойду и омоложусь, а вернусь уже со сватами. Мне-то что? — иди, омолаживайся, только от меня подальше.
Люца говорила спокойно, и не вязались холодные, ленивые слова с выражением трогательной беззащитности на личике девятнадцатилетней девчушки. Страшная вещь — этакий дар.
— Ты смотри, — предупредил Грац, — он в самом деле могучий чародей и вполне может омолодиться. Лет себе, конечно, не убавит, против закона времени никакая наука не сильна, но осанку выправит, волосы кучерявые на плеши отрастит, зубы новые вставит, брови соболиные.
— И пусть. Всё равно он душной, не хочу такого, — Люца безнадёжно махнула рукой и уставилась в чашку. — Что за невезение, все женихи как повывелись, один сор остался. А мне уже девятнадцать, засиделась в девках. Вон, Данка и не искала никого, а какого себе дролю нашла! Слушай, Дана, может мне его у тебя увести? Ты молодая, себе нового найдёшь, ещё и лучше.
Взгляд ласковых глаз остановился на Граце, и того холодом продрало от того тёплого взгляда. Грац вслепую нашарил ладонь Даны, и в груди отпустило. Нет уж, Дану свою ни на кого не сменяю…
— Люца, не дури! — прикрикнула Наша. — Я ведь не посмотрю, что ты взрослая девка, задеру подол и отхожу по круглой попке, надолго запомнишь, — большуха кивнула в сторону дверей, где за притолоку была заткнута длинная ивовая розга. Вид у неё был грозный, хотя, если приглядеться, можно разобрать, что висит прут исключительно для порядка и от многолетнего неупотребления пересох и, если случится им взмахнуть, то немедленно воспитательный жупел разлетится на куски.
— Уж и пошутить нельзя, — набычилась Люца. — Что же я, совсем дурная, не вижу ничего? А всё равно обидно.
— Люцинька, что ты? — самая младшая из девчонок, которой по совести, в ухоронке сидеть следовало вместе с малышнёй, кинулась на шею Люце, принялась гладить, приговаривая: — Ты же у нас самая лучшая, мы все тебя любим, все-все, а баба-Наша всех сильней!
— То-то она обещалась прутом выдрать, при посторонних, по голому…
— Так это она не всерьёз. Ну, скажи, тебе когда-нибудь попадало? Мне — никогда. А ты такая замечательная! Просто ты сейчас устала. Старикашка этот противный приставал, а ты его отшила. Пошли в светёлку, полежишь, отдохнёшь. Когда самовар закипит, нас позовут. А я тебе песенку спою. Помнишь, я ещё малявкой была, ты нам пела:
Люца поднялась и послушно пошла за малолетней подругой.
«А ведь у малявки тоже дар, — подумал Грац, — успокаивать обиженных, утешать плачущих. До чего же светлые девчата собрались вокруг тётушки Наши! Даже в Люце нет зла, хотя всё, казалось бы, к тому склоняет».
Следом пришло удивительное понимание, до которого даже знаменитый чародей, повидавший, кажется, всё на свете, додуматься не может. Человек влюблённый видит во всём мире только предмет своей страсти, других женщин для него попросту нет. А человек по-настоящему любящий прекраснейшим образом может любоваться другими женщинами и признавать их высокие достоинства, ибо любимая превыше всего, и прочие, как бы хороши они ни были, ей не соперницы. Даже Люца со своим великим даром окажется бессильна. Напугать может, а увести Граца — да ни в жизть!
— Ташинька, самовар без тебя закипит, — сказала Наша. — Сходи за девочками, что им в ухоронке зря сидеть. А вы, девчата, пробегитесь по деревне, скажите мужикам, чтобы из погребов вылезали. Отошла беда.
Через минуту в горнице остались только Наша и Дана с Грацем.
— Что, Даночка, — произнесла бабка Наша. — Ты с ним уходишь?
— Ухожу, — поникнув головой, ответила Дана.
— Что ты, словно виноватая? Нашла свою судьбу, так иди. Давай, собирайся, а я покуда с твоим суженым поговорю.
Дана вышла в сени, откуда лесенка вела в верхнюю светёлку, где ютились старшие девушки. Грац остался наедине с Нашей.
— Тётушка Наша, — спросил он, — Здесь, что же, у каждой девушки чудесный дар?
— Девчонок бездарных не бывает, — со странной усмешкой ответила знахарка. — Главное увидеть, к чему у девоньки душа лежит, и не затоптать дар, а вырастить, как цветок в саду растим. Есть у меня девочки с зелёной рукой, садовницы, огородницы. Ташенька, болтушка, любую ссору развести может, самых злых врагов помирить. Не вышло бы у Люци с чародеем управиться, я бы вдвоём с Ташей к нему вышла; одна Таша маловата ещё. Зика раны умеет заговаривать, кровь остановит, даже если боевая жила перебита. Всяких девчонок у меня есть, а ты пришёл и лучшую забираешь. Жалко, но тут не поспоришь — выросла, так должна уйти.
— Мы ещё в гости придём, — пообещал Грац. Он порылся в котомке, вытащил ажурный серебряный шарик. — Как нужен буду, шарику шепни, я услышу, прилечу, помогу, чем сумею.
— Спасибо, — поклонилась Наша, — хотя лучше, чтобы не пригодилось.
Наша замолкла. Молчал и Грац. Он хотел спросить, какой же дар у Даны, раз сама хозяйка считает Дану лучшей из девушек, но в то же время совершенно не хотелось этого спрашивать. И Грац спросил не то, о чём думал:
— Как с Люцей быть? Дар любви — это проклятие, а не дар, как она с ним жить будет? Может не стоило этакое растить?
— Дар любви, говоришь? Нету у Люци такого дара, у неё дар влюбления. Девка большая, самая взрослая из тех, что со мной живёт, а её ещё школить и школить, чтобы она своим даром научилась ни себя, ни других не калечить. Научится, я знаю. А настоящий дар любви у твоей Даны. Да ты и сам это поймёшь.
— Уже понял.
— Ещё не понял. Настоящая любовь у вас впереди.
Дана с узелком в руках появилась в горнице.
— Видишь, — повела рукой Наша. — На сборы три минуты, и всего добра — в платок увязать. У моих невест сундуков с приданым нету.
— И не надо, — сказал Грац, взяв девушку за руку.
— Теперь слушайте, — строго велела Наша. — В город вам идти не с руки, там сейчас неспокойно, но и в болото лезть не след. Пойдёте сосняком до Корчи, Дана дорогу знает. На Корче орешник растёт, туда по осени отовсюду ходят, а значит, оттуда тропы во все стороны бегут. Выбирайте нужную и идите. А я вас в гости жду через год, с внучонком. Охота на внучонка посмотреть.
— Непременно будем, — кивнул Грац. Он хотел спросить: «Тётушка Наша, а у тебя-то какой дар?» — но промолчал. Зачем спрашивать, и так всё ясно. Вместо этого сказал:
— Спасибо, тётушка Наша.
— Так и ступайте в добрый час, — большуха шагнула к дверям. — Счастья вам пожелать? Так оно у вас и так будет полной чашей.
Девушка Бонда
Сергей Фомичёв
Поделиться книгой: