Аффект: практика судебной психолого-психиатрической экспертизы

2. Если К. страдает таковым, то нуждается ли он в применении принудительных мер медицинского характера?

3. Осознавал ли он в период совершения инкриминируемого деяния и осознает ли в данное время фактический характер и общественную опасность своих действий и мог ли руководить ими?

4. Не носило ли поведение К. в период совершения инкриминируемого деяния и не носит оно в данное время установочный характер?

5. Находился ли К. в период совершения инкриминируемого деяния в состоянии аффекта?

6. Каковы основные психологические особенности личности К.?

По данному делу подэкспертный первоначально был освидетельствован амбулаторной судебной комплексной психолого-психиатрической экспертизой в одном из областных центров России. Комиссия пришла к заключению, что К. «психически здоров». В период инкриминируемого деяния он мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими. Психологами было дано заключение о том, что он находился в состоянии эмоционального напряжения, которое оказало существенное влияние на его сознание, поведение и ограничило его способность сознательно контролировать свои действия. Адвокат подэкспертного ходатайствовал о проведении повторной судебной комплексной психолого-психиатрической экспертизы, так как «предыдущей экспертизой были учтены не все обстоятельства дела». Подэкспертный был повторно освидетельствован в региональном центре судебной психиатрии другого города, уже в стационарных условиях. Комиссия пришла к заключению, что К. «психически здоров». В период инкриминируемого деяния он мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими. Психологами было дано заключение о том, что он находился в состоянии физиологического аффекта, протекающего в форме одной из его разновидностей – по механизму кумуляции эмоционального напряжения с последующим его отреагированием, которое оказало существенное влияние на сознание и поведение К. и ограничило возможность осознания им значения своих действий, их контроля и регуляции. Из-за противоречивости выводов экспертиз была назначена настоящая повторная стационарная судебная комплексная психолого-психиатрическая экспертиза.

Из материалов уголовного дела в пяти томах, личного дела, медицинской документации и со слов испытуемого известно следующее. Наследственность психопатологически не отягощена. Беременность и роды у матери подэкспертным протекали без патологии. Родился старшим из двух детей в полной семье. Рос и развивался соответственно возрасту. Посещал детские дошкольные учреждения. Со слов подэкспертного, по характеру он формировался общительным, спокойным, у него было много друзей. Обучение в школе начал с 7 лет, учился хорошо, увлекался спортом (футболом, волейболом), окончил 10 классов. Поступил в высшее авиационное инженерное училище. Зарекомендовал себя с положительной стороны – исполнительным, дисциплинированным, добросовестным, инициативным. Пользовался в коллективе уважением. В 19 лет женился, от брака есть двое детей. После окончания училища проходил военную службу, дослужился до должности заместителя начальника дивизии и звания подполковника. С места службы характеризовался положительно. Зарекомендовал себя дисциплинированным, исполнительным, морально устойчивым. К выполнению своих обязанностей он относился добросовестно, имел удовлетворительные организаторские способности.

Как следует из материалов уголовного дела, в 2004 г. за женой под экспертного ухаживал ее сослуживец П., он дарил ей дорогие подарки, познакомился с К., стал проводить время с их семьей, помогал в строительстве загородного дома, решении бытовых и материальных вопросов, став «другом семьи», часто приходил к ним, несмотря на возражения К. С 2006 г. жена К. и П. состояли в интимных отношениях. Подэкспертный подозревал жену в измене, неоднократно просил П. оставить жену в покое и не появляться в их доме, но последний продолжал отношения. В декабре 2007 г. К. установил у себя в квартире видеокамеру. Уличив свою жену в измене, он избил П., а жена пообещала ему порвать отношения с любовником. Однако П. продолжал приходить, подарил крупную сумму на ремонт квартиры и автомобиль, которую К. ему вернул. С 2008 г. К., согласно служебной характеристике, стал тяготиться службой, перестал проявлять разумную инициативу, стал требовать периодического контроля.

Согласно служебной характеристике, руководством войсковой части было вынесено решение об увольнении К. с военной службы в запас «по окончанию контракта». На учете у психиатра и невролога К. не состоит. С места жительства характеризуется положительно, жалоб на него не поступало. Ранее к уголовной ответственности не привлекался. Ф., сослуживец, охарактеризовал подэкспертного спокойным, уравновешенным, общительным человеком, ответственным офицером, хорошим семьянином и товарищем. Отметил, что после рождественских каникул вопросы служебного плана у него отошли на второй план, появились мысли об увольнении. На вопросы К. пояснял, что «хочет быть больше дома, с женой». Странностей за ним в поведении не отмечал. Ш., сослуживец, охарактеризовал подэкспертного также уравновешенным, спокойным, общительным человеком, ответственным офицером, хорошим семьянином, товарищем. Отметил, что в декабре 2007 г. подэкспертный рассказал ему, что застал свою жену с П., простил ее, но сильно переживал из-за измены последней, сказал, что будет контролировать жену. Уточнил, что К. в последнее время изменился по характеру. Стал вспыльчивым, нервным, более замкнутым, настороженным, напряженным, с ним стало трудно общаться. И., сослуживец, показал, что подэкспертный – ответственный офицер, хороший семьянин, товарищ. По характеру он уравновешенный человек. Мать подэкспертного охарактеризовала его «хорошим» сыном и отцом, отметила, что «отклонений в психике» у него не замечала. Старшая дочь подэкспертного показала, что знакома с П. уже 4 года. Подробностей отношений между ним и матерью она не знает. Отметила, что отцу не нравилось, когда матери не было долго дома. В последнее время отец стал несколько раздраженным, родители часто ссорились, причиной ссор были отношения матери с П. Сообщила, что отец просил, чтобы мать перестала с ним встречаться. Она охарактеризовала отца спокойным человеком, отметила, что он очень любил их (ее, сестру и мать), «каких-либо психических отклонений» у него она не замечала.

В июле 2008 г. жена К. с младшей дочерью уехали отдыхать в Крым. На следующий день после отъезда подэкспертный обратился к оператору с заявлением о распечатке телефонных звонков жены, после их просмотра поехал к дому, где проживал П., чтобы проверить, не уехал ли тот вместе с его женой. Как следует из материалов уголовного дела, К. на своем автомобиле приехал к дому П. Достав из автомобиля отвертку, он пошел к П., но того дома не оказалось. Он стал ждать его на лестничной площадке около квартиры. Через некоторое время П. приехал домой. К. во время словесной ссоры подошел к нему и нанес отверткой множество ударов в различные части тела, в том числе в область головы и грудной клетки. В ходе борьбы П. удалось вырваться, он попытался скрыться, но под экспертный догнал его на лестничной площадке, расположенной между 1-ым и 2-ым этажами подъезда, повалил на живот, сел сверху, схватил руками за шею и стал душить. Поняв, что П. мертв, К. скрылся с места происшествия, забрав с собой полиэтиленовый пакет с вещами П. Смерть потерпевшего наступила в результате асфиксии, сдавления органов шеи. На трупе также были обнаружены два проникающих ранения на задней поверхности грудной клетки с повреждением легких и множественные колотые раны головы и груди. Жена подэкспертного на допросе не отрицала, что у нее была половая связь с П., отметила, что о том, что у нее есть любовник, муж узнал из записи на видеокамере. И., сослуживец, показал, что перед происшедшим к нему приезжал подэкспертный на автомобиле, он находился в возбужденном состоянии, куда-то торопился.

К. написал явку с повинной. На допросах подэкспертный последовательно излагал ситуацию конфликта, давал последовательные признательные показания, отметил, что намеревался поговорить с П., но тот с ходу стал оскорблять его, обозвал «рогоносцем». Отметил, что «пришел в ярость, дальше все как в пелене», происходившие события помнил «обрывками». Пояснил, что удары наносил «беспорядочно», куда именно и сколько – не помнил. Помнил, что сидел сверху на П., чувствовал огромную слабость, опустошение, с трудом встал на ноги и пошел. Вину свою не отрицал.

Во время проведения первой экспертизы К. был всесторонне правильно ориентирован. Верно понимал цель настоящего обследования и сущность предъявленного ему обвинения. Был доступен контакту. На вопросы отвечал по существу. Заметно волновался. Речь его была последовательная. Сведения о себе сообщал в хронологической последовательности. Жалоб на здоровье не предъявлял. Психически больным себя не считал. При расспросах о правонарушении пояснял:

«В 2003 г. помог своей жене устроиться на работу, в мае 2004 г. познакомился с П. – он работал вместе с женой, мы стали дружить семьями, в это время у меня возникло непонятное чувство, что жена стала от меня "отдаляться", я разговаривал на эту тему с женой, спрашивал ее: "Нет ли у тебя отношений с П.?", жена ответила, что нет; в 2005 г. П. стал вмешиваться в нашу семейную жизнь, а в апреле 2005 г. у меня с ним состоялся серьезный разговор, в ходе которого П. вел себя очень нагло, я не сдержался и дал ему по морде; потом я поговорил с женой. Она меня успокоила, но в душе у меня все равно оставалось впечатление, что моя семья разваливается. П. продолжал вмешиваться в нашу семейную жизнь, по поводу текущих бытовых проблем моя жена обращалась к нему; с 2007 г. я стал подрабатывать – хотел подзаработать денег для своей семьи – я пригонял машины с Дальнего Востока; к концу 2007 г. у меня появилась мысль "подловить" жену и П. В это время П. вел себя очень нагло – дарил моей жене дорогие подарки. В декабре я установил в своей квартире видеокамеру. Просмотрев видеозапись, увидел, что моя жена и П. занимаются сексом. Я поговорил с женой и простил ее. Когда пришел П., я "набил ему морду" и в очередной раз сказал, чтобы он оставил нас в покое. После Нового года отношения с женой вроде стали налаживаться, но все равно тревога оставалась; в апреле 2008 г. я приехал из командировки, жена мне сказала, что П. передал ей большую сумму денег, мы с ней поскандалили, жена приняла мою сторону, и я П. эти деньги вернул, а жену опять простил. В марте – мае 2008 г. у меня были проблемы на работе, я поругался с командиром. Я написал рапорт об увольнении, боялся, что моя семья разрушится, хотел постоянно быть рядом с женой, я не мыслил себе жизни без семьи. В начале июня 2008 г. я вернулся домой, рядом с домом увидел машину П. Жена пояснила, что «П. дает нам машину в долг». Я был возмущен, состоялся серьезный разговор с женой, машину мы, конечно, не взяли. В середине июля 2008 г. я разрешил жене с младшей дочерью поехать отдыхать в Крым. На следующий день после их отъезда я пришел в штаб, там я увидел сослуживца и спросил его, можно ли проверить звонки с сотового телефона, думал убедиться в последний раз, что жена с П. больше не общается. Когда я увидел распечатку и на ней "все было", у меня появился ком в горле, вокруг как будто все стало "быстро", я не помню, как доехал домой, у меня была мысль: жена с П. хочет встретиться в Крыму. В моей памяти всплыло все, что было у них раньше, я думал: "Опять вранье… сколько же можно…" Думал, что мне надо узнать, уехал П. в Крым или нет. Сел в свою автомашину, в голове роились мысли: "Опять измена, опять они вместе".

Я приехал к П. домой, узнал его подъезд, поднялся, машинально взял с собой отвертку из машины, позвонил в несколько квартир, спрашивал, где живет такой-то, нашел его квартиру и позвонил в дверь, дверь никто не открыл, я стал его ждать, времени не ощущал, потом подъехала машина. Посмотрел в окно, у меня была пелена перед глазами, смотрю, из лифта П. выходит, пошел к нему, в голове были "как искры", он увидел меня, я начал с ним разговаривать, он меня оскорбил, дальше я уже ничего не слышал. Достал из кармана отвертку и тыкал П. отверткой, сколько раз и как – я не помню, потом П. меня оттолкнул и побежал, я побежал за ним, догнал его, стал душить. Свое спасение видел в том, чтобы его убить; душил я его до тех пор, пока он не перестал сопротивляться. Когда я его душил, в стороне слышал голос, который говорил: "Не души", видел, что на меня смотрела женщина, но видел лишь ее силуэт. Когда П. перестал сопротивляться, я убрал свои руки, посмотрел вниз и увидел, что все в крови, увидел, что в кармане нет документов. Пошел наверх, увидел пакет П., взял его, бросил туда отвертку и документы, пошел к своей машине. Меня шатало, руки тряслись, была ужасная слабость, я снял рубашку, бросил ее в пакет. Я приехал домой, встал под холодный душ, но я не чувствовал прохлады, такая усталость была, будто вагон разгрузил. Я достал свои документы из пакета, взял пакет, поехал на своей машине к другу, по пути я увидел мусорку, выбросил пакет. Потом подумал: "Все чехлы в крови", остановился, сорвал их с сидений и выбросил их в мусорку. Потом я пошел в штаб, из штаба я приехал домой. Всю ночь не спал, всего трясло, ждал милицию. Дома находился со старшей дочерью. На следующий день побыл на даче, ночью вновь не спал, были мысли покончить с собой, сдерживало только то, что никогда больше не увижу жену и детей. В понедельник я поехал на службу, пытался работать, но не мог, потом позвонил следователь. Сам поехал в прокуратуру».

Комиссия пришла к заключению, что К. «психически здоров». В период инкриминируемого деяния он мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими. Психологами было дано заключение о том, что он находился в состоянии эмоционального напряжения, которое оказало существенное влияние на его сознание и поведение и ограничило его способность сознательно контролировать свои действия.

При повторном освидетельствован в региональном центре судебной психиатрии стационарной комплексной психолого-психиатрической экспертной комиссией К. был несколько напряжен, заметно волновался. В ходе собеседования руками нервно теребил край одежды, периодически вздыхал. В беседе участвовал пассивно, но на вопросы отвечал достаточно подробно. Речь была хорошо развита, эмоционально модулирована, свои мысли излагал легко и понятно. Был всесторонне правильно ориентирован. Цель проведения экспертизы понимал. Сообщал анамнестические сведения, припоминал даты событий своей жизни. Рассуждал последовательно, делал логичные выводы. Осмысливал отвлеченные понятия. Был достаточно хорошо эрудирован. Нарушений восприятия, бредовых переживаний не обнаруживал. В психическом отношении считал себя здоровым. Но при целенаправленном расспросе отмечал у себя сниженное настроение, переживания в связи с содеянным и привлечением его к уголовной ответственности. Кроме того, указывал, что за несколько лет до криминальной ситуации у него были переживания по поводу того, что жена имеет любовную связь. После того как в декабре 2007 года уличил жену (тайно установленная им видеокамера зафиксировала, как его жена с П. вступали в сексуальную связь) и жена ему созналась, что уже продолжительное время изменяет ему, он, несмотря на заверения жены, что подобное больше не повторится, «совершенно потерял покой», постоянно находился в состоянии напряжения, волнения, его «терзали мысли» о том, что жена продолжает встречаться с П. Стал нервным, несдержанным, у него нарушился сон. Особенно переживал, когда долго отсутствовал дома, в то время «ни о чем другом думать не мог». Подэкспертный очень обстоятельно, в деталях описывал события, предшествовавшие криминальной ситуации, обстоятельства содеянного, в динамике описывал свое эмоциональное и физическое состояние, свои чувства и переживания. Говорил, что после того как пришел в себя и осознал, что натворил, находился в угнетенном состоянии, были мысли «окончить жизнь самоубийством». После этих слов голос подэкспертного начал срываться, он стал плакать. Успокоившись, сообщил, что «в милицию сам пришел в понедельник с повинной».

Комиссия пришла к заключению, что К. «психически здоров». В период инкриминируемого деяния он мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими. Психологами было дано заключение о том, что он находился в состоянии аффекта, протекающего в форме одной из его разновидностей – по механизму кумуляции эмоционального напряжения с последующим его отреагированием, оказавшего существенное влияние на его сознание и поведение и ограничившего возможность осознания им значения своих действий, их контроля и регуляции.

В судебном заседании свидетели Г., Л., Я. пояснили, что когда подэкспертный душил П., на их крики, шум, удары по перилам он поднял голову, увидел их, но не отреагировал. Вызвали милицию, когда вернулись, его уже не было. Жена подсудимого в этом же судебном заседании не отрицала интимной связи с П. Отметила, что когда муж показал ей запись, то у них состоялся «серьезный разговор», подэкспертный был возмущен, возбужден, требовал, чтобы она порвала отношения с П. Сообщила, что после этого он постоянно «дергался, нервничал», спешил домой, у него было «тяжелое состояние». Сам К. в этом же судебном заседании по обстоятельствам дела давал аналогичные предыдущим показания, вину свою не отрицал. Из-за противоречивости выводов экспертиз была назначена повторная стационарная судебная психолого-психиатрическая экспертиза в ГНЦ им. В.П. Сербского.

На экспертизе анамнестические сведения сообщает в хронологической последовательности. Характеризует себя «общительным, добрым, неконфликтным, спокойным, имеющим много друзей и знакомых». Отмечает, что очень любит своих детей, жену; в семье за ним «решающего голоса не было, все старались решать обоюдно», «руку на жену никогда не поднимал». Рассказывает, что в 2003 г. его жена устроилась в организацию, где работал П. Последний стал ухаживать за ней. Отмечает, что когда он в первый раз увидел этого человека в мае 2004 г., тот ему сразу не понравился, «был неприятен». П. старался много времени проводить с их семьей, пытался «подружиться» с ним, «влезал» в их бытовые вопросы, несмотря на возражения подэкспертного. На уточняющий вопрос отвечает, что подозревать жену в измене начал позднее, когда у жены стали появляться дорогие подарки. Спрашивал ее, но «она все отшучивалась». Просил сменить работу, прекратить отношения с П., она обещала, но все равно отношения не прекращала. Добавляет, что в 2004 г. жена уволилась с работы сразу вслед за П. Поясняет, что сначала не придал этому значения, а в последующем жена рассказала, что П. обещал устроить ее на лучшую работу. Говорит, что П. ходил за женой «как тень», дарил «непонятные» подарки, «вклинивался» в их жизнь. Приводя пример, рассказывает, что пока он находился в госпитале, П. с женой за него все решили, стали строить дачный дом, хотя он был категорически против. Поясняет, что все их отношения «четко вскрылись», когда он установил у себя в квартире камеру. Отмечает, что до этого дня «все держал в себе». После того как «припер ее к стенке», он предлагал жене разойтись, но она на коленях просила сохранить семью, обещала прекратить все отношения с П., но не сдержала своих слов. На дополнительные вопросы поясняет, что ничего у нее не проверял, старался доверять. Но при более целенаправленном расспросе уточнил: он заметил, что «жена стала более молодежно одеваться», иногда в голове возникали картины измены жены, старался их от себя отгонять. П. продолжал приходить, подарил крупную сумму на ремонт квартиры и автомобиль. Все было возвращено. Не скрывает, что «ревновал жену, боялся ее потерять». Отмечает, что когда он отправил жену с младшей дочерью на отдых, у него появилась мысль о том, что П. уехал с ней. На следующий день с утра поехал сначала в поликлинику, потом зашел на службу, взял распечатку телефонных разговоров. Когда увидел номер телефона П., «все как-то расплылось перед глазами», четко ничего не помнит, как добрался домой, «ну представляю, что ехал на троллейбусе, но четких воспоминаний нет». Дома в голове «крутилась мысль», что надо ехать, что надо с собой взять, но когда вышел во двор и не увидел машины, понял, что добрался пешком, а машина осталась у поликлиники. Вернулся к поликлинике, из багажника достал отвертку, чтобы подкрутить задние фары, кинул ее в карман. Но, сев в машину, решил поехать к П. и выяснить, уехал ли он в Крым. Отмечает, что точно не знал, в какой квартире тот живет, сначала позвонил в одну из квартир, где сказали, что П. живет этажом ниже. Дома у него никого не оказалось. Стал ждать на лестничной клетке. Переживал, в руках крутил отвертку. Когда увидел, что к дому подъехал П. на автомобиле, «как пелена появилась перед глазами». Хотел с ним поговорить. Не заметил, как приехал лифт, из него вышел П. и сразу стал оскорблять, обращался как «с третьим лицом, скотиной, пустым местом». После того как услышал в свой адрес: «А этому рогоносцу что тут надо?», не мог ничего сказать, перестал слышать; видел, как тот открывал рот, в глазах потемнело – «словно сумерки опустились, стало темно». Тут же на дополнительные вопросы поясняет, что перед глазами были «как слайды – лицо, колени»; «было ощущение, что в подъезде находятся люди, видел только какие-то силуэты и слышал тихий голос – не души». Считает, что скорее всего это кричали окружающие его люди. Пришел в себя, сидя на П. «Сообразил, что произошло – испугался»; чувствовал «сильную усталость, внутреннюю опустошенность, ноги были как ватные». Некоторое время не мог встать. В голову пришла мысль: «Где документы?» Пошел наверх искать их. Нашел белый пакет, в который положил свои документы. Спустился, сел в машину, долго не мог ее завести.

Был «как пьяный», пытался успокоиться, «внутри ощущал пустоту». Как ехал, не помнит; то, что в пакете не только его вещи, понял после того, как зазвонил телефон П. Приехал домой, долго сидел в ванне под холодной водой. Потом переоделся в спортивный костюм и поехал на службу, по дороге выкинул пакет, коврики. Отмечает, что «чувствовал безразличие к себе, были плохие мысли». На второй день поехал со старшей дочерью на дачу. А на следующий день вышел на службу, вечером был допрошен милиционерами, где и дал явку с повинной. Отмечает, что сейчас у него состояние «неплохое». Говорит, что «очень хочет вернуться домой, в семью, сохранить ее». Подэкспертный хорошо ориентируется в материалах уголовного дела. Обеспокоен сложившейся судебно-следственной ситуацией, исходом уголовного дела. Говорит, что очень переживает за детей, как сложится его дальнейшая семейная жизнь. Поясняет, что семья и родители в данной ситуации его поддерживают, жена приходит на свидания, а у отца хоть и произошел инсульт, но он «вошел в его ситуацию». При экспериментально-психологическом исследовании выявляется способность к выполнению основных мыслительных операций с использованием практически значимых признаков объектов. Интеллектуальный уровень соответствует полученному образованию и образу жизни. Ассоциативные образы в целом отражают содержание и эмоциональный подтекст понятий, малопроективные. Память в пределах невысокой нормы. Темп выполнения умственных действий достаточный. Для подэкспертного характерны просоциальность установок и поведения, стремление соответствовать высоким социальным стандартам и ожиданиям значимых окружающих, потребность в признании, уважении и внимании, избирательная общительность, доброжелательность, а также чувство ответственности за близких. Ему свойственна в целом устойчивая самооценка при повышенной впечатлительности и чувствительности к негативным оценкам собственной личности в субъективно сложных ситуациях. Его отличает склонность к накоплению отрицательных переживаний при стремлении не раскрывать их содержание окружающим. При достаточной гибкости поведенческих тактик в сочетании с некоторым игнорированием отрицательной информации извне отмечается тенденция к откладыванию решения субъективно сложных ситуаций с ожиданием их естественного разрешения. Характерно некоторое вытеснение отрицательных переживаний с соматизацией тревоги.

На основании изложенного комиссия пришла к заключению, что К. каким-либо хроническим психическим расстройством, слабоумием или иным болезненным состоянием психики не страдает. Как следует из материалов уголовного дела и результатов настоящего обследования, он не страдал таковыми и в период, относящийся к инкриминируемому ему деянию. В тот период у подэкспертного не было также признаков какого-либо временного психического расстройства. Поэтому в период инкриминируемого ему деяния К. мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими. В настоящее время К. также может осознавать фактический характер своих действий и руководить ими, правильно воспринимать обстоятельства, имеющие значение для дела, давать показания; в применении принудительных мер медицинского характера он не нуждается. Поведение К. в период совершения инкриминируемого ему деяния и на момент судебно-психиатрического освидетельствования не носило установочный характер, т. е. не было нацелено на сознательное предъявление какого-либо необычного психического состояния в виде психического расстройства или аффекта. К. во время совершения инкриминируемого ему деяния находился в состоянии аффекта (кумулятивного аффекта).

Психологический анализ материалов уголовного дела и данных настоящего клинико-психологического обследования показывает, что на протяжении длительного периода в условиях психотравмирующей ситуации, связанной со взаимоотношениями потерпевшего П. с женой К. и с поведением потерпевшего по отношению к подэкспертному, у К. происходило накопление эмоционального напряжения с нарастанием тревоги, подозрительности, чувством унижения, субъективного ощущения разрушения семьи, со снижением фона настроения. Индивидуально-психологические особенности К. в виде повышенной чувствительности к фрустрациям, высокой субъективной значимости для него семейных взаимоотношений, склонности следовать конвенциональным формам поведения, стремления избегать открытых конфликтов, невыраженности агрессивности и импульсивности, тенденции к накоплению отрицательных переживаний, высокого самоконтроля способствовали в условиях длительной психотравмирующей ситуации кумуляции эмоционального напряжения (в структуре стресса и внутриличностного конфликта) без его отреагирования вовне. Попытки К. найти решение субъективно значимой проблемы, выход из сложившейся ситуации путем выяснения отношений с потерпевшим и со своей женой завершались некоторым снижением эмоционального напряжения, чувством успокоенности, которое, однако, проходило после очередного свидетельства возобновления отношений между потерпевшим и его женой. После просмотра видеозаписи К. убедился в интимных отношениях своей жены с потерпевшим, его эмоциональное напряжение резко усилилось, и, несмотря на то что жена обещала больше не встречаться с П., его эмоциональное состояние изменилось – стали проявляться признаки профессиональной дезадаптации, у него, по показаниям свидетелей, «в поведении появилась какая-то настороженность, напряженность, он стал более замкнутым», стал «как-то сосредоточен в себе, думал о чем-то», не сразу отвечал на вопросы, «сильно переживал», «стал тяготиться службой», «вопросы служебного характера у него отошли на второй план». Затем, когда К. после отъезда своей жены в Крым узнал через распечатку ее телефонных переговоров о том, что она вопреки своему обещанию продолжала общаться с потерпевшим П., его эмоциональное напряжение резко усилилось, сознание заполнилось переживаниями, непосредственно связанными с психотравмирующей ситуацией, появилось субъективное представление, что П. с его женой договорились встретиться в Крыму. При настоящем клинико-психологическом обследовании выявились такие нарушения эмоциональной сферы в тот период, как некоторое сужение поля восприятия («в глазах пелена, туман, по улице иду – впереди вижу, а сбоку как шторки»), ощущение безысходности, изменения чувства времени («время как будто ускорилось»), вегетативные проявления («все сжалось внутри», «стало тяжело дышать»). В то же время у К. происходила борьба мотивов, оставались сомнения в том, что П. уехал в Крым, он решил убедиться в этом и поехать домой к потерпевшему. После встречи с П. и его высказываний, воспринятых К. как оскорбительные, издевательские, унижающие его честь и достоинство, у него на фоне ощущения безвыходности из сложившейся ситуации и собственной беспомощности субъективно внезапно произошла разрядка накопленного эмоционального напряжения в виде аффективного взрыва с появлением выраженного чувства гнева и ярости (по типу «последней капли»). Аффективный взрыв характеризовался частичным сужением сознания с фрагментарностью и неполнотой восприятия своих действий (не помнит точного количества ударов и момента удушения), окружающей обстановки (по показаниям свидетелей, «на наши замечания мужчина не реагировал и продолжал душить»; «на наши возбужденные крики К. никак не реагировал. Он поднял голову, потом снова опустил голову так, как будто вообще нас не видел… Он не видел, что люди смотрят, не воспринимал криков»; «создалось впечатление, что К. не воспринимает окружающего». Аффективный взрыв сопровождался также нарушениями произвольной регуляции деятельности с импульсивностью действий, нарушениями контроля и прогноза их последствий, что подтверждается «Заключением эксперта (экспертиза трупа)», согласно которой потерпевшему нанесены множественные и широко локализованные ранения, образованные при колюще-рубящем воздействии с помощью твердого тупого предмета. Кроме того, фаза аффективного взрыва сопровождалась нарушениями коммуникативных функций, речевой деятельности К. и резким изменением вегетативных и мимических проявлений (по показаниям свидетелей, «у него были остекленевшие глаза, лицо как застывшая маска – полное отсутствие выражения на лице»; «каких-либо членораздельных звуков я не слышал… Были какие-то хриплые, сиплые звуки»; «был какой-то звук, шипение, хрипение… этот звук был слышен еще тогда, когда они бежали». Постаффективное состояние К. характеризовалось физической и психической астенией с ощущением слабости, опустошения (из материалов дела: «такая усталость была, будто вагон разгрузил»; «слабость, опустошение»; «внутри была пустота, я был весь как выпотрошенный»; «трясло, знобило»; из клинико-психологической беседы: «слабость, опустошенность, страх одновременно, ноги и руки ватные», «не смог сразу встать, руки и ноги не шевелятся»), элементами дезорганизации психической деятельности.

Таким образом, К. во время совершения инкриминируемого ему деяния находился в состоянии аффекта, развившегося по механизму разрядки эмоциональной напряженности, возникшей в длительной психотравмирующей ситуации (кумулятивного аффекта). Об этом свидетельствует типичная для аффекта трехфазная динамика возникновения и развития эмоциональной реакции: длительная кумуляция эмоционального напряжения (первая фаза); выраженный и внезапно возникший аффективный взрыв с частичным сужением сознания, расстройствами произвольной регуляции деятельности, нарушениями речевой деятельности, резкими изменениями вегетативных и мимических проявлений (вторая фаза); физическая и психическая астения, элементы дезорганизации психической деятельности (третья фаза).

M. В. Зейгер, Φ. С. Сафуанов

Прерванный аффект: проблемы судебно-психологической экспертной оценки[21]

Проблема судебно-психологической диагностики уголовно релевантного аффекта широко освещена в научной литературе, и в настоящее время в системе судебно-экспертных учреждений Минздрава и Минюста России применяются унифицированные критерии экспертной оценки эмоциональных состояний обвиняемого (Сафуанов, Дозорцева, Печерникова и др., 2007). Проанализированы особенности диагностики аффекта у лиц с психическими расстройствами, не исключающими вменяемости; у обвиняемых, находившихся в период совершения преступления в состоянии алкогольного опьянения; у несовершеннолетних обвиняемых. Вместе с тем в работах, посвященных судебно-психологической экспертизе эмоциональных состояний, практически не отражены случаи, когда развертывающееся по определенным психологическим механизмам эмоциональное состояние, достигающее аффективной глубины, было прервано внешним воздействием.

Одна из проблем экспертной диагностики аффекта заключается в том, что в момент деликта в подавляющем большинстве случаев отсутствуют непосредственные свидетели правонарушения (свидетели-очевидцы), способные объективизировать динамику юридически значимой ситуации, описать поведение сторон конфликта, в частности, дать характеристику действий, речи, внешнего вида обвиняемого в период, непосредственно относящийся к совершению правонарушения. При рассмотрении понятия «прерванный аффект» становится очевидной и другая проблема: в случае, когда имеются непосредственные свидетели правонарушения, они же могут явиться и факторами, нарушающими саму закономерность протекания аффективной реакции. В таких ситуациях можно говорить о прерывании не доаффективной фазы и непосредственно момента аффективного взрыва, а о постаффективном периоде. Тем самым слепое и механическое следование критериям судебно-экспертного установления «классического» аффекта (Сафуанов, Дозорцева, Печерникова и др., 2007), без должного учета динамики ситуативных переменных может невольно препятствовать правильной диагностике эмоционального состояния обвиняемого. Конкретный пример из практики комплексной судебной психолого-психиатрической экспертизы иллюстрирует одно из возможных решений.

Из постановления о назначении экспертизы известно следующее. Обвиняемая Е. во время конфликта со своим мужем С. нанесла ему ножевое ранение в спину, от которого тот скончался. В ходе предварительного расследования было установлено, что Е. состояла на учете у психиатра с диагнозом «Олигофрения», в своих показаниях ссылалась на запамятование эпизода правонарушения. Указанные обстоятельства послужили основанием для назначения в отношении Е. комплексной судебной психолого-психиатрической экспертизы. На разрешение экспертов поставлены стандартные психиатрические вопросы, а также вопрос: «Не находилась ли обвиняемая Е. в момент совершения преступления в состоянии аффекта?»

Из материалов уголовного дела, медицинской документации и со слов под экспертной известно следующее. Мать испытуемой злоупотребляла алкоголем, сестра закончила вспомогательную школу. Родилась четвертой из шести детей от нормальной беременности и родов. Раннее развитие – без особенностей. Воспитывалась матерью, а впоследствии бабушкой по линии матери. В 1989 г. перенесла черепно-мозговую травму в виде сотрясения головного мозга (ударили камнем по голове), лечилась стационарно (из амбулаторной карты). В общеобразовательную школу пошла с 7 лет. С программой обучения за 1-й класс не справлялась. В связи с плохой успеваемостью во 2-м классе была впервые осмотрена психиатром. В психическом статусе отмечено: «…обобщает слабо, сравнивать предметы не может…словарный запас не соответствует возрасту». Обвиняемая в 3-й класс не пошла, ухаживала за младшими детьми. Психиатром было рекомендовано обследование для оформления во вспомогательную школу, но мать испытуемой этим не занималась. Была снята с учета в связи с тем, что не посещала диспансер (из амбулаторной карты). Через два года психиатром сделана запись: «Способность к познавательной деятельности практически отсутствует. Больная необучаема». Поставлен диагноз: «Олигофрения в степени имбецильности неясного генеза». В дальнейшем обучалась на дому до 6-го класса в частном порядке. Официально испытуемая не работала, подрабатывала торговлей вещами. В течение 9 лет состояла в браке с потерпевшим С, сначала проживали в гражданском браке, через несколько лет оформили отношения официально, от брака имеет 3-летнюю дочь.

Объективно установлено. Среднего роста, правильного телосложения. На шее – линейный шрам. Соматически состояние удовлетворительное. Нервная система без знаков очаговой неврологической симптоматики. Психическое состояние. Внешний вид аккуратный, на лице – макияж. Ориентирована всесторонне правильно. Предъявляет жалобы на бессонницу, пониженное настроение. Отмечает, что эти симптомы беспокоят ее уже длительное время, со дня совершения правонарушения. Охотно беседует. На вопросы отвечает по существу. Речь грамматически правильная, обнаруживает достаточный словарный запас. Последовательно излагает автобиографические сведения. Так, сообщила, что закончила 6 классов «на домашнем обучении», научилась читать и писать. Правильно называет цены на основные продукты питания, размер оплаты за детский сад дочери. Верно трактует переносный смысл пословиц и поговорок. Например, «золотые руки» – «хозяйственный, все умеет делать»; «не в свои сани не садись» – «не суйся, куда не следует»; «готовь сани летом, а телегу зимой» – «все надо делать вовремя». При описании отношений с мужем – на глазах слезы. Сообщает, что он на протяжении 9 лет избивал ее, сломал челюсть, порезал шею и руку ножом, гасил об нее сигареты. Знает, в чем ее обвиняют. Вину свою признает. Последовательно описывает обстоятельства, предшествующие правонарушению. При рассказе об обстоятельствах убийства начинает плакать, сожалеет о содеянном. Затрудняется прогнозировать дальнейшее развитие юридической ситуации.

Экспериментально-психологическое исследование. Испытуемая упорядочена, контактирует свободно, на обследование согласна. Цель экспертизы понимает правильно. Отношение к обследованию адекватное, мотив экспертизы формируется легко, устойчив на протяжении обследования. Вину в инкриминируемом деянии пассивно признает, но отмечает: «Не понимаю, как это произошло, я не могла такого сделать!» Об обстоятельствах правонарушения рассказывает, отвечая на вопросы, достаточно последовательно излагает ситуацию, предшествовавшую правонарушению, момент нанесения удара потерпевшему вспомнить не может, поясняет, что после того как потерпевший ударил ее по лицу, она ничего не помнит, дальнейшие события описывает с момента, когда свидетели правонарушения сказали ей: «Ты убила своего мужа». Прогнозировать исход юридически значимой ситуации подэкспертная затрудняется, к собственной дальнейшей судьбе безразлична, отмечает, что ей жалко своего ребенка: «Как она будет без меня?», при этом плачет.

Эмоциональный фон в ситуации обследования неравномерный, преимущественно снижен, стабилизируется при беседе на отвлеченные темы. Эмоциональные реакции неустойчивые, непосредственные, в целом адекватны ситуации. Аффективный контроль снижен. Жесты и мимика несколько жеманные. Голос пониженной громкости, интонации достаточно выразительные, периодически с пуэрильным оттенком. Речь грамматически правильная, по существу, с достаточным смысловым наполнением. Внешний вид аккуратный. Критика к собственной личности, ситуации, результатам деятельности достаточная. Дистанцию в общении соблюдает. Себя испытуемая характеризует как мягкую по характеру, доверчивую, безотказную. Отмечает, что легко устанавливает отношения с людьми, любит общаться. Поясняет, что в основном она человек жизнерадостный, но ее настроение «сильно зависит от окружающей обстановки». В людях ценит «мягкость, общительность, чтобы были не вредные». Не терпит «ругани, скандалов». О себе сообщает, что родилась четвертым ребенком, в семье шесть детей, воспитывалась матерью, а в последующем – бабушкой по линии матери. В массовой школе обучалась в течение 2 лет, программный материал усваивала слабо, как поясняет подэкспертная, «мать пила, не занималась нами, раскидала нас по разным местам, я жила у бабушки». В дальнейшем обучалась на дому, частным образом.

Со слов подэкспертной, около 9 лет назад познакомилась с потерпевшим, жили гражданским браком, затем зарегистрировали брак. Официально испытуемая не работала, подрабатывала мелкой торговлей вещами, пользовалась финансовой поддержкой со стороны своей бабушки и родителей мужа. От брака имеет трехлетнюю дочь. Отношения с мужем (потерпевшим) характеризует как неровные, конфликтные, сообщает, что в течение последних 6 лет отношения ухудшились, так как муж злоупотреблял спиртными напитками, «баловался наркотиками», не работал, регулярно бил подэкспертную, «тушил сигареты о лицо», «выгонял раздетую на мороз зимой», «сломал челюсть». Сообщает, что дочь рождена от третьей беременности, что до этого дважды была беременна, но беременности прерывались на поздних сроках по причине гибели плода в результате избиений испытуемой мужем. Об отношениях с мужем, физической агрессии с его стороны рассказывала матери, бабушке, показывала следы побоев, жаловалась соседке по поводу перелома челюсти. В милицию не обращалась, не может четко объяснить, почему терпела такое отношение: «Сама не знаю, почему терпела, он обещал исправиться, свекровь уговаривала: "я терпела, и ты потерпи", запугивали, что заберут у меня ребенка». Отмечает, что в период совместной жизни с потерпевшим «он все решал сам, отбирал деньги, не разрешал общаться с друзьями, не пускал в гости к сестрам».

Относительно юридически значимой ситуации сообщает в соответствии с показаниями, данными в ходе следствия, поясняет, что отмечали День Победы, выпили пива с родственниками мужа, затем пошли гулять в парк, где познакомились с семейной парой, пригласили их в гости, дома выпили еще немного спиртного, потерпевший в грубой форме сделал замечание подэкспертной, после чего ударил ее по лицу в присутствии гостей. После этого испытуемая ничего не помнит, дальнейшие события описывает с момента, когда «кто-то из гостей сказал, что я убила мужа». Со слов подэкспертной, она сразу побежала к свекрови, вдвоем вернулись в дом, подэкспертная увидела лежащего на полу мужа, перевернула его, «думала, что он живой, старалась ему как-то помочь, у него были открыты глаза, я испачкала кровью юбку…». Сообщает, что смутно помнит, как кричала свекровь, в дом пришли люди, приехали сотрудники милиции и забрали подэкспертную. Испытуемая отмечает, что в тот момент чувствовала «сильный страх от того, что такое произошло», поясняет, что не собиралась убивать мужа: «…Я бы девять лет назад могла это сделать». Сожалеет о случившемся, испытывает жалость к потерпевшему.

В эксперименте с применением набора стандартных патопсихологических методик испытуемая обнаруживает нормативный темп психических реакций, достаточно высокую стабильную работоспособность, колебания активности внимания, сниженную устойчивость внимания, негрубое снижение эффективности механического и опосредованного запоминания. Категориальный строй мышления сформирован удовлетворительно, уровень обобщения преимущественно конкретный, отмечаются недостаточное развитие процессов абстрагирования и опосредования, неустойчивость когнитивного стиля, аффективная обусловленность суждений.

Результаты проективных личностных методик: испытуемой свойственны такие индивидуально-психологические особенности, как дружелюбие, конформность установок, тенденция к избеганию конфликтов, потребность в эмоциональном комфорте и защите от внешних воздействий. Выражены тормозимые черты, характерны замкнутость, избирательность в контактах, инертность в принятии решений. В деятельности доминирует мотивация избегания неуспеха при достаточно ригидных установках и упорстве в своих начинаниях. Отмечаются черты повышенной аккуратности и внимания к деталям. Имеют место обостренная чувствительность к критическим замечаниям в свой адрес, склонность преувеличивать враждебность отношения к себе других. Вместе с тем отмечаются деликатность в сфере межличностных контактов, сочетающаяся с упрямством в отстаивании своей позиции, направленность на справедливость, терпимость, добро и совестливость в отношениях, добродушие, кротость, мягкость характера. Уровень агрессивности невысокий, однако выявляется вероятность открытого проявления агрессии в отношении ближайшего окружения в субъективно значимых ситуациях, затрагивающих чувство собственного достоинства испытуемой, выражена тенденция к вытеснению деструктивных (разрушительных) побуждений. Испытуемой свойственно повышенное чувство собственного достоинства, актуальными являются потребность в самоуважении и сохранении своего авторитета в глазах значимых окружающих, стремление защищать от посягательств свою социальную позицию. Неудовлетворенная потребность в признании, повышенный уровень личностной тревожности, комплекс собственного несовершенства маскируются демонстративностью поведения. Аффилиативная потребность является главной и наиболее травмируемой мишенью. Состояние испытуемой на момент обследования характеризуется сниженным фоном настроения, переживанием чувства одиночества и неуверенности, маскируемых напускным безразличием.

Психологический анализ материалов уголовного дела. Личность подэкспертной характеризуется в материалах дела следующим образом: «…Пассивная, внимание переключается легко, устойчивости нет… На вопросы отмалчивается или улыбается… с трудом осмысливает, что делает, и не понимает главного в воспринимаемом… Дисциплину не нарушает, но на уроках не успевает писать вместе с ребятами… часто жалуется на головную боль, результат травмы головы… На переменах подвижна, может без причины улыбаться». С 1991 г. подэкспертная школу не посещала, нянчила младших детей. В 1993 г. она была снята с учета, так как не посещала диспансер, не прошла рекомендованного обследования, матери было «некогда» заниматься здоровьем подэкспертной (из амбулаторной медицинской карты). Мать потерпевшего характеризует испытуемую: «…в трезвом состоянии ее поведение было положительным. Будучи в состоянии алкогольного опьянения, Е. вела себя агрессивно… В состоянии алкогольного опьянения были факты, когда сын С. дрался со снохой Е.». Сестра потерпевшего показала: «…в трезвом состоянии Е. вела себя адекватно. Она вела хозяйство по дому, ухаживала за ребенком… В состоянии алкогольного опьянения Е. была агрессивной. Чтобы привести ее в нормальное состояние, мой брат С. мог ударить ее по лицу либо толкнуть. Были случаи, когда Е. пользовалась ножом. В 2006 г. после ссоры с мужем Е. взяла нож и нанесла им себе повреждение в переднюю часть бедра. Она совершила это, как бы находясь в «ненормальном» состоянии. Она практически не реагировала на боль. Примерно через 10–15 мин. она как бы пришла в себя, стала плакать, жаловаться на боль, обрабатывать рану. Весной 2007 г., будучи в состоянии алкогольного опьянения, после того как С. стукнул Е. по щеке, она достала кухонный нож и им ударила своего мужа в переднюю часть бедра. Примерно также через 15 мин Е. как бы пришла в себя и стала просить у С. прощения и обрабатывать рану». Бабушка подэкспертной: «Про Е. я не могу ничего сказать плохого. По характеру она доверчива, не конфликтна, спокойная». Характеристика из ОВД: «…Соседями характеризуется удовлетворительно. Общительная, может быть конфликтной… Общественными нормами и моралью не пренебрегает. Правила общежития не нарушает». В психонаркологическом кабинете на учете испытуемая не состоит.

Характеристика отношений подэкспертной и потерпевшего в докриминальный период. Подэкспертная Е.: «…С мужем я проживала в течение 9 лет. У нас имеется совместный ребенок. Все это время он издевался надо мной: бил, ножом порезал шею, тушил сигареты о мое лицо, ломал мне челюсть, выгонял зимой на мороз в раздетом состоянии, унижал меня. В последнее время мой муж нигде не работал, употреблял спиртное. На этой почве у нас возникали постоянные скандалы. С. периодически избивал меня… Он бил меня беспричинно. За все время я обращалась за медицинской помощью только один раз, когда он сломал мне челюсть». Мать подэкспертной: «…Неоднократно Е. жаловалась мне, что С. бьет ее. Она показывала мне синяки. Последний раз такое было в марте 2008 г. С. бил дочь с момента проживания с ней. Что было причиной конфликта, дочь мне не рассказывала». Свидетель П.: «…В моем присутствии были случаи, когда С. и Е. ссорились, однако в моем присутствии у них эти ссоры в драку не переходили. Один раз ко мне обратилась Е. по поводу обращения в больницу, она говорила, что у нее сломана челюсть. При каких обстоятельствах она получила травму, Е. не распространялась. Один раз Е. показывала на щеке ожог и говорила, что это ей причинил ее муж – С». Бабушка подэкспертной: «…За все время С. нигде не работал, постоянно употреблял спиртное, водил друзей. С. в моем присутствии ударил Е. кулаком по голове… За все время проживания внучки Е. с С. я постоянно помогала им финансово. Бывали случаи, когда С. приносил мне заранее подготовленные расписки и просил для Е. денег. Впоследствии Е. говорила мне, что данные расписки она писала под диктовку С. За время проживания Е. с С. она постоянно жаловалась, что С. ее бьет. Со слов Е., муж бил ее за то, что она отказывалась выполнять какие-либо его требования. В подтверждение Е. показывала синяки на теле и лице. Один раз у нее синяки были на бедрах, животе и спине, в области поясницы. Е. говорила, что ее избивал ногами С. В 2007 г. Е. пришла ко мне с переломанной челюстью. Вначале она скрывала и говорила, что упала с крыльца, однако впоследствии призналась, что челюсть ей сломал муж – С. Со слов Е., С. отбирал у нее деньги».

Характеристика ситуации правонарушения. Подэкспертная Е.: «…09.05.08…в ходе распития алкогольных напитков С. ударил меня рукой по лицу. Что было причиной этому, я не помню. Затем я пошла в кухню, взяла там нож. Данный нож я описать не могу, но помню, что он был больших размеров. После этого я подошла к мужу и ударила его ножом в спину. Я помню, что после удара вынула нож из тела мужа. Кто где располагался из присутствующих и в каком положении находился С, я не помню. Куда я дела нож, я также не помню. У меня произошел провал в памяти. Я помню, что побежала к матери мужа. Что я ей говорила, я сейчас не помню. Я ударила С. ножом, чтобы он бросил издеваться и унижать меня. Я убивать С. не хотела, просто чтобы он не бил меня в присутствии посторонних»; «…Я помню, что мне стало обидно, что С. в очередной раз в присутствии посторонних унизил меня. Что происходило впоследствии, я не помню, у меня образовался провал в памяти. Я пришла в себя, когда С. лежал на полу в столовой комнате, без движения. Кто-то из присутствующих говорил, что я убила С. Я сразу же побежала к матери С. и сказала ей, что я убила С. О чем я еще говорила, я не помню… Он лежал без движения, под ним, под спиной была кровь. Я думала, что муж еще жив и ему можно помочь. Я пыталась его приподнять от пола»; «…Я смутно помню, что после того как С. ударил меня, я оказалась в кухне. Для какой-то цели я открывала ящик стола. Для чего я это делала, не помню».

Свидетель Д. показал: «…придя в гости к С. и Е., мы совместно стали распивать спиртное. В ходе распития спиртного…у С. с Е. произошла ссора. Как я понял, ссора произошла из-за того, что Е. не приготовила нам «закусить». С. в ходе словесной перепалки ударил Е. по лицу. Е. зашла в дальнюю часть кухни. Через несколько секунд она вышла и подошла к С. В это время я увидел, как Е. ударила С. ножом в спину. В это время я вскочил и, заломив руку Е., выбил из ее рук нож. Моя жена закричала, чтобы я не брал нож, и я ногой пнул нож под холодильник». Далее Д. уточняет: «…У них дома не было воды… когда уходили, С. велел Е. разогреть что-либо закусить. С. сказал это в повелительном тоне… после того как мы принесли воду, в какой-то момент между С. и Е. возник конфликт… С. один раз ударил Е., как мне показалось, ладонью по лицу… она сразу же из-за стола ушла в сторону входной двери. Она сразу же вернулась. Как подходила Е., я не видел. Я увидел только взмах руки Е. и момент удара. Я даже не обратил внимания, что было у нее в руке. Жена закричала: «Ножик!» Е. нанесла удар сверху вниз. В этот момент у нее в руке я увидел нож. Я успел схватить Е. за кисть и выбить у нее нож. Е. вырвала руку и выбежала на улицу. Я побежал за ней, но она босиком убежала от меня по улице в сторону центра города… Е. ударила С. ножом молча, без слов, и так же, ничего не сказав, убежала. Указанные события произошли очень быстро… Через некоторое время после указанных событий в дом вбежала Е., она опустилась к мужу на колени и стала плакать. Затем прибежали еще несколько женщин. Одна из женщин, как я понял, мать С, стала обзывать Е. и обвинять в случившемся. Я слышал, как Е. говорила, что это не она виновна в смерти мужа…»

Свидетель О. дополняет: «…Между супругами произошел вначале словесный конфликт. Причиной послужило то, что С. обвинил жену, что она не в состоянии приготовить покушать. Затем С. один раз ударил Е. ладонью по лицу. На удар она практически не прореагировала. Она не заплакала, не стала возмущаться. У нее было невозмутимое выражение лица. После удара Е. не торопясь, спокойно ушла в сторону расположения кухни, прошло менее одной минуты после того, как Е. после удара отошла от стола. Она так же спокойно, не торопясь, подошла к столу. У нее было невозмутимое лицо. Я увидела у нее в руках нож, крикнула мужу: «У нее нож!» Дальше произошло все очень быстро. Е. сверху вниз нанесла С. удар ножом в спину. Она также после удара вынула из тела мужа нож. К этому времени мой муж вскочил из-за стола и, ухватив руку Е., выбил у нее нож из руки… После нанесения ножом удара Е. еще около 5 минут находилась в таком же спокойном, невозмутимом состоянии. Она к мужу не подходила. Затем Е. также не торопясь вышла из дома. За ней вышел мой муж, а следом и я. На улице я увидела, что Е. побежала… Через некоторое время пришел мужчина, затем стали подходить женщины, и пришла Е. Она опускалась около С. на колени и плакала…

Утром 10.05.08 я разговаривала с Е. Она помнила, что происходило на улице, как мы находились дома до момента конфликта. Затем, как она поясняла, она ничего не помнила и вновь помнила, как убежала из дома к матери. Я общалась с ней, и мне казалось, что она не понимает, что произошло… У Е. имелось бессмысленное выражение лица. Она как бы не понимала, что произошло, была спокойной».

Судебно-психиатрические эксперты пришли к выводу, что Е. хроническим, а равно временным или иным психическим расстройством, слабоумием не страдает и не страдала таковым в момент совершения инкриминируемого ей деяния. При совершении инкриминируемого ей деяния Е. могла понимать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими. В принудительных мерах медицинского характера она не нуждается.

Психологический анализ материалов уголовного дела, данных экспериментально-психологического исследования позволяет сделать следующие выводы. Подэкспертная обнаруживает в эксперименте негрубые изменения познавательной деятельности (колебания активности внимания, сниженную устойчивость внимания, негрубое снижение эффективности запоминания, недостаточное развитие процессов абстрагирования и опосредования, неустойчивость когнитивного стиля). Среди индивидуально-психологических особенностей подэкспертной следует отметить просоциальную направленность личности, психологическую ригидность, дружелюбие, конформность установок, достаточно высокую стрессоустойчивость, значимость внешних оценок, установку на избегание конфликтов. Вместе с тем у испытуемой отмечаются такие личностные особенности, как тенденция к вытеснению травмирующих воздействий, обостренная чувствительность к ситуациям, затрагивающим собственное достоинство.

Рассматриваемая юридически значимая ситуация характеризуется следующими особенностями.

1) Доаффективная фаза: отмечается кумуляция (накопление) эмоциональной напряженности (на протяжении последних 6 лет потерпевший бил и унижал под экспертную).

2) Фаза «аффективного взрыва» у подэкспертной характеризовалась частичным сужением сознания, неполнотой восприятия окружающего, заполненностью сознания переживаниями, связанными с психотравмирующим воздействием («Я помню, что мне стало обидно, что С. в очередной раз в присутствии посторонних унизил меня. Что происходило впоследствии, я не помню, у меня образовался провал в памяти. Я пришла в себя, когда С. лежал на полу в столовой комнате, без движения. Кто-то из присутствующих говорили, что я убила С»; «Я смутно помню, что после того как С. ударил меня, я оказалась в кухне. Для какой-то цели я открывала ящик стола. Для чего я это делала, не помню»), а также снижением способности к прогнозу непосредственных результатов своих действий, отсутствием прогноза отдаленных последствий собственных действий. Свидетели отмечают изменения речевой деятельности и моторных реакций подэкспертной в момент правонарушения.

3) Постаффективная фаза не прослеживается в связи с тем, что прерывание агрессивного действия испытуемой свидетелем правонарушения исключило возможность полной разрядки накопившегося эмоционального напряжения, однако следует отметить своеобразие поведения испытуемой, которое описано свидетелями: «…она босиком убежала по улице в сторону центра города»; «…после нанесения ножом удара Е. еще около 5 минут находилась в таком же спокойном, невозмутимом состоянии. Она к мужу не подходила. Затем Е. также не торопясь вышла из дома…»; «…она не понимала, что произошло, была спокойной». Описанные свидетелями особенности поведения подэкспертной непосредственно после прерванного агрессивного действия свидетельствуют о неполном осознании (недопонимании) испытуемой случившегося, элементах дезорганизации психической деятельности. Такие индивидуально-психологические особенности подэкспертной, как просоциальные установки, гуманистическая направленность, ориентированность на конвенциональные морально-этические и правовые нормы, потребность в социальном одобрении, совестливость, мягкосердечие, доверчивость, способность к сопереживанию, свидетельствуют о сформированности личностных структур, тормозящих прямое и непосредственное проявление агрессии. В условиях длительной психотравмирующей ситуации, связанной с поведением потерпевшего, у подэкспертной развился психологический стресс, ведущей характеристикой которого являлось эмоциональное напряжение, сопровождающееся личностной дезадаптацией, нарушением функционирования защитных психологических механизмов и стратегий совладающего поведения личности, что привело в рассматриваемой юридически значимой ситуации к эмоционально обусловленному выбору агрессивного действия, возникшего в ответ на очередную психогению по типу «последней капли». Описанные выше особенности личности подэкспертной, а также особенности рассматриваемой юридически значимой ситуации в совокупности позволяют говорить о том, что в момент совершения инкриминируемого деяния Е. находилась в состоянии кумулятивного аффекта.

Суд вызвал эксперта-психолога на допрос по поводу заключения о наличии состояния аффекта у Е. в момент совершения инкриминируемого ей деяния. Основные вопросы касались как раз оценки признаков третьей – постаффективной – фазы аффекта. Психолог дал подробное разъяснение того обстоятельства, что вследствие действий свидетелей на первый план вместо психической и физической астении в данном случае вышли иные, но тоже диагностически информативные свойства в виде дезорганизации психической деятельности и неполного осознания случившегося.

Суд квалифицировал правонарушение Е. как «убийство, совершенное в состоянии аффекта» (ст. 107 УК РФ), и вынес наказание в виде лишения свободы на срок 2,5 года.

В свете вышеизложенного видится правомерным в подобных случаях квалифицировать эмоциональное состояние обвиняемого как достигающее аффективной глубины, несмотря на отсутствие четко очерченной постаффективной фазы, что в данном случае обусловлено наличием внешнего воздействия, не давшего возможности полной аффективной разрядки, которая приводит в итоге к постаффективному истощению. Экспертное решение в пользу наличия у обвиняемого в подобных случаях состояния аффекта будет способствовать более гуманному отношению к субъекту правонарушения, более эффективной защите его прав и, возможно, более полной реализации презумпции невиновности, являющейся одним из основных принципов российского судопроизводства.

Литература

Сафуанов Ф.С., Дозорцева Е.Г., Печерникова Т.П. и др. Судебно-психологические критерии диагностики аффекта у обвиняемого: Пособие для врачей. Методические рекомендации / Под ред. Т.Б. Дмитриевой, Е.В. Макушкина. – М., 2007.

Ε. С. Андреева

Судебно-психиатрическая оценка аффективных состояний с учетом ст. 22 УК РФ[22]

Практика применения ст. 22 УК РФ свидетельствует, что заключения о «влиянии/существенном влиянии» особого эмоционального состояния субъекта на его поведение в криминальной ситуации стали употребляться реже в качестве самостоятельных экспертных выводов, поскольку у экспертной комиссии появилась обоснованная в правовом отношении возможность использовать принцип такой оценки при констатации ограниченной вменяемости. Естественно, такая возможность реализуется лишь в тех случаях, когда при комплексном психолого-психиатрическом освидетельствовании удается достигнуть разумного компромисса между психологом и психиатром, и решение о «существенном влиянии» естественным образом интегрируется в алгоритм обоснования ограниченной вменяемости субъекта.

Вместе с тем такой компромисс достигается не всегда. Наиболее показательным примером в этом отношении может служить факт последовательного обоснования в некоторых экспертных заключениях как состояния физиологического аффекта, так и ограниченной вменяемости субъекта; в отдельных случаях в заключении сосуществуют выводы о «существенном влиянии» и ограниченной вменяемости.

Сказанное может быть проиллюстрировано следующим клиническим наблюдением.

Д., 1978 г.р., обвинялся по ст. 105 ч. 1 УК РФ в убийстве.

По данному делу он был стационарно освидетельствован в Р-й ОПБ № 1, где было дано заключение о его психическом здоровье; в отношении содеянного он был признан вменяемым. На повторную стационарную комплексную психолого-психиатрическую экспертизу в ГНЦ ССП им. В.П. Сербского поступил в октябре 1998 г. Перед экспертами поставлены обычные вопросы, включая вопрос о физиологическом аффекте.

Из представленной документации и со слов Д. известно, что его наследственность психическими заболеваниями не отягощена. В детстве рос и развивался правильно, болел редко и нетяжело, отличался повышенным питанием. В школе успевал удовлетворительно, предпочитал точные дисциплины, увлекался компьютерами, читать не любил. В течение 3-х лет занимался в ансамбле спортивного танца, посещал тренажерный зал. В результате интенсивных занятий сбросил лишний вес, окреп физически. После окончания 9-го класса поступил в Энергетический техникум, однако на 4-м курсе учебу оставил, так как «не нравилась будущая специальность». В представленных характеристиках из школы, техникума, танцевального ансамбля о Д. отзывались положительно, указывали, что он вежливый, исполнительный, честный, добросовестный. С места жительства и по данным из личного дела призывника характеристика также положительная. Ранее к психиатрам не обращался, на учете в НД и ПНД не состоял.

Во время прохождения медкомиссии при призыве в армию Д. был осмотрен всеми специалистами, в том числе невропатологом и психиатром, при этом никакой патологии у него выявлено не было, был признан годным к военной службе. Службу проходил во Владикавказе. До правонарушения прослужил 3 месяца. За этот период поощрений и взысканий не имел. В служебной характеристике было отмечено, что Д. спокойный, уравновешенный, исполнительный, трудолюбивый. Согласно медицинской характеристике, до 20.07.97 г. он с жалобами на состояние здоровья не обращался.

По словам его родителей, при принятии присяги 25.05.97 г. Д. выглядел похудевшим, не жаловался, но сказал о неуставных отношениях, а 4.06.97 г. позвонил домой и просил срочно приехать. По приезде родители увидели его подавленным, с кровоподтеком под глазом. Он говорил, что ему «тяжело морально», что «старослужащий требует деньги, продукты, одежду, сигареты». Согласно показаниям командира отделения, начальника взвода, а также других военнослужащих, Д. по характеру человек добрый, мягкий, общительный, исполнительный, дисциплинированный, слабый физически. С их слов, старослужащий – потерпевший по делу Э. систематически издевался над Д., оскорблял, заставлял отжиматься от пола в неположенное время, если считал, что он что-то сделал не так, бил по лицу, в грудь ногами, кулаками, заставлял сидеть в холодной речке, требовал покупать сигареты.

По словам свидетелей, с середины июня 1997 г. отношение Э. к испытуемому ухудшилось, придирки усилились: как-то Э. ударил Д. по голове багром, в конце июня ударил по голове табуретом, при этом Д. упал, потерял сознание, также Э. ударил его по голове крышкой от котелка за то, что тот его плохо помыл, заставил «за это» отжиматься. Военнослужащие видели на Д. следы побоев, у него были разбиты губы, под глазами были кровоподтеки; как-то на утренней зарядке Д. потерял сознание, иногда у него была рвота, при этом он хватался за голову; во время физической работы (носил носилки на горном стрельбище) жаловался на головную боль, его тошнило, однако Д. не жаловался на избиения Э., хотя все догадывались об этом. При допросах Д. подтвердил указанные выше показания сослуживцев и сообщил дополнительно об избиениях его Э. «чем попало»: флягой, тапочками, ложками по ушам, а также о том, что примерно за час до правонарушения Э. побил его палкой по голове. Согласно медицинской характеристике, показаниям начальника медсанчасти, 20.07.97 г. Д. обращался к нему с жалобами на головную боль, причину которой не сообщал, при этом телесных повреждений врач не заметил, назначил прием анальгина амбулаторно.

До случившегося в течение месяца группа военнослужащих занималась вырубкой кустарника на полигоне, старшим в группе был Э. По словам Д., было плохо с питанием, ночь перед правонарушением он тревожно спал. В день правонарушения вырубку начали примерно в 8 часов утра, было жарко, работать было тяжело, перекуров почти не было. Как следует из материалов уголовного дела, 29.07.97 г., примерно в 12 часов дня Д. нанес острием топора лежащему на срубленных ветках военнослужащему Э. 11 колото-резаных ран в область головы, от полученных повреждений потерпевший скончался по пути в госпиталь. Будучи задержанным, Д. в своих первых показаниях от 29.07.97 г. сообщил, что после избиения его Э. палкой по голове примерно в 11 часов он продолжал работать еще час, вырубив кустарник согласно указаниям Э. Затем подошел к спящему на ветках Э. узнать, что ему делать дальше, на что последний отослал его продолжать работать, сам же остался лежать на ветках, прикрыв лицо головным убором. По словам Д., через некоторое время он стал наносить потерпевшему удары топором, нанес примерно 4 удара, «испытывал к Э. ненависть», «хотел причинить ему сильную боль», затем отошел в сторону. Примерно через 20 минут вернулся, увидел, что Э. кричит, «дергается», «кругом кровь», присел возле него на корточки. Описывал предшествующие правонарушению издевательства и избиения его потерпевшим, признавал свою вину.

Во время допроса 31.07.97 г. Д. подтвердил свои первые показания, ссылался на запамятование некоторых обстоятельств правонарушения: «куда ударял, точно не помню», «все было как в тумане, болела голова», вину признавал. Согласно показаниям свидетелей – военнослужащих, после правонарушения на вопрос, кто нанес удары Э., Д. ответил кивком головы, держа окровавленный топор в руках. Когда у него забрали топор, был равнодушен, присел на камень рядом с потерпевшим, его голова была опущена, обхватил ее руками, взгляд был странный, блуждающий, отрешенный; ничего связного сказать не мог. На следующий день 30.07.97 г. Д. был осмотрен невропатологом в связи с жалобами на головную боль, появившуюся месяц назад, при этом неврологической симптоматики у него выявлено не было, указано, что он эмоционально уплощен, неряшлив. Был установлен диагноз: «Ситуационно-обусловленное астеническое состояние», дано заключение, что «к военной службе годен», рекомендована консультация психиатра, дерматолога.

При осмотре психиатром 30.07.97 г. заключение о наличии астенического состояния было подтверждено, при описаний психического статуса указано, что испытуемый в ясном сознании, подавлен, астенизирован, эмоционально лабилен, плаксив. Было рекомендовано судебно-психиатрическое освидетельствование и дано заключение, что «по психическому состоянию может находится в СИЗО». При осмотре хирургом 30.07.97 г. испытуемый жаловался на головную боль, боль в области ушных раковин, губ. При осмотре в затылочной части слева отмечалась гиперемия кожи, болезненность при пальпации в области головы, ушных раковин, нижней губы, где были обнаружены 2 раны продольной формы, покрытые фибрином, ссадины в области спины, поясницы. Заключение хирурга: «Ушиб мягких тканей лица, волосистой части головы, ссадины спины. Плоскостопие».

Согласно заключению судебно-медицинского эксперта от 6.08.97 г., при судебно-медицинском освидетельствовании Д. от 30.07.97 г. у него были обнаружены ушибленные раны на слизистой оболочке губы слева, ссадина и кровоподтеки лица, головы и на задней поверхности грудной клетки, причиненные действием тупых твердых предметов; не исключена возможность ударов палкой, кулаками; повреждение в виде ссадин на коже задней поверхности грудной клетки причинено за 6–7 суток до освидетельствования, повреждения в виде ушибленных ран слизистой нижней губы, кровоподтеков в области ушных раковин причинены за 4–7 суток до освидетельствования, повреждение в виде кровоизлияния в мягкие ткани в теменной области справа причинено за 1–2 суток до освидетельствования. Указанные повреждения не повлекли за собой какого-либо расстройства здоровья. В деле имеется заявление Д. из СИЗО от 8.08.97 г. на имя военного прокурора, в котором он жаловался на головную боль, связанную с систематическими избиениями его потерпевшим, указывал также, что в связи с этим он обращался к врачу воинской части.

При стационарном психолого-психиатрическом освидетельствовании в Р-й ОПБ испытуемый обнаруживал правильную ориентировку в окружающем, доступность продуктивному контакту. На запамятование обстоятельств правонарушения не ссылался, сожалел о случившемся, психотических расстройств у него не выявлялось. Экспертная комиссия пришла к выводу о вменяемости Д. как не страдающего каким-либо психическим расстройством. При психологическом обследовании данных за наличие у него физиологического аффекта выявлено не было, в момент правонарушения констатировано состояние фрустрации. В связи с сомнением суда в правильности экспертных выводов было вынесено определение о его повторном комплексном психолого-психиатрическом освидетельствовании в ГНЦ ССП им. В.П. Сербского. При настоящем обследовании было выявлено следующее.

Внутренние органы без патологии. <…> Невропатологом было дано заключение об умеренно выраженной неврологической симптоматике вследствие перенесенных травм головы. В беседе Д. держался спокойно, естественно, был простодушен, улыбчив. Задаваемые врачом вопросы выслушивал, отвечал по существу. Его речь была последовательна, эмоционально окрашена, с хорошим словарным запасом. Сведения о себе сообщал охотно, не скрывал компрометирующие его факты, не стремился представить себя с выгодной стороны, защититься. Себя характеризовал в меру общительным, обидчивым, незлопамятным. Психически больным себя не считал. Об имевших место неуставных отношениях в армии, об издевательствах, избиениях его потерпевшим говорил неохотно, подчеркивал, что никогда никому не жаловался, ибо «так принято», терпел унижения, избиения, надеялся, что выдержит, что это «явление временное».

Указывал, что потерпевший избивал его постоянно «чем попало», при этом наиболее ощутимыми были 3 травмы головы: примерно за 1,5 месяца до правонарушения – удар багром по голове, к середине июля – табуретом по голове (ударил «особенно сильно»), третий раз получил травму головы при повторных ударах палкой примерно за час до совершения убийства. Сообщал, что после перенесенных травм испытывал головную боль, ходил «как пьяный», восприятие окружающего «было нечетким», неоднократно терял сознание при физической нагрузке, стал плохо переносить жару, духоту, легко уставал, иногда плохо спал по ночам, настроение было сниженным. Признавался, что злоба к потерпевшему «понемногу накапливалась», однако о расправе с ним никогда не думал, потому что «вообще человек незлобный, мирный». Описывал плохое самочувствие перед правонарушением: неважно спал ночью, «было плохо с едой», ощущал усталость, поскольку работали долго без перерыва, на жаре. После очередного удара по голове, который воспринял как всегда, «обычно», обида была «немного больше, чем раньше», а после грубых нецензурных слов и заявления: «Иди работай!» («как бы отмахнулся от меня»), сделал 1–2 шага в сторону, затем подошел к Э., занес топор над головой («специально в голову не бил, просто она торчала из веток»). Ссылался на запамятование своих дальнейших действий, говорил, что не знает, сколько ударов нанес, «очнулся» в лесу примерно в 15–20 метрах от места убийства, подошел к Э. и «сел неподалеку», испытывал полное безразличие к окружающему. После слов сослуживцев: «Что ты наделал?», «вроде появилось чувство вины», но в большей степени оставалось безразличие, «все было как в тумане», не понимал, что произошло, окончательно пришел в себя через месяц.

Во время беседы высказывал сожаление по поводу гибели потерпевшего, заявлял, что его «преследует эта картина: голова в ранах», говорил, что с происходившим в армии «надо было что-то делать», но он «сделал не так», не мог понять, «насколько должен был наказать обидчика». Отмечал изменения в своем характере за последнее время, после происшедшего: перестал быть «маменькиным сынком», научился противостоять агрессии окружающих. Жаловался на периодическую головную боль, особенно беспокоящую при перемене погоды. К своему будущему был равнодушен: «как будет, так и смирюсь».

В отделении поведение Д. в течение всего периода пребывания на экспертизе было упорядоченным, настроение – ровным. Был общителен, вежлив, исполнителен. Беспокоился о родных, был рад получению посылки из дома, угощал всех испытуемых. Сроками и результатами экспертизы не интересовался. Каких-либо приступов с потерей сознания, продуктивной симптоматики у него не наблюдалось. Мышление было последовательным, логичным, суждения – несколько поверхностными, незрелыми. Интеллект был сохранен, эмоциональные реакции – адекватными. Критические функции нарушены не были. При экспериментально-психологическом исследовании существенных изменений со стороны памяти, мышления, внимания, умственной работоспособности не отмечалось. Уровень интеллектуального развития в целом достаточный, соответствовал полученному образованию. Выявлялись такие личностные особенности Д., как избирательная общительность, конформность установок, стремление к опосредованным формам поведения в сочетании с ранимостью, чувствительностью к средовым воздействиям, склонностью к фиксациям на негативных переживаниях с их внутренней переработкой и нежеланием делиться ими с окружающими. Комиссия пришла к заключению, что Д. обнаруживает остаточные явления перенесенных повторных травм головы с некоторыми изменениями со стороны психики. Ему было рекомендовано применение ст. 22 УК РФ, а также принудительное амбулаторное наблюдение и лечение у психиатра. Обоснование применения ст. 22 УК РФ было сделано следующим образом: «в период времени, относящийся к инкриминируемому деянию, Д. находился в состоянии эмоционального напряжения, вызванного длительной психотравмирующей ситуацией с накоплением аффекта в связи с неправомерными действиями потерпевшего, и в подостром периоде перенесенных повторных черепно-мозговых травм, что во время совершения инкриминируемого ему деяния лишало Д. возможности в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими». Одновременно было указано, что в момент правонарушения Д. находился в состоянии физиологического аффекта, это обосновывалось в соответствии с традиционными критериями (трехфазность динамики: кумуляция эмоционального напряжения, аффективный взрыв с аффективной суженностью сознания, постаффективная апатия, безразличие).

В данном случае не вызывает сомнения тот факт, что актуальная криминальная ситуация повлияла на поведение Д. при совершении им правонарушения, что в тот момент у него имело место особое аффективное состояние, значимое при оценке способности обвиняемого к произвольной регуляции своего поведения (с точки зрения волевого критерия вменяемости). Однако сосуществование в одном заключении выводов о физиологическом аффекте и ограниченной вменяемости, на наш взгляд, неправомочно. Такая практика «параллельного» заключения при решении основного экспертного вопроса представляется несостоятельной, поскольку в этих случаях имеет место своего рода дублирование алгоритма обоснования заключения, а главное – обоснование по существу разных с правовой точки зрения норм при ответе на один и тот же вопрос о вменяемости.

Наличие таких очевидных предпосылок, как особая «органическая психика», длительная субъективно значимая ситуация, особое аффективное состояние обвиняемого на момент совершения правонарушения, соответствующее критериям физиологического аффекта, в данном случае облегчает работу психиатра-эксперта и, с нашей точки зрения, объективно отражает суть экспертной проблемы. Альтернативным (при отсутствии достаточных критериев диагностики физиологического аффекта) могло быть решение о признании Д. ограниченно вменяемым, но не решение типа: «…оказало существенное влияние», которое является неопределенным по своим правовым последствиям, а главное – не соответствующим адекватной оценке настоящей экспертной ситуации.

Представляется, что при судебно-психиатрической квалификации подобных аффективных состояний в рамках комплексной психолого-психиатрической экспертизы могут быть выделены следующие варианты экспертных решений: 1) квалификация состояния как физиологического аффекта (неполная возможность сознательной регуляции своего поведения); 2) признание лица ограниченно вменяемым (неполная возможность сознательной регуляции своего поведения); 3) констатация у него эмоционального напряжения, «оказавшего влияние на его поведение». Эти варианты отличаются не только дифференцированной трактовкой юридического критерия, но и своими принципиально различающимися правовыми последствиями:

– квалификация правонарушения соответствующими статьями (ст. ст. 107, 113 УК РФ), предусматривающими иные санкции при первом варианте экспертных решений;

– при втором варианте – смягчающее вину обстоятельство в соответствии со складывающейся судебной практикой (имеющаяся в этом случае информация весьма противоречива и недостаточна);

– отсутствие практически каких-либо правовых последствий при констатации возможного «влияния эмоционального состояния на поведение».

Что же касается заключения об ограниченной вменяемости, то эта самостоятельная правовая категория не может сосуществовать с квалификацией состояния субъекта в рамках физиологического аффекта, однако для его обоснования приемлемы результаты психологического исследования.

Приведенное наблюдение свидетельствует о необходимости разработки адекватных методик экспертизы аффективных состояний, интеграции возможностей патопсихологического и психопатологического методов исследования с учетом ст. 22 УК РФ.

С.В. Данилова, A.П. Ульяненко

Ограничение способности к осознанно-волевому поведению при аффективных реакциях[23]

В практике судебно-психиатрической экспертизы аффективные реакции, возникающие в ответ на фрустрирующие ситуации, встречаются очень часто. Многие исследователи подчеркивали, что в генезе психогенных расстройств наряду с предшествующей астенизацией, а также интенсивностью и личностной значимостью психотравмирующей ситуации большое значение имеют индивидуально-психологические особенности. В.Н. Мясищев (1960) отмечал, что психическая травма становится психотравмирующей, если касается значимых сторон личностной адаптации. Н.К. Шубина и Н.И. Фелинская (1970) подчеркивали, что каждому типу личности соответствует определенный «патогенный фактор внешней среды».

По мнению Ю.М. Антоняна и В.В. Гульдана (1991), для возникновения аффективных реакций в длительных психотравмирующих ситуациях имеют значение такие особенности личности, как склонность к накоплению отрицательных переживаний, неспособность к разрешению конфликта. При острых психогениях аффективной реакции способствуют недостаточная устойчивая самооценка, неспособность к быстрому принятию решений в сложной ситуации, а по мнению Н.Е. Бачерикова (1989) – уровень притязаний и самооценка личности. Автор подчеркивает, что у лиц с чертами возбудимости в стрессовой ситуации преобладает гнев с чертами демонстративности – «реакции с рыданием и плачем», у стеничных – борьба против виновников, у тревожно-мнительных – состояние беспомощности. По данным O.A. Киселева и СП. Романова (1996), аффективные реакции возникали в ответ на пролонгированную психотравмирующую ситуацию, характеризовались большей склонностью к кумуляции аффекта, интровертированностью, сензитивностью, сниженной самооценкой, выраженной тревожностью и неуверенностью в себе, склонностью к субдепрессивным состояниям, нерешительностью, пассивностью в конфликтных ситуациях. Для подэкспертных, аффективные реакции которых возникали в ситуации острой психогении, свойственны менее выраженная тревожность, директивность, аффективная неустойчивость, в то же время их отличают хороший уровень самоконтроля, целеустремленность.

A.B. Андрющенко (1999), P. Gorman (1993), HJ. Irwin (1995), С. Hughes-Hammer et al. (1998) указывали, что психогенный комплекс формируется на основе адекватного для данного характера переживания и «черт созависимости в структуре преморбидной личности». Под понятием «созависимость» авторы понимали латентный патологический радикал, впервые проявляющийся в реакции личности на психическую травму и выявляющий аномальные конституциональные свойства. С учетом вышесказанного представляет интерес следующее наблюдение.

Подэкспертный К., 1974 г. р., обвиняется в убийстве любовника жены. Наследственность психическими заболеваниями не отягощена. В раннем развитии от сверстников не отставал, детские инфекционные заболевания перенес без осложнений. Обучение в общеобразовательной школе начал в возрасте 7 лет, успеваемость была хорошей. По характеру формировался общительным, целеустремленным, прямолинейным, настойчивым в достижении поставленной цели, легко возбудимым, честным. Увлекался вольной борьбой, парусным спортом, биатлоном. Окончил 11 классов, поступал в мореходное училище. С 1992 по 1994 гг. служил в морской пехоте. После возвращения окончил финансово-экономический техникум. Работал слесарем, в гражданском браке состоял на протяжении трех лет. После того как узнал, что жена изменяет ему, сильно переживал, «резал себе вены», вскоре «ушел» от нее. В 2000 г. заочно окончил юридический факультет. В 2002 г. перенес травму головы и перелом ребра в результате дорожно-транспортного происшествия. В этом же году познакомился со своей будущей женой, у них «начался бурный роман», «по ее настоянию» переехал жить к ней, они официально оформили отношения, купили квартиру. Отношения с женой были нормальные. Работал в автосервисе охранником. Затем стал заниматься юридическим сопровождением сделок с недвижимостью. За период работы зарекомендовал себя квалифицированным специалистом, стремился к повышению профессионального уровня. С марта 2004 г. у К. появились мысли, что жена ему изменяет, так как стала ходить на тренировки и поздно возвращалась домой. Чувствовал, что она «охладела» к нему. Видел, как она в машине целовалась с мужчиной. В мае 2004 г. пытался с ней поговорить и наладить отношения. Во время объяснения она «вспылила и ушла жить к родителям». В это же время узнал, что жена снимает комнату в садовом товариществе. К. обвиняется в том, что в июле 2004 г. около 23 часов, застав жену с предполагаемым любовником во время интимных отношений, нанес пять ножевых ранений мужчине, от которых тот скончался на месте. Также К. угрожал убийством своей жене, причинил ей телесные повреждения в виде ушибов и ссадин, не повлекшие вреда здоровью. После содеянного К. пришел на пост ГИБДД, где сообщил, что около четырех месяцев тому назад его жена к нему охладела. Рассказал, что в день происшедшего узнал, что жена находится на даче у «любовника», который является ее тренером. Приехав на дачу, застал жену во время интимных отношений, начал стыдить их, в ответ они стали кричать, чтобы он не мешал их отношениям. Мужчина стал его активно выталкивать из дома, бить в грудь, угрожая убийством. К. описывал, что после этого началась драка, при этом затруднялся пояснить, откуда взялся нож и сколько ударов он нанес потерпевшему. Помнил, как потерпевший «падал», жена выбежала из дома с криками о помощи. В ходе следствия К. подробно рассказал, что у него с женой стали реже интимные отношения, чаще упоминался в разговорах тренер – предполагаемый любовник. К. сильно переживал. Узнав, что жена с тренером часто бывают в дачном поселке, стал следить за ними.

В день правонарушения К. с женой собирались отмечать годовщину свадьбы, а жена «пропала», тогда он поехал на дачу и «застал их там». Пытался пристыдить, но они в ответ оскорбляли, после чего «помутнело в глазах, завязалась драка», «разбили стекло окна», «почувствовал боль в руке», «от этого немного пришел в себя». Увидел, что потерпевший стоял возле стены, что-то кричал, стал идти навстречу. Жена тоже кричала, била его руками. В этот момент потерпевший упал на пол, К. увидел у него на груди следы крови. Пытался оказать первую помощь, увидел у себя в руках нож. Не признавал свою вину в угрозе убийством жене.

Жена К. показала, что с потерпевшим у нее были «чисто дружеские отношения», хотя в день правонарушения он действительно лежал на диване полуобнаженный. После того как К. поругался с потерпевшим и нанес ему ножевые ранения, он несколько раз хватал ее за волосы, тащил по ковру с ножом в руке, кричал: «Убью тебя».

Знакомые К. показали, что его жена неоднократно намеревалась прервать отношения с К. и жить с потерпевшим в браке. Родственники К. показали, что на протяжении последних трех месяцев он ревновал жену, подозревал и обвинял ее в измене.

В ходе следствия К. был госпитализирован в психиатрическую больницу. Во время обследования был полностью ориентирован, жаловался на «голоса», которые «заставляют делать плохое», высказывал мысли о самоубийстве, пытался повеситься, отмечал пониженное настроение и пустоту в душе, объясняя это размолвкой с женой. Расстройств мышления не обнаруживал. Мнестико-интеллектуальной патологии не выявлялось. Состояние К. было расценено как «симулятивное установочное поведение».

В ходе следствия К. был стационарно освидетельствован в психиатрической больнице, где во время обследования был доступен контакту, на вопросы отвечал по существу. Отмечались сниженное настроение, замедленное по темпу мышление, эмоциональная лабильность. Комиссия пришла к заключению, что К. психическим расстройством не страдает. В момент совершения правонарушения он находился в состоянии физиологического аффекта.

К. была назначена повторная СПЭ, которая была проведена в другом составе экспертов. Во время проведения экспертизы К. был полностью ориентирован, доступен контакту, внешне опрятен, эмоционально лабилен, заметно волновался, отводил взгляд в сторону. Жаловался на периодические головные боли, слабость, быструю утомляемость, нарушение сна. Анамнестические сведения излагал в хронологическом порядке. На вопросы отвечал подробно, по существу. Мышление было последовательным. Понимал противоправность и наказуемость инкриминируемого ему деяния, критически оценивал сложившуюся ситуацию. Комиссия пришла к заключению, что К. психическим расстройством не страдает. В момент совершения правонарушения он не находился в состоянии аффекта, а был в состоянии высокого эмоционального напряжения. В ходе судебного заседания психологи-эксперты дали разъяснение, что их выводы не совпадают из-за различной оценки эмоционального состояния в момент правонарушения. Для устранения противоречий в заключениях психологов-экспертов государственным обвинителем было заявлено о назначении повторной стационарной комплексной психолого-психиатрической экспертизы в ГНЦ ССП им. В.П. Сербского.

При обследовании в Центре установлено следующее. <…> Заключение терапевта: «Вегетососудистая дистония по кардиальному типу. Хронический гепатит». <…>

Заключение невропатолога: «Нерезко выраженная очаговая микросимптоматика резидуального характера. Синдром вегетативной неустойчивости».

Психическое состояние. К. полностью всесторонне ориентирован, цель экспертизы понимает. При поступлении в Центр держался несколько настороженно. Впоследствии стал держаться более свободно, улыбался при виде врача, анамнестические сведения сообщал последовательно. Мимика живая, во время беседы активно жестикулировал. Себя называет ревнивым человеком. Сообщал, что за полгода до происшедшего заметил изменения в поведении жены, когда она стала посещать тренажерный зал и «охладела» к нему. Говорит, что в первое время пытался этого не замечать, искал всему объяснение. Затем узнал, что она снимает комнату на даче у тренера, пытался выяснить отношения, сильно переживал сложившуюся ситуацию, так как его сильно «задевало», что жена ему может изменять. Поясняет, что ему трудно пережить измену, и ранее, еще до женитьбы, «резал вены», когда узнал, что его девушка ему изменила.

В отношении содеянного сообщал, что в день происшедшего договорился со своей женой, что она приедет отметить годовщину их свадьбы. Ждал ее, а так как она не появилась и не позвонила, поехал на дачу, где жена снимала комнату у тренера. Приехал на такси около 22 часов. Вошел в дом, так как все двери были открыты. Услышал, что на втором этаже работал телевизор. Поднимаясь по лестнице, услышал стоны. Войдя в комнату, увидел, как его жена и предполагаемый любовник «занимались сексом».

Увидев его, жена вскочила с кровати, потерпевший подошел и ударил его кулаком в лицо, после чего почувствовал «ком в горле, нехватку воздуха», «пол под ногами плыл, как на качке корабля», увидел «вспышку, как фейерверк». Далее ничего не помнил. Пришел в себя от боли в руке, «голова гудела, в ушах был шум, все плыло перед глазами». Затем постепенно «предметы стали четче, как резкость в фотоаппарате навели». Увидел у себя на руке кровь, услышал крик жены, «как будто выходил из тоннеля». Увидел в руке нож, удивился: «Почему потерпевший лежит на полу?» Слышал, как жена кричала про убийство, старался оказать потерпевшему помощь, после чего «понял, что убил его».

Ощущал безразличие, закурил, пытался сообразить, что делать. Стал по мобильному вызывать «скорую», не было связи. Пошел в сторожку, сказал, что произошло убийство, нужно вызвать милицию. Затем остановил машину и доехал до ближайшего отделения милиции, где рассказал, что убил человека. Пояснял, что в милиции его приняли сначала за пьяного, так как он «шатался на ногах», «чувствовал слабость, вялость», в камере быстро «отключился». Сожалел о случившемся. Пояснял, что телесные повреждения, выявленные у жены, появились в результате ее падения с лестницы, отрицал свою причастность к ее избиению. Отмечались последовательность мышления, сохранность памяти, эмоциональная лабильность, легкость возникновения реакций раздражения, снижение критики к своему состоянию в период содеянного. В отделении режим не нарушал, общался с соседями по палате. Был озабочен сложившейся судебно-следственной ситуацией.

При экспериментально-психологическом исследовании выявлена способность к выполнению основных мыслительных операций с использованием практически значимых признаков объектов. Мышление с тенденцией к конкретности. Ассоциативные образы конкретные, несколько формально отражающие содержание и эмоциональный подтекст понятий. Память в пределах невысокой нормы. Темп выполнения заданий достаточный. Отмечены несколько повышенная утомляемость, некоторая демонстративность поведенческих проявлений с легкостью возникновения протестных, оппозиционных реакций и тенденцией к недостаточно продуманным поступкам. Подэкспертного отличают высокий уровень активности, завышенная самооценка с переоценкой своих возможностей в разрешении сложных ситуаций при некоторых трудностях их конструктивного разрешения и недостаточным учетом препятствующих обстоятельств. Ему свойственны эгоцентризм, ригидность, обидчивость, повышенная чувствительность к оценкам собственной личности, требовательное и критическое отношение к окружающим, настойчивость в достижении желаемого без достаточного учета интересов окружающих, их чувств и переживаний. Для К. характерна эмоциональная неустойчивость с легкостью возникновения реакций раздражения, вспыльчивости, с преобладанием непосредственных форм реагирования и последующим перекладыванием вины и ответственности за содеянное на обстоятельства и окружающих.

Психологический анализ материалов уголовного дела, данные направленной беседы с подэкспертным позволяют сделать вывод о том, что в момент совершения инкриминируемых ему деяний он не находился в состоянии аффекта; об этом свидетельствует отсутствие характерной трехфазной динамики протекания эмоциональных реакций – у К. не было специфических изменений сознания, восприятия, отмечался достаточно целостный охват ситуации, с переключением с одного вида деятельности на другой.

Комиссия пришла к заключению, что в период, относящийся к инкриминируемому деянию, у К. выявлялись признаки психического расстройства в форме острой реакции на стресс (F43.0, по МКБ-10).

При анализе данного наблюдения следует отметить, что личность подэкспертного характеризуется стеничными чертами характера с преобладанием повышенного уровня активности, завышенной самооценкой с переоценкой своих возможностей, настойчивостью и упорством в достижении желаемого, требовательным отношением к окружающим, эмоциональной неустойчивостью с легкостью возникновения оппозиционных реакций и формированием доминирующих идей в психотравмирующей ситуации. Период, предшествующий инкриминируемому деянию, характеризовался неблагоприятными для подэкспертного внутрисемейными межличностными отношениями (длительные конфликтные взаимоотношения с женой, переживания по поводу ее возможной неверности), что сопровождалось субдепрессивным настроением, формированием доминирующих идей ревности с последующим повышением индивидуальной уязвимости. В дальнейшем у подэкспертного в условиях острой психогении (застал жену с предполагаемым любовником) возникло эмоциональное возбуждение, сопровождавшееся аффектом гнева, с сужением поля сознания, агрессивными действиями, иллюзорным восприятием окружающего, неадекватным реагированием на внешние раздражители, последующей частичной амнезией произошедшего и недостаточной критической оценкой своего состояния.

Указанное психическое расстройство лишало К. в период, относящийся к инкриминируемому ему деянию, способности в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими (ст. 22 УК РФ), ограничивая рефлексирующую функцию сознания (Кудрявцев, 1999), нарушая адекватность восприятия действий и способность к произвольной регуляции поведения.

В данном случае можно говорить о «паритетном влиянии личностного и ситуационного факторов» {Васянина, 2002), когда экспертное решение учитывает взаимодействие личностных расстройств с конкретной фрустрирующей ситуацией, а также «степень интенсивности эмоционального реагирования».

Приведенное наблюдение показывает, что острая реакция на стресс, развившаяся под влиянием личностных факторов, существенно ограничивает саморегуляцию поведения и детерминирует противоправные действия.

Литература

Андрющенко A.B. и соавт. Шизофренические реакции как клинически гетерогенное состояние (к проблеме «болезненной зависимости») // Шизофрения и расстройства шизофренического спектра / Под ред. А. Б. Смулевича, 1999.

Антонян Ю.М., Гульдан В.В. Криминальная патопсихология. – М.: Наука, 1991.

Васянина В.И. Клинико-социальная характеристика и судебно-психиатрическая оценка расстройств личности у женщин, совершивших агрессивные криминальные действия: Дис… канд. мед. наук. – М., 2002.

Киселева O.A., Романов С.П. О некоторых личностных предпосылках разрушительных действий вследствие реакции на стресс//Социальная и судебная психиатрия: история и современность (материалы юбилейной конференции)/ Под ред. Т.Б. Дмитриевой. – М., 1996. – С. 314–316.

Кудрявцев И.А. Комплексная судебная психолого-психиатрическая экспертиза: Научно-практ. руководство. – М.: Моск. университет, 1999.

Мясищев В.Н. Личность и неврозы. —Л., 1960.

Hughes-Hammer С, Martsolf D.S., Zeller Κ.Α. Depression and codependency in women //Arch Psychiatr. Nurs., 1998; Dec; 12(6): 324–326.

Gorman P. Codependency explored: a social movement in Search of definition and treatment // Psychiatry Q, 1993. Summer; 64(2): 199–212.

Irwin H. Codependence, narcissism and childhood trauma // J. Clin. Psychol., 1995; Sep; 51(5): 658–665.

Ε. С. Андреева, СВ. Голуб, Ε. Г. Дозорцева, Ε. В. Макушкин, Д.С. Ошевский

Об особенностях комплексной оценки аффекта у несовершеннолетних обвиняемых[24]

В практике проведения КСППЭ несовершеннолетних вопросы, касающиеся особенностей эмоционального состояния подэкспертного в момент совершения общественно опасных деяний, задаются судебно-следственными органами достаточно часто. Это связано с тем, что констатация аффекта существенно влияет на определение ответственности обвиняемого и смягчает его наказание. Кроме того, уголовная ответственность по ст. ст. 107 (убийство, совершенное в состоянии аффекта) и 113 (причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью в состоянии аффекта) наступает с 16 лет. Лица младше данного возраста вообще не подлежат уголовной ответственности. Однако квалификация аффекта в соответствии со ст. ст. 107 и 113 УК РФ у подростков встречается очень редко. Так, в отделении психиатрических экспертиз детей и подростков ГНЦ ССП им. В.П. Сербского с 1997 (принятие нового УК РФ) по 2005 г. состояние аффекта констатировалось всего в пяти случаях. Данное обстоятельство обусловлено возрастными особенностями психического развития подростков. В этот онтогенетический период человеку свойственны неустойчивость эмоций, склонность к непосредственному эмоциональному отреагированию возникающего психического напряжения даже по незначительным поводам. Кроме того, еще недостаточно сформированными остаются личностные механизмы волевой регуляции эмоций. В связи с этим характер эмоциональных реакций у подростков отличается от аналогичных проявлений у взрослых, на которые указано в «Судебно-психологических экспертных критериях диагностики аффекта у обвиняемого» (2004). Немногочисленные случаи диагностики аффекта у несовершеннолетних обвиняемых демонстрируют его отличительные особенности по сравнению со взрослыми. Аффективное состояние у подростков возникает, как правило, не в результате единичного воздействия, а вследствие пролонгированной психотравмирующей ситуации (насилие и жестокое обращение в семье, систематические издевательства со стороны сверстников и др.), которая не находит своего конструктивного разрешения. Аффект часто развивается при воздействии дополнительных негативных факторов, например, черепно-мозговой травмы. Динамика протекания аффективных реакций также имеет свою специфику. Если у взрослых после первых двух фаз (доаффективной и аффективного взрыва) в большинстве случаев отмечаются явления физической и психической астении (третья стадия), то у подростков на выходе из аффективного состояния чаще всего встречается дезорганизация как психики, так и поведения.

Указанные особенности следует учитывать при производстве КСППЭ эмоциональных состояний у несовершеннолетних. Для иллюстрации этих положений представляется данный случай.

Подэкспертная К., 17 лет, обвинялась в убийстве своего отчима; дважды была амбулаторно освидетельствована в ГНЦ ССП им. В.П. Сербского летом 2004 г. Ее наследственность психическими заболеваниями не отягощена. Является единственным ребенком у матери; родилась от первых нормально протекающих беременности и родов. Раннее физическое и нервно-психическое развитие соответствовало возрасту. В 5 месяцев был диагностирован «левосторонний гемисиндром». Росла спокойным, «чувствительным» ребенком, в детстве боялась темноты, однократно при засыпании отмечались гипнагогические галлюцинации. Когда под экспертной было 4 года, ее родители развелись, на развод она отреагировала спокойно. В этот период, с 4-х до 5-ти лет, проживала с дедушкой и бабушкой. В 7 лет была определена в школу с углубленным изучением английского языка. Училась легко, в основном на «хорошо» и «отлично», на уроках была внимательна, всегда стремилась к хорошим результатам; с одноклассниками и учениками других классов поддерживала дружеские отношения, с преподавателями была вежлива, корректна, приветлива. Во время обучения в младших классах проживала с матерью, отчимом (вторым мужем матери) и сводной сестрой, отношения с которыми были доброжелательными, неконфликтными. 1998 год (в возрасте 11 лет) подэкспертная провела за границей с бабушкой и дедушкой, где обучалась в русскоязычной школе.

Когда вернулась в Москву, ее мать уже проживала с новым мужем, потерпевшим Я. – человеком, судимым за хулиганство, состоящим на профилактическом учете с диагнозом «Наркоман, транквилизаторы внутрь». Он часто менял место работы и профиль деятельности, характеризовался неуравновешенным, вспыльчивым, склонным к злоупотреблению спиртными напитками, неуправляемым и агрессивным в состоянии опьянения. К. стала проживать с матерью и отчимом, которого по просьбе матери сразу стала называть «папой». Отношения в семье в этот период, по словам подэкспертной, «развивались нормально», несмотря на то что Я. иногда позволял себе циничные высказывания в отношении падчерицы. Тогда же К. проходила плановый медицинский осмотр, при котором неврологом было вынесено заключение: «Здорова».

С 2001 года поведение потерпевшего «резко изменилось»: он мог избить жену и падчерицу по незначительному поводу, в состоянии опьянения «систематически издевался» над ними, «не давал спать», закрывая пальцами нос. Такое поведение Я. все продолжалось, а у матери подэкспертной, по ее словам, «не хватало духа развестись», так как она «любила его», «боялась остаться одной» и поэтому «терпела все неприятности». Подруга испытуемой (ее ровесница) отмечала, что в состоянии опьянения Я. был агрессивным, подсаживался к ней и К., обнимал, «при этом задавал дурацкие вопросы», «мог просто так накричать» на падчерицу. Девушка неоднократно видела у К. кровоподтеки в области шеи и живота, однако говорить об их происхождении та не любила. Дядя подэкспертной также указал, что видел на руках племянницы синяки после ее возвращения из дома, а однажды она вернулась с вывихом руки, причину которого называть отказалась.

Весной 2003 года Я. избил испытуемую ногами, когда она пыталась заступиться за свою мать. После этого К. переехала жить к своему деду, была определена в новую школу, где с удовольствием принимала участие в общественной жизни, ходила с классом в театр, участвовала в конкурсах. В старших классах пыталась писать стихи и эссе, активно готовилась к поступлению в институт, серьезно занималась на подготовительных курсах. По окончании школы (летом 2004 года) К. за особые успехи в изучении информатики и за активное участие в общественной жизни школы была награждена грамотами. На учете у нарколога и психиатра она не состояла, к уголовной и административной ответственности ранее не привлекалась. После выпускного вечера в школе 26.06.04 г. К. по просьбе матери переехала жить к ней, где стала готовиться к вступительным экзаменам в МГУ на экономический факультет, благополучно сдала один из экзаменов. 03.07.04 г. испытуемая пришла в гости к своей подруге и рассказала ее матери, что отчим в последнее время «как-то непонятно пристает с намеком к сексуальным отношениям», хватал за грудь, ягодицы, на что свидетель посоветовала девушке ничего не говорить матери, «вернуться к бабушке». Однако К. осталась жить с матерью и отчимом.

Из материалов уголовного дела известно, что 08.07.04 г. в 22.50 в квартиру, где проживала К., прибыла бригада «скорой медицинской помощи». Дверь, по словам врача и фельдшера, открыла женщина, которая вела себя «умеренно адекватно, была возбуждена, расстроена», сказала, что ее муж «сам себе нанес ножевое ранение в грудь в состоянии аффекта» после ссоры с ней и дочерью. При судебно-медицинской экспертизе трупа было обнаружено колото-резаное ранение груди слева, проникающее в левую плевральную, брюшную полости и полость сердечной сорочки со сквозным ранением перикарда, левого желудочка сердца и повреждением диафрагмы (длина раневого канала 7,4 см). При судебно-химическом исследовании в крови и моче трупа этиловый, метиловый и пропиловый спирт выявлены не были.

Мать подэкспертной, указывая в первых объяснениях на то, что ее муж сам нанес себе ножевое ранение, в последующих показаниях сообщила, что 08.07.04 г. она помогала дочери готовиться к поступлению в ВУЗ. Примерно в 20.00 пришел Я., спросил, почему в ванной течет вода из трубы. Дочь ответила, что мама занята, что ее «не надо травмировать», просила, чтобы он сам разобрался с этим вопросом и не мешал готовиться к экзаменам. На это Я. стал грубить подэкспертной. К. сказала ему, чтобы он «прекратил приставать к матери и перестал залеживаться на кровати, ничего не делая дома», после чего мужчина подошел к падчерице с угрозами в ее адрес. Подэкспертная, по словам матери, сказала, что «он для нее не авторитет, что она помнит все, когда он ее избивал на полу ногами». После этих слов Я. начал хватать девушку за руки, та пыталась освободиться, они боролись между собой, потом испытуемая вырвалась и убежала на кухню, куда с угрозами проследовал ее отчим. Через некоторое время мать услышала «какой-то возглас мужа». Зайдя на кухню, увидела, что «дочь стоит испуганная, в руках у нее… нож…муж держался рукой за грудь». Мать спросила, что произошло, дочь ответила: «Вот до чего он меня довел!» Бросив нож в сторону раковины, она побежала к выходу.

Свидетельница П. (мать подруги подэкспертной) сообщила, что 08.07.04 г. примерно в 23.00 раздался звонок в дверь, открыв которую она увидела подэкспертную. Девушка, по словам свидетельницы, «была заплаканная, дрожала – ее всю трясло, заикалась, взгляд был потерян, и она не могла точно сформулировать, что она хочет выразить», от предложения войти отказалась. Заведя испытуемую в квартиру, свидетельница несколько раз спросила ее, что произошло. Девушка плакала, затем «дрожащим голосом ответила, что что-то сделала папе», на вопрос, что именно она сделала, ответила, что не помнит, затем сообщила, что «ударила ножом папу… один раз, а куда, не помнит»; не смогла пояснить, как нож оказался у нее в руках. Испытуемая выпила предложенный ей глицин и нозепам, через некоторое время успокоилась, но плакать не переставала. Подруга подэкспертной отметила, что К. «была перевозбуждена, голос ее дрожал, говорила невнятно», плакала, через некоторое время успокоилась. К. сообщила ей, что отчим снова очень сильно побил ее, что ссора с потерпевшим началась из-за неисправного крана, ее замечание привело отчима «в бешенство», он «начал к ней приставать, таскать ее за волосы, избивать», после чего она «оказалась на кухне», «откуда у нее оказался в руках нож, вспомнить не смогла». Сказала, что «бросила нож и побежала», «оказавшись на улице, не знала, куда пойти, и некоторое время бродила по улице». Жаловалась на сильные головные боли, говорила, что ее может «стошнить»; ночью «постоянно просыпалась, дергалась во сне, спала беспокойно». Утром 09.07.04 г. примерно в 7.00 испытуемая, по словам свидетелей, «уже не спала, лежала и дрожала», на вопрос свидетельницы П. о ее самочувствии ответила, что «ей плохо, но она очень переживает о случившемся, что надо позвонить и узнать о состоянии папы и что ей надо ехать в милицию».

09.07.04 г. в 11.35 был оформлен протокол явки с повинной подэкспертной. В 12.30 того же дня испытуемая была допрошена в качестве подозреваемой, сообщила о предшествующих сложных взаимоотношениях с отчимом, а также подробно описала обстоятельства происшедшего. Рассказала, что 08.07.04 г. она с матерью готовилась к сдаче вступительного экзамена в МГУ. В 20.00 пришел отчим и стал в большой комнате смотреть телевизор, сделав «значительную громкость». На ее просьбу убавить звук Я. сделал потише, «огрызнувшись при этом». Затем потерпевший спросил телефон ЖЭКа. Она ответила ему, чтобы он сам решал подобные вопросы. Я. «отреагировал агрессивно», оскорбил ее словесно, сказал, что «открутит ей голову». После этого она собиралась уйти из квартиры. В прихожей дорогу преградил отчим, схватил ее за волосы и дал пощечину. В этот момент мать заслонила Я. своим телом, а она (К.) спряталась на кухне, куда вскоре вбежал отчим и ударил ее рукой по голове и затылку. Когда Я. стал замахиваться снова, К. «осознала реальную угрозу, страх за свою жизнь», пыталась уворачиваться от ударов отчима, не помнит, что именно в тот момент говорил ей Я., а также «точку приложения силы», по-видимому, «в этот момент взяла со стола кухни нож и нанесла им удар потерпевшему». Пояснила, что вышеописанное произошло в интервале между 21 и 22 часами, точное время назвать затруднялась.

10.07.04 г. испытуемая была доставлена в ГКБ № 7, был поставлен диагноз: «Сотрясение головного мозга». Амбулаторно была назначена симптоматическая терапия (пирацетам, димедрол, пенталгин, валериана). 13.07.04 г. допрошенная в качестве обвиняемой К. повторила сказанное ранее. 14.07.04 г. подэкспертная поступила на стационарное лечение в неврологическое отделение ЦКБ Московского Патриархата. На ЭЭГ от 15.07.04 г. у нее выявлялись «на фоне умеренных диффузных изменений – признаки поражения неспецифических срединных структур мозга». 23.07.04 г. К. была консультирована психотерапевтом. Отмечались сниженный фон настроения, эмоциональная лабильность. Предъявляла жалобы на беспокойный, тревожный сон (раннее пробуждение), плаксивость, апатию, общую слабость, говорила, что ее иногда «шатает при ходьбе». О стрессовой ситуации говорить не хотела. Плакала, как только речь заходила о маме, доме.

Поставлен диагноз: «Тревожно-депрессивное расстройство на стресс», назначены психофармакотерапия (дормикум, феназепам, амитриптилин), а также симптоматическая терапия. 11.08.04 г. была выписана из стационара «по настоятельной просьбе больной» с диагнозом: «Закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение – ушиб головного мозга легкой степени. Цервикальный синдром. Травма мягких тканей с ирритацией и спазмом левой позвоночной артерии. Острое нарушение мозгового кровообращения по ишемическому типу в вертебробазилярной системе. Ишемически-компрессионная левосторонняя плексопатия. Левосторонний скаленус синдром. Тревожно-депрессивное расстройство» с рекомендациями приема амитриптилина, феназепама и кавинтона, наблюдения неврологом и психотерапевтом по месту жительства.

17.08.04 г. К. была амбулаторно освидетельствована комплексной психолого-психиатрической экспертной комиссией в ГНЦ ССП им. В.П. Сербского. Выявлялись признаки дизэмбриогенеза, на наружной поверхности правого предплечья – единичный поверхностный старый рубец от самопореза. На ЭЭГ – «умеренные изменения электрической активности мозга резидуально-органического характера, умеренная дисфункция срединных структур стволово-диэнцефального уровня с акцентом слева». По данным компьютерного картирования ЭЭГ, в передневисочном отделе левого полушария – зона преобладания негрубых органических знаков, возможно, травматического генеза, смешанный профиль функциональной межполушарной асимметрии с преобладанием левшества. Заключение невролога-консультанта: «Органическое поражение ЦНС сложного генеза (раннее, травматическое)».

В кабинет к психиатрам К. вошла неуверенной походкой, придерживаясь за спинки стульев. Сидела в напряженной позе, с прямой спиной, натягивала рукава кофты на кисти, пальцами «выдирала» заусенцы. Держала голову опущенной, на вопросы отвечала после длительных пауз, тихим голосом, без эмоциональной нюансировки, с пуэрильными интонациями. Обращала внимание, что практически постоянно испытывает головные боли, головокружение, периодически ее «шатает», «немеют руки и ноги», указывала, что «первое время после содеянного много ела, не могла остановиться, хотя аппетита не было», что до сих пор без лекарственных препаратов не может заснуть, не может читать, так как «буквы расплываются», «не может сосредоточиться». Появление данных расстройств связывала со сложившейся ситуацией, в которой больше всего «жалко маму» («всю жизнь ей поломала!»), тут же начинала плакать. Одновременно с этим достаточно быстро переключалась на другие темы, особенно если они не касались актуальной ситуации, при этом подробно рассказывала о себе, своих увлечениях, цитировала собственные стихи, однако вскоре вновь становилась понурой, спонтанно высказывала идеи самообвинения («разрушила маме семью»). При расспросе об инкриминируемом деянии замыкалась, становилась напряженной, монотонным голосом повторяла сказанное в процессе допросов. На попытку выяснить ее взаимоотношения с отчимом краснела, начинала дрожать, с трудом произносила, что ранее он с нее «пытался снять кофту», но «ничего не успел сделать».

При экспериментально-психологическом исследовании <…> на фоне особенностей актуального состояния в виде регрессивных тенденций, неустойчивости эмоций и поведения, сниженного настроения, психического напряжения и тревоги, обеспокоенности собственным будущим выявлялись признаки личностной дисгармонии испытуемой. Для нее были характерны высокий уровень притязаний, демонстративность, потребность в понимании и принятии со стороны ближайшего окружения в сочетании с повышенной чувствительностью к внешним воздействиям, критическим замечаниям, сензитивность и ранимость в межличностном взаимодействии. Нерезко выраженные открытые внешнеобвиняющие и агрессивные реакции, стремление контролировать собственное поведение сочетались с трудностями нахождения конструктивных путей разрешения конфликтов и проблем, особенно в эмоционально насыщенных ситуациях. При исследовании интеллектуальной сферы выявлялась способность испытуемой к проведению мыслительных операций на категориальном уровне с опорой на практически значимые признаки объектов, к пониманию условного смысла, опосредованию. В то же время в отдельных случаях обнаруживалась актуализация поверхностных, наглядных, субъективно эмоционально окрашенных признаков предметов. В ассоциативной сфере отмечалась эмоционально ярко окрашенная проекция собственных ситуационных переживаний с признаками идей самообвинения, что свидетельствовало о возможных депрессивных тенденциях. Выявлялись колебания внимания и умственной работоспособности, признаки утомляемости к концу работы. Мнестические процессы были без нарушений.

В связи с отсутствием объективных сведений в отношении подэкспертной и потерпевшего экспертные вопросы в отношении К. решены не были. При последующем амбулаторном освидетельствовании (через 10 дней) экспертам были представлены запрошенные материалы, кроме того, была предоставлена возможность беседы с матерью подэкспертной в присутствии следователя. При повторном осмотре К. то сидела, сжавшись, в подавленной позе, внезапно начинала плакать, то, успокоившись, сосредотачивалась на беседе и отвечала на вопросы четко, то вела себя по-детски непосредственно, улыбалась адекватно теме разговора. В целом же фон настроения был ситуационно снижен, эмоциональные реакции были однообразными. На вопросы отвечала по существу, в плане заданного, подробно. Однако затруднялась вспомнить оценки, полученные в текущем году на выпускных экзаменах, соотнести различные события во времени (назвать дату выпускного вечера, переезда к матери и пр.). Относительно самочувствия поясняла, что ее по-прежнему периодически «тошнит и шатает», «трудно читать, сосредоточиться», часто забывает, что уже начала делать («поставила яйца варить и забыла»), отмечала остающееся «чувство тяжести за грудиной», пониженное настроение.

Нехотя, с волнением в голосе, порой заикаясь, соглашалась, что отчим «практически ежедневно, просто так, без причины», особенно находясь в состоянии опьянения, избивал ее и маму, «орал без повода», «постоянно придирался», «огрызался», говорил, что она «ничего не умеет», у нее «руки не оттуда растут»; рассказывая об этом, называла потерпевшего «папой». Со слезами на глазах приводила пример, как за то, что разбила лак для ногтей, «папа избил ремнем, бил ногами». Также описывала «странности» в поведении отчима: был случай, когда он оставил включенными газовые конфорки (вздыхая, с обреченностью в голосе высказывала предположение: «Может, хотел нас всех убить»), а однажды в холодное время года ночью заходил в ее комнату и, сдернув с нее одеяло, открыл дверь на балкон, наряду с этим мог «душить» ее и мать подушкой, «насильно» фотографировал их с синяками после его избиений и «радовался этому». Сообщала, что от «папы» сначала пряталась, закрывалась в комнате, но в последующем он «выбил все двери», поэтому «просто пыталась молчать на замечания и придирки», во время скандалов «убегала из дома», а когда избивал, закрывалась руками и просила: «Папочка, не бей меня, пожалуйста! Мне больно!» Причину нанесения пореза на предплечье объясняла тем, что в 2003 году, когда отчим бил особенно жестоко, «не могла терпеть боль», кричала, что убьет себя, а он прекратил избиение только тогда, когда порезала себе руку. После этого переехала к бабушке и дедушке, однако не переставала волноваться за мать, по ночам «мучили кошмары», в школе «не могла сосредоточиться».

На вопрос, почему после окончания школы не осталась и дальше жить у бабушки, с детскими интонациями в голосе пояснила: «Хотела быть с мамой, очень скучала по ней, думала, что все будет нормально, потому что мама говорила, что папа не пьет», а также потому, что «надо было заниматься с мамой подготовкой к вступительным экзаменам в ВУЗ». Сообщала, что после возвращения домой почувствовала, что почему-то «папа» стал еще хуже относиться к ней, чем раньше, «кричал по пустякам, мог по спине хлопнуть, дать пинка». После настойчивых расспросов, крайне неохотно, смущаясь, сообщила о том, что на протяжении последних двух лет отчим несколько раз «тискал» ее в коридоре, заходил в ванную, когда она мылась, мог ущипнуть за грудь, ягодицы. С дрожью в голосе говорила, что незадолго до случившегося «папа пытался снять» с нее кофту, «трогал за грудь», тогда «дико пугалась», допускала, «что если бы не пришла вовремя мама, могло произойти все, что угодно». После этого стала бояться возвращаться домой до прихода матери, находиться с отчимом наедине, так как он «стал относиться еще хуже», ничем тот случай не напоминал, однако стал «заметно нервничать» в ее присутствии. О том, как будет жить дальше, старалась не задумываться.

При расспросе о событиях правонарушения К. становилась подавленной, плакала, повторяла сказанное на допросах. Указывала, что на ее просьбу не мешать готовиться к экзаменам отчим «сильно разозлился», закричал: «Сейчас я откручу тебе голову, малолетка», начал бить по голове. Говорила, что дальнейшие события помнит сумбурно, отрывочно, помнит, как «мама увела его в комнату», как сама «стала быстро переодеваться, чтобы убежать из дома», испытывала сильный страх, «чувствовала, что может произойти все, что угодно»: «он мог избить, покалечить, даже убить». «Папа застал меня в коридоре, когда я надевала кеды, и ударил головой об стену, тянул за кофту, волосы, бил по голове, от удара в живот начала задыхаться, когда маме удалось его удержать, я побежала на кухню, чтобы спрятаться, через мгновение он вбежал, закричал: "Я убью тебя", начал сильно бить по голове, схватил за волосы…после его слов поняла, что живой не останусь, он таким никогда не был…лицо у него было страшное: глаза бешеные, его передергивало…я испытывала дикий ужас». Как в руках оказался нож, объяснить не могла, момент нанесения удара также не помнила, говорила, что «увидела в руке нож, на котором была кровь, бросила его», потерпевший «стоял напротив и что-то говорил», в этот момент «чувствовала себя плохо, в глазах мерцало, было больно на свет смотреть, в одних местах было темно, в других ярко, всю трясло», «не понимала, что произошло». Удивлялась, что не слышала лай собаки, которая всегда «бурно реагировала» на ссоры.

Бросилась к выходу, «хотелось быстрее убежать отсюда, скрыться, было страшно», не понимала, как оказалась у подруги, «отрывочно» вспоминала, что «сильно бежала», бесцельно блуждала по дворам, «где-то сидела на бордюрчике», окружающую обстановку не фиксировала. Не могла сказать, была ли на ней обувь, но отмечала, что через 2 дня после случившегося обнаружила, что ноги «сбиты в кровь, почти до мяса», удивлялась тому, что при этом «не чувствовала боли». Что происходило в доме подруги, также помнила «смутно»: «всю трясло, было страшно…давали пить чай, успокоительные таблетки, что-то спрашивали», когда легла спать, «слышала писк в ушах, шорох одеяла», «тошнило». Наутро чувствовала себя «плохо», по-прежнему тошнило, болела голова. По ее словам, «было ощущение, что что-то случилось, позвонила деду и спросила, все ли дома в порядке», после того как дед все рассказал, «не могла поверить в происходящее».

Отмечала, что после случившегося настроение «все время плохое», хочется плакать, ухудшилась память: «Сложные вещи помню, а элементарные вспомнить не могу». Сообщала, что первую неделю после случившегося ничего не могла есть, а потом «стала есть все подряд, пока живот до боли не раздувало», вкус еды «не замечала», если не было возможности поесть, «начинало трясти, поднималась паника»; «поправилась на 13 кг». Говорила, что до сих пор по ночам ее «мучают кошмары (все время разные), страшно спать одной»; чем бы ни занималась («бывает, само по себе»), начинает вспоминать, «как папа над нами издевается», его слова «я убью тебя», видит «картинку случившегося, которая всплывает из памяти», эти воспоминания «выкинуть из памяти» не может, «от них больно и плохо становится». Поясняла, что «не рада» тому, что отчима не стало, но ей «легче от того, что маме и собаке не будет больше доставаться». Эмоционально была лабильна, в своих суждениях нередко поверхностна и неуверенна. Мышление конкретно-образное, интеллект соответствовал уровню полученного образования. В ходе беседы выявлялись признаки утомляемости (просила сделать перерыв, дать возможность «отдохнуть немного»). Продуктивной психопатологической симптоматики в виде бреда, галлюцинаций у подэкспертной выявлено не было. Наличие суицидальных мыслей на момент осмотра она категорически отрицала.

При дополнительном экспериментально-психологическом исследовании <…> контакт с испытуемой носил более продуктивный характер, чем при первичном освидетельствовании. На вопросы она отвечала развернуто, в основном в плане заданного, в то же время иногда отвлекалась на побочные субъективные ассоциации, связанные с актуальной ситуацией, при этом начинала плакать, речь становилась быстрой, сбивчивой, монологичной. Фон настроения в целом был снижен. Испытуемая подробно сообщала сведения, касающиеся ситуации, сложившейся в ее семье к моменту правонарушения. Заявляла, что потерпевший в течение нескольких лет подвергал их с матерью физическому насилию, что отчим в состоянии алкогольного опьянения становился агрессивным и «бешеным», несколько раз сильно избивал ее, «порол ремнем и собачьим поводком», «огрызался по малейшему поводу». Говорила, что боялась отчима, который «может убить или покалечить», в то же время «опасалась не столько за себя, сколько за маму». Сообщала, что потерпевший несколько раз «приставал» к ней с сексуальными домогательствами, «было очень неприятно», однако матери не говорила, чтобы не расстраивать, полагала, что все еще «утрясется».

О правонарушении рассказывала в основном в соответствии с ранее данными показаниями, по ряду эпизодов ссылалась на запамятование. Так, заявляла, что не помнит, как взяла нож, как нанесла удар, фрагментарно воспроизводила свой путь к подруге («все это как во сне было»). Собственные действия объясняла страхом за свою жизнь: «я поняла, что он точно меня убьет», «было жутко», «глаза его были дикими». Описывала нарушения восприятия в момент правонарушения: «в глазах было темно», «свет был слишком ярким», «звуки были как бы приглушенными», «было как-то нереально». Сожалела о содеянном, в создавшейся ситуации была склонна к самообвинению. Относительно возможного экспертного решения заявляла: «Мне все равно, лишь бы поскорее кончилось».

Экспериментальные задания выполняла в неравномерном темпе, инструкции усваивала в основном с первого предъявления, однако не всегда их придерживалась в процессе работы.

При проведении отдельных методик (Ассоциативный тест, TAT) начинала плакать, давала протестные реакции, заявляла, что ей «крайне неприятны» некоторые задания, в отдельных случаях ссылалась на усталость, вместе с тем существенных признаков утомляемости и истощаемости у нее не обнаруживалось. Она легко переключалась на субъективно привлекательные задания, при этом работала быстро, сосредоточенно и заинтересованно.

При исследовании ассоциативной сферы (вербальный ассоциативный тест) отмечалось увеличение темпа реагирования на эмоционально нагруженные стимулы, вплоть до ассоциативных блокад, при этом испытуемая продуцировала стереотипные ответы («отец» – «родня», «мама» – «родня»), а также ассоциации, связанные с психотравмирующими ситуациями («нож» – «кровь», «жестокость» – «собака – отец ее часто бил»).

При исследовании личностной сферы с помощью TAT обнаруживалась тенденция К. к фиксации на негативных переживаниях в сочетании с защитным избеганием их интеллектуальной переработки и интерпретации, трудностями вербализации. По результатам ЦТО на фоне тенденции испытуемой отрицать имеющиеся семейные проблемы выявлялись эмоциональная идентификация с матерью, а также конфликтное и амбивалентное отношение к отчиму. В психосексуальной сфере отмечались негативное восприятие мужского пола, отвержение сексуальных отношений.

При исследовании стратегий поведения в конфликтных ситуациях с помощью теста Томаса обнаруживалась склонность испытуемой к избеганию конфликтов и трудностей путем отрицания их значимости, вытеснения неприятных переживаний, пассивного подчинения, конформности со стремлением к разрешению проблем путем собственных усилий, без достаточного прогноза их последствий.

При использовании ИТО выявлялись высокое психическое напряжение, тревога и обеспокоенность собственным будущим, повышенная чувствительность к внешним воздействиям, негибкость стратегий разрешения проблемных ситуаций в сочетании с легкостью дезорганизации поведения в эмоционально насыщенных ситуациях.

Таким образом, по результатам двух экспериментально-психологических исследований, проведенных в динамике, на фоне особенностей актуального состояния испытуемого в виде регрессивных тенденций, неустойчивости эмоций и поведения, сниженного настроения, идей самообвинения, психического напряжения и тревоги, обеспокоенности собственным будущим выявлялись признаки незрелости, а также черты некоторой личностной дисгармонии. Обнаруживались просоциальная ориентация испытуемой, стремление придерживаться социально одобряемых форм поведения, контролировать собственные поступки, отсутствие склонности к внешнеобвиняющим и агрессивным реакциям. Вместе с тем отмечалась тенденция к избеганию конфликтов и трудностей путем отрицания их значимости, вытеснению неприятных переживаний, уходу от их интеллектуальной переработки и интерпретации, пассивного подчинения и конформности в сочетании с трудностями нахождения конструктивных путей разрешения конфликтов, легкостью дезорганизации поведения в эмоционально насыщенных ситуациях. Испытуемой был характерен высокий уровень притязаний, демонстративность, потребность в понимании и принятии со стороны ближайшего окружения в сочетании с повышенной чувствительностью к внешним воздействиям, критическим замечаниям, сензитивностью и ранимостью в межличностном взаимодействии. На фоне тенденций подэкспертной отрицать имеющиеся семейные проблемы выявлялись эмоциональная идентификация с матерью, а также конфликтное и амбивалентное отношение к отчиму. В психосексуальной сфере отмечалось негативное восприятие мужского пола, отвержение сексуальных отношений.

При исследовании интеллектуальной сферы выявлялась способность испытуемой к проведению мыслительных операций на категориальном уровне с опорой на практически значимые признаки объектов, к пониманию условного смысла, опосредованию. В то же время в отдельных случаях отмечалась актуализация поверхностных, наглядных, субъективно окрашенных признаков предметов.

В ассоциативной сфере наблюдались эмоционально ярко окрашенная проекция собственных ситуационных переживаний с признаками идей самообвинения, ассоциативные блокады на психотравмирующие субъективно значимые стимулы, что свидетельствовало о возможных депрессивных тенденциях. Отмечались колебание внимания и умственной работоспособности, нерезко выраженные признаки утомляемости к концу работы. Мнестические процессы были без нарушений.

При анализе данного случая следует отметить, что диагностические возможности второй амбулаторной КСППЭ были более полными, так как в распоряжение экспертов были предоставлены дополнительные материалы по личности потерпевшего и К., а также получены сведения от ее матери, более полно отражающие межличностные взаимоотношения, обстановку в семье. Кроме того, психологами-экспертами были применены диагностические психологические методики, позволяющие более прицельно исследовать особенности смысловой, мотивационной, эмоционально-волевой сфер подэкспертной, а также стратегий ее поведения в проблемных ситуациях.

Отвечая на поставленные следственными органами вопросы, экспертная комиссия указала, что К. каким-либо психическим расстройством, которое лишало бы ее возможности осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими в период инкриминируемого ей деяния, не страдала. На момент освидетельствования у нее было констатировано наличие невротической депрессии (обусловленной привлечением ее к уголовной ответственности, осознанием содеянного), представленной сниженным фоном настроения, эмоциональной лабильностью, астенической симптоматикой (общая слабость, апатия, головные боли, головокружения, нарушения концентрации внимания, повышенная истощаемость психических процессов), навязчивыми представлениями, отрывочными идеями виновности и уничижения, пессимистическим видением будущего, регрессивными феноменами (элементы пуэрилизма), соматизацией психических расстройств (конверсионные расстройства чувствительности, зрения, психогенное переедание, нарушения сна) с постепенной нивелировкой указанных расстройств, наличие которых не препятствовало способности К. принимать участие в судебно-следственных мероприятиях.

Психологический анализ позволил сделать вывод о том, что в момент совершения правонарушения К. находилась в состоянии аффекта, возникшего на фоне длительной нарастающей психотравмирующей семейной обстановки вследствие жестокого обращения со стороны отчима, который в течение трех лет систематически избивал подэкспертную и ее мать, издевался морально и физически. Ситуация усугублялась еще и тем, что К. не могла рассказать матери о некоторых эпизодах ее взаимоотношений с отчимом, так как «не хотела портить брак», одновременно боялась расправы со стороны отчима. Обращает внимание, что у подэкспертной преобладали неадаптивные стратегии разрешения проблемных ситуаций в виде преимущественного ухода («просто пыталась молчать», эпизодически убегала из дома) от конструктивного разрешения сложившейся ситуации и аутоагрессивного поведения (с целью прекратить издевательства со стороны потерпевшего порезала себе предплечье). Нарастание конфликтной ситуации вынудило К. переехать к родственникам, где психическое напряжение несколько снизилось, однако оставалась тревога за мать: боялась, что «папа может что-то с ней сделать», по ночам «мучили кошмары», в школе «не могла сосредоточиться». За две недели до правонарушения мать подэкспертной уговорила дочь вернуться домой, при этом сообщила, что «папа больше не пьет, все хорошо». Однако после возвращения в семью агрессивные действия со стороны потерпевшего возобновились и, по субъективному восприятию К., отношения в семье стали еще более негативными, при этом, как и прежде, подэкспертная избегала открытых ссор и конфликтов. Кроме того, накоплению эмоционального напряжения способствовали индивидуально-психологические особенности К. в виде стремления придерживаться социально одобряемых форм поведения, контролировать собственные поступки, отсутствия склонности к внешнеобвиняющим и агрессивным реакциям, тенденции к избеганию конфликтов путем отрицания их значимости, вытеснения неприятных переживаний, ухода от их интеллектуальной переработки, пассивного подчинения и конформности. Отмеченные особенности сочетались с повышенной чувствительностью к внешним воздействиям, критическим замечаниям, сензитивностью и ранимостью в межличностном взаимодействии, трудностями нахождения конструктивных путей разрешения проблем, легкостью дезорганизации поведения в эмоционально насыщенных ситуациях.

Анализ событий, непосредственно предшествующих правонарушению, показывает, что поводом для возникновения конфликтной ситуации в день правонарушения послужили нейтральные замечания со стороны подэкспертной и ее матери, на которые потерпевший отреагировал неожиданно агрессивно: оскорблял К., обещал «открутить голову», при этом подэкспертная попыталась разрешить конфликт с помощью привычных для нее способов поведения в проблемных ситуациях – путем избегания конфликта: хотела уйти из квартиры, «пока все не утихнет». Однако отчим воспрепятствовал ее уходу, оскорбляя, начал избивать К. После того как потерпевший в очередной раз ударил К. головой о стену, у нее «потемнело в глазах и тошнило». Полученная в этот момент черепно-мозговая травма расценивалась в рамках невыраженной неврологической симптоматики (по данным параклинических исследований), в связи с чем не выносилась в диагноз психического расстройства. Указанные действия потерпевшего, отсутствие возможности покинуть квартиру, полученная черепно-мозговая травма способствовали дальнейшему нарастанию у К. эмоционального напряжения, возникновению у нее ощущения субъективной безвыходности ситуации («хотела спрятаться, убежать, но было некуда»). Последняя реплика потерпевшего «Сейчас я тебя убью!» была воспринята К. как непосредственная угроза для жизни («Я поняла, что он точно меня убьет, что живой не останусь», «было жутко», «глаза его были бешеными», «его всего передергивало»).

Перечисленные обстоятельства, а также дефицит времени для принятия какого-либо решения («не было времени подумать, все произошло так быстро») обусловили развитие выраженного эмоционального состояния в форме аффекта. Об аффективном характере эмоциональных реакций свидетельствует субъективно внезапный, взрывной характер действий К. с нанесением глубокого проникающего ранения потерпевшему. В момент правонарушения у К. отмечались аффективное изменение восприятия («в глазах было темно», «свет был слишком ярким», «звуки были как бы приглушенными», «было как-то нереально»), суженность сознания с последующим частичным запамятованием поступков («не помню, как била, сколько ударов было»), кратковременное состояние растерянности с последующей аффективной дезорганизацией психики и поведения, сопровождавшейся недостаточным осмыслением, частичным запамятованием происшедшего, длительным остаточным возбуждением. Если первые две фазы – «доаффективная» и «аффективный взрыв» – достаточно четко укладываются в клиническую картину аффекта (Печерншова, Гульдан, Остришко, 1983; Сафуанов, 1998; Кудрявцев, 1999), то третья – протекает с особенностями, свойственными подросткам. У подэкспертной наблюдались не признаки физической и психической астении, как это обычно бывает у взрослых, а пролонгированная постаффективная дезорганизация, проявляющаяся в вегетативных, моторных, когнитивных, речевых нарушениях, фрагментарности восприятия окружающего, изменении болевой чувствительности.

В показаниях свидетелей отмечается что, придя к ним, К. «была перевозбуждена», «ее всю трясло», «взгляд был потерян», контакт с ней носил малопродуктивный характер – говорила невнятно, заикалась, «не переставая плакала», долгое время не могла «сформулировать, что она хочет выразить», затруднялась описать происшедшее. Сама К. сообщила, что события после правонарушения помнит «смутно», в сознании доминировало чувство страха, «хотелось скрыться». Отрывочно вспоминает, что бесцельно «бродила по дворам», «сидела на каком-то бордюре», потом куда-то бежала, не могла объяснить, как добралась до дома подруги. Также не могла вспомнить, была ли на ней обувь, только через два дня обнаружила, что ноги «сбиты в кровь почти до мяса», при этом «боли не чувствовала». Остаточное возбуждение долгое время не купировалось даже приемом психофармакологических средств. Таким образом, действия К. после правонарушения носили в целом характер поведенческих клише.

Описанный случай свидетельствует об особенностях протекания аффекта у подростков, которые необходимо учитывать при проведении экспертизы эмоциональных состояний несовершеннолетних.

Катамнез приведенного случая показал, что суд согласился с мнением экспертов и вынес обвинительный приговор в соответствии со статьей 107 УК РФ.

Литература

Кудрявцев И.А. Комплексная судебная психолого-психиатрическая экспертиза. – М., 1999. – С. 174–290.

Печерникова Т.П., Гульден В.В., Остришко В.В. Особенности экспертной оценки аффективных реакций в момент совершения правонарушения у психически здоровых и психопатических личностей. – М., 1983. – С. 4—14.

Сафуанов Ф.С. Судебно-психологическая экспертиза в уголовном процессе. – М., 1998. – С. 115–129.

Судебно-психологические критерии диагностики аффекта у обвиняемого: пособие для врачей / Под ред. Т.Б. Дмитриевой, Е.В. Макушкина. – М., 2004. – С. 30–32.

Д. С. Ошевский, М.В. Булатова, Д.Ю. Кузьмин, ЕМ. Курбанова

Экспертная квалификация эмоционального состояния несовершеннолетнего, обвиняемого в убийстве матери[25]

Вопросы, касающиеся квалификации уголовно релевантных эмоциональных состояний, достаточно полно представлены в экспертной литературе. Несмотря на некоторые различия во взглядах на трактовку аффекта, разработана типология аффективных реакций, описаны их механизмы, выработаны критерии психологической оценки различных видов аффекта (Коченов, 1980; Сафуанов, 1997, 2005; Кудрявцев, 1999; Шипшин, 2000; Ситковская, 2001), выделены его особенности у несовершеннолетних (Дозорцева, Сулимовская, 2004, Андреева, Голуб, Дозорцева, Макушкин, Ошевский, 2005; Яблокова, 2005). В судебно-психиатрических исследованиях представлены модели и последовательность экспертной диагностики эмоциональных состояний, значимых для квалификации «ограниченной вменяемости» (Вандыш-Бубко, 1996, 2005; Кондратьев, 1996; Андреева, 2000), раскрыта феноменология острых кратковременных психотических реакций (Калашнш, 1941; Печерникова, Гульдан, Остришко, 1983; Дмитриева, Ткаченко, Харитонова, Шишков, 2008). Тем не менее экспертная оценка эмоциональных состояний у несовершеннолетних с пограничной психической патологией нередко вызывает существенные трудности. Следует отметить, что в подростковом возрасте в силу естественных физиологических и психологических процессов, даже при нормативном развитии, личностная сфера остается не до конца сформированной. Характерны эмоциональная реактивность, частые резкие смены настроения, недостаточная гибкость поведения, его зависимость от непосредственных внутренних побуждений и внешних обстоятельств, сензитивность и повышенная ранимость в сфере социальных отношений. Стремление к сепарации, потребность в самостоятельности, следование внешним атрибутам взрослости нередко приводят к конфликтам с родителями. Достаточно часто в подростковом периоде предиспозицией к развитию уголовно релевантных эмоциональных состояний выступают затяжные семейные проблемы, которые не находят адекватного разрешения. Отмеченные возрастные аспекты могут выступать в качестве факторов, ограничивающих способность к произвольной регуляции социально значимого поведения. Оценка эмоционального состояния несовершеннолетнего становится еще более сложной при наличии пограничной психической патологии, когда за схожими между собой психологически обусловленными аффективными реакциями маскируются психопатологические механизмы совершения криминальных агрессивных действий.

Примером такого случая является следующее клиническое наблюдение.

Подэкспертный С, 17 лет, обвиняется в убийстве матери. Объективных данных о психопатологически отягощенной наследственности нет. Подэкспертный – единственный ребенок в полной семье. Мать подэкспертного работала уборщицей, отец – каменщиком. Беременность у матери протекала с анемией, осложненной тазовым пред лежанием плода, его внутриутробным инфицированием и маловодием. С. родился в срочных родах путем кесарева сечения. <…> На 6-е сутки подэкспертный в состоянии средней тяжести был осмотрен неврологом, который дал заключение: «Перинатальное поражение ЦНС в форме гипертензионно-гидроцефального синдрома». Через два месяца С. был выписан в удовлетворительном состоянии с диагнозом «Внутриутробное инфицирование. Задержка внутриутробного развития по типу гипотрофии II степени. Гидроцефальный синдром». В дальнейшем мать подэкспертного обращалась к неврологу, специалистом отмечалась легкая пирамидная недостаточность. В раннем психофизическом развитии от сверстников не отставал. В последующем у профильных специалистов С. не наблюдался. Детские дошкольные учреждения начал посещать с 3 лет, трудностей адаптации не отмечалось. В дошкольный период часто болел простудными заболеваниями, перенес вирусный гепатит типа А. До 8 лет сохранялся энурез. В общеобразовательную школу с углубленным изучением иностранного языка С. был определен в 7 лет. В 1-м классе занимался с логопедом. До 7-го класса учился хорошо, но затем успеваемость снизилась. Девятый класс окончил удовлетворительно. Из школьной характеристики известно, что С. «много времени уделял подготовке к будущей профессии, посещал подготовительные курсы в Российской академии правосудия, был дисциплинирован, активно участвовал в жизни класса и школы, пропусков не имел, по характеру – открытый, дружелюбный, имел много друзей, пользовался у них авторитетом», «с одноклассниками он вел себя ровно, спокойно, с чувством юмора, не проявлял никакой агрессии, с преподавателями был всегда вежлив». <…> За три дня до правонарушения подэкспертный пришел на прием к участковому терапевту с жалобами на повышение температуры до 39 °C, боль в горле, головную боль, общую слабость, ему был постановлен диагноз: «ОРВИ».

Из показаний отца подэкспертного известно, что между С. и его матерью (потерпевшей) возникали конфликты, ссоры были не частые, в основном из-за неуспеваемости в школе; после ссоры подэкспертный «обычно делал вид, что все хорошо, обещал исправиться, но в дальнейшем все оставалось так же плохо»; в последнее время из квартиры стали пропадать деньги, но С. свою вину не признавал, говорил, что ничего не брал; после одного из подобных инцидентов он ушел из дома на один день. На учете в НД, ПНД, ОДН подэкспертный не состоял, приводов в милицию не имел, жалоб и замечаний на него не поступало, ранее к уголовной ответственности не привлекался. Как следует из материалов уголовного дела, С. обвиняется в том, что во время ссоры со своей матерью нанес ей множественные удары топором в область головы, после чего с места происшествия скрылся. При СМЭ трупа были обнаружены следующие повреждения: 15 рубленых ран головы с повреждением костей свода черепа и головного мозга; рубленая рана на правом плечевом суставе; рубленая рана и ссадина на тыльной поверхности левой кисти. Через 2 дня С. был задержан сотрудниками милиции, допрошен в качестве подозреваемого. Сообщил, что с матерью у них часто возникали конфликты, ссоры из-за учебы, из-за личных отношений с девушкой; иногда мать его избивала, в результате чего у него появлялись синяки, ссадины.

15.03.2008 г. он находился дома, так как были проблемы со здоровьем; примерно в полдень мать пришла с работы. Через некоторое время она позвала его и указала на пыль, которая была на шкафу, упрекнув, что он «плохо убрался». Он сказал ей, что у друга день рождения, попросил 100 рублей, на что она ответила отказом и заявила, что он никуда не пойдет, и «начала кричать». Когда он сел делать домашнее задание, она кричала и говорила, что он плохо учится, после чего подошла и дала «подзатыльник»; он попросил, чтобы она успокоилась; она взяла его за волосы и несильно ударила лицом об стол; начала плакать и сказала: «Зачем я тебя рожала?» Затем она села на диван и включила телевизор, громко продолжая оскорблять его; после подошла, оттолкнула к стене и сказала: «Надо было тебя убить, когда ты был маленьким». Отметил, что затем он прошел в прихожую, открыл шкаф и взял топор, положил его обратно в шкаф, пошел на кухню, попил воды, вернулся обратно, взял со шкафа топор, прошел в комнату и сел на кровать, сидел примерно 10 минут, после чего встал, подошел к матери, размахнулся и ударил ее по голове. Мать вскочила и попятилась к выходу из комнаты, пытаясь прикрыться подушкой; он сорвал подушку с ее головы и нанес примерно 10 ударов топором в область головы, после оставил топор возле тела матери. Сообщил, что затем пошел на кухню, взял полиэтиленовый пакет черного цвета и надел на голову матери. После присел на диван, «началась истерика». Затем оделся, вышел на балкон, взял мешок и положил туда топор; после этого зашел в комнату, взял сумку матери, вытащил кошелек и забрал оттуда деньги и мобильный телефон. После надел куртку, засунул под куртку мешок, в котором находился топор, и вышел из квартиры. Было примерно 3 часа дня. После поехал на автобусе к девушке, по дороге выбросил топор в мусорный контейнер. 01.04.2008 г. в качестве свидетеля была допрошена девушка подэкспертного, которая показала, что когда между С. и родителями возникали конфликты, он обычно приезжал к ней домой и все рассказывал, при этом он находился «в состоянии нервозности»; 15.03.2008 г., примерно в 18 часов, С. пришел к ней, «он молчал, был весь потерянный»; подошел, обнял ее и заплакал. Затем сказал: «Я это сделал. Ты догадываешься, о чем я говорю?» Рассказал, что поругался с матерью из-за того, что он дома «плохо убрался», через некоторое время мать легла на кровать, он подошел к ней и ударил ее топором и «долго с ней мучился». Перед тем как уйти, он сказал, что если в течение двух дней он не сдастся, то «пускай ищут его труп».

При допросе в качестве обвиняемого С. полностью подтвердил данные ранее показания. 07.05.2008 г. при освидетельствовании амбулаторной судебно-психиатрической экспертной комиссией контакту подэкспертный был доступен, говорил монотонным, приглушенным голосом, фон настроения был ситуационно снижен; не отрицал суицидальные мысли (ранее пытался нанести себе самопорезы). Сообщил, что после убийства матери его каждый день «мучают кошмары», «видит, как его съедают собаки, возникают приступы истерики» («то плачу, то смеюсь без всякой причины», «как будто кто-то заставляет»); в период пребывания в СИЗО появилось ощущение, что «кто-то стоит рядом», перед засыпанием слышал «голос» матери, зовущей его по имени, при этом возникали тревога и страх. Экспертами указывалось, что мышление С. было чуть замедлено по темпу, он был последователен в изложении сведений о себе; эмоционально – снижен; холодно отзывался о матери; с безразличным видом излагал обстоятельства совершенного им деяния, считал, что мать сама его спровоцировала, в ответ на обидные слова матери возникли «злоба, гнев, гул в голове, всего затрясло, не понимал ничего». Экспертные вопросы в связи с неясностью клинической картины решены не были, рекомендовано проведение стационарной комплексной психолого-психиатрической экспертизы. Находясь на стационарном освидетельствовании, подэкспертный проявлял спокойствие, уравновешенность, при этом признавался, что старается не думать о содеянном, к тому же приходящие к нему друзья и родственники не напоминают ему об убийстве матери, все прощают и стараются помочь. Легко поддерживал разговоры на любые предложенные темы, в том числе и по создавшейся судебной ситуации. Отмечал, что с матерью были натянутые отношения, она высказывала недовольство по малейшему поводу (общение с товарищами по школе, с девушкой и т. д.), была очень строгой; он старался не реагировать на ее замечания, уходил, «но так получилось, что не сдержался». Заявлял: «Представления о своем будущем уже оформились, готов отсидеть срок в 10 лет, начну искупать свой грех, заслужу прощение». Себя характеризовал уравновешенным, с некоторой легкостью, оптимистичностью говорил о будущем, мышление было не нарушено; умственная работоспособность, внимание, память сохранны, создавшуюся судебную ситуацию и содеянное оценивал критично. При психологическом исследовании умственной работоспособности признаков истощаемости не отмечалось, мышление в обычном темпе, внимание и сосредоточение в плане заданного, мнестические возможности в пределах нормы. Данные личного дела из СИЗО не содержат сведений об осмотре его психиатром, режимных нарушениях.

При настоящем стационарном обследовании было выявлено следующее. Заключение терапевта: «Вегетососудистая дистония». Заключение эндокринолога: «Гинекомастия правосторонняя. Соматоэндокринное развитие соответствует возрасту». На глазном дне выраженное расширение вен. На эхоэнцефалограмме определялось значительное количество дополнительных эхо-сигналов в области срединных структур и боковых желудочков. На реоэнцефалограмме сонных и позвоночных артерий выявлялись признаки асимметрии кровенаполнения, сосудистой дистонии, затруднения венозного оттока. На электроэнцефалограмме определялись умеренно выраженные диффузные изменения биоэлектрической активности мозга резидуально-органического характера, усиливающиеся на фоне гипервентиляции, стандартные пробы выявляли признаки снижения функциональной активности коры головного мозга. Заключение невролога: «Органические изменения ЦНС смешанного генеза – последствия патологии раннего периода развития, повторных травм головы и перенесенных заболеваний».

Психическое состояние. Подэкспертный выглядит соответственно своему возрасту. Во время беседы несколько напряжен, волнуется, перебирает пальцы рук. Мимические проявления несколько однообразны. Отмечается снижение настроения, плаксивость при обсуждении субъективно значимых тем (о правонарушении, об отношениях с родителями). Речь дизартричная, тихая, с пуэрильными интонациями. Часто использует жаргонные выражения, принятые в тюремной субкультуре. На вопросы отвечает в плане заданного, после некоторой паузы, иногда с трудом подбирая слова, поясняет, что после пребывания в СИЗО «трудно разговаривать на нормальном языке». Анамнестические сведения сообщает в целом последовательно, изредка ссылается на запамятование тех или иных событий. Предъявляет жалобы на периодические головные боли, головокружения при резкой перемене положения тела; единичные обморочные состояния; непереносимость душных, замкнутых помещений, езды в транспорте; повышенную утомляемость, нарушения сна («снятся кошмары», затруднено засыпание, поверхностный сон). Сообщает про явления «уже виденного» (как будто ранее уже был в этом месте) и то, что в детстве были страхи темноты, одиночества. Утверждает, что «однажды попал под машину», «ударился головой, потерял сознание», но за медицинской помощью не обращался. Себя характеризует «добрым», «честным». Говорит, что в начальных классах учился хорошо, но в 7-м классе «начал лениться» и 9-й класс «окончил с тройками». В 11-м классе стал посещать подготовительные курсы при Российской академии правосудия, уставал, домой приходил поздно, сразу ложился спать. Отмечает, что усталость «как бы накапливалась», беспокоили головные боли, в связи с чем снижалась успеваемость в школе. Сообщает, что примерно с 16 лет периодически пил «пиво и коктейли». С этого же возраста с периодичностью 1–2 раза в неделю употреблял гашиш, зависимость категорически отрицает. О родителях рассказывает неохотно, говорит, что, начиная с 11-го класса, с матерью «возникали постоянные конфликты», часто по незначительному поводу, «она все время раздувала из мухи слона». Вспоминает, что в 10-м классе она «вдруг почему-то» сообщила, что отец ему «не родной». Стал переживать по этому поводу, 2–3 раза уходил из дома, «так как уже было невыносимо». Говорит, что не хотелось идти домой («противно было»), так как знал, что мать опять его будет ругать. Сравнивая отношения к нему родителей в своей семье с другими семьями, «видел, что родители с теплотой относились к своим детям, а я этого не чувствовал». Утверждает, что «в последнее время научился пропускать ругань матери мимо ушей» и тогда «стало чуть-чуть легче».

При расспросе об инкриминируемом ему деянии вначале замыкается, заявляет, что не хочет вспоминать, что произошло, пытается забыть это. По мере установления доверительного контакта с врачом рассказывает об обстоятельствах содеянного подробно. Эмоционально переживает, иногда плачет. Рассказывает, что в течение 5 дней до содеянного болел простудой, из дома выходил только в поликлинику. 15.03.2008 г. утром мать ушла на работу, попросила его убрать квартиру. В середине дня она пришла, прошла на кухню, позвала его и, показав на пыль, оставленную на шкафу, «начала ругать». Он стал оправдываться, но «это не помогало». Вспоминает, что мать «обзывала, кричала все больше и больше; ругала за то, что я плохо учусь, встречаюсь с девушкой, которая ей не нравилась, общаюсь с плохими друзьями, которые вымогают у меня деньги». Сообщает, что «пытался ее успокоить, а сам ходил и злился, накручивался». Так продолжалось около двух с половиной часов. Уточняет, что «никогда мать так долго не кричала; в конце она начала оскорблять мою девушку разными нехорошими словами, я просил ее прекратить, но она никак не успокаивалась». Отмечает, что стал «очень зол» на мать. Хотел, «чтобы она успокоилась», поэтому «отошел, сел читать учебник по истории и перестал обращать на нее внимание». Через некоторое время она подошла и дала ему «подзатыльник», затем «взяла за волосы и ударила головой об стол», при этом сказала: «Лучше бы я тебя не рожала». Вспоминает, как встал, хотел уйти, но мать прижала его к стене, при этом «глаза у нее были красными, какими-то бешеными», «никогда ее такой не видел». Она прокричала: «Надо было убить тебя, когда ты был маленьким! Ты мне всю жизнь испортил!». После этих слов он оттолкнул ее, мать начала плакать, лежа на диване, его «всего затрясло», «на автомате пошел на кухню, попил воды, вернулся в коридор». Помнит, как «взял топор из коробки под шкафом». В дальнейшем предъявляет ссылки на запамятование, уточняет: «все происходило как будто кадрами из фильма, как в тумане, затем картинка пропала, слышал лишь крик матери; очнулся над ней с топором в руках», вспоминает, что «почему-то закричал» и «не мог поверить, что это я сделал». Отмечает, что «резко заболела голова, был сильный звон в ушах», «затрясло еще сильнее», сел на диван, через какое-то время «вдруг возникла мысль – бежать». Затрудняется объяснить, зачем надел матери пакет на голову. Не может сказать, сколько времени все это длилось, помнит, что взял из дома деньги и мобильный телефон матери. Поясняет, что «полностью осознал, что произошло, только на улице», «голова перестала болеть», «думал, что же дальше делать». Поехал к своей девушке, все ей рассказал, но «она не поверила». Сообщает, что скрывался от сотрудников милиции, так как был «напуган», не хотел возвращаться домой.

В целом ориентируется в создавшейся судебно-следственной ситуации. Рассказывает, что в СИЗО сразу после заключения под стражу у него было «ощущение», что мать находится рядом с ним, боялся находиться в камере, «слышал голос матери», зовущей его по имени. Это состояние продолжалось в течение месяца, снились кошмары, в которых мать бегала за ним с топором, «очень плохо» спал. К происходящему в отделении особого интереса не проявлял, с другими подэкспертными общался изредка и избирательно, режимных нарушений не отмечалось. Случались периодические перепады настроения, при этом плохое настроение старался скрыть от окружающих, вел себя нарочито весело, шутил, смеялся. Мышление с тенденцией к конкретности, некоторые суждения носят поверхностный характер. О своих планах на будущее заявлял, что после того, как «отсидит», выйдет и окончит «какой-нибудь институт», «но в этом не уверен». Эмоциональные проявления неустойчивые, дифференцированные. Истощаем при длительных беседах. Острой психотической симптоматики (бреда, галлюцинаций) не выявлялось. Критические и прогностические способности не нарушены.

При психологическом исследовании на фоне некоторой незрелости, проявляющейся в легковесности и поверхностности суждений, их категоричности, склонности к переоценке собственных возможностей, слабой дифференцированности самооценки, обнаруживаются признаки формирующейся личностной дисгармонии и асоциальные тенденции подэкспертного. Для подэкспертного свойственны сочетание эмоциональной неустойчивости, невысокого волевого контроля собственного поведения, конфликтности, склонности к агрессивным реакциям с неуверенностью в себе, повышенной чувствительностью к внешним воздействиям, негибкостью и инертностью стратегий разрешения проблемных ситуаций, а также легкость дезорганизации поведения в эмоционально насыщенных ситуациях. В настоящее время характерны ситуационно обусловленные депрессивные тенденции, повышенное психическое напряжение, тревога, обеспокоенность собственным будущим, стремление к вытеснению неприятных переживаний путем ухода от их интеллектуальной переработки и интерпретации в сочетании с тенденцией к непосредственной реализации не до конца продуманных действий. При исследовании интеллектуальной сферы выявляется тенденция к конкретности мышления в виде актуализации поверхностных, наглядных, второстепенных признаков предметов, а также трудностей вербализации. Отмечаются элементы эмоциональной логики. Вместе с тем подэкспертный способен проводить мыслительные операции на функциональном и понятийном уровне, устанавливать логические зависимости, передавать условный смысл. Отмечаются существенные колебания внимания и умственной работоспособности, признаки утомляемости к концу работы. Мнестические процессы без нарушений.

Психологический анализ результатов экспериментально-психологического исследования, материалов уголовного дела, направленной беседы относительно динамики ситуации, предшествующей правонарушению, во время и после его совершения позволил сделать вывод об отсутствии у подэкспертного в период инкриминируемого ему деяния состояния аффекта. Однако было констатировано существенное влияние его индивидуально-психологических особенностей на способность к произвольной регуляции своего поведения.

Примерно за полгода до совершенного правонарушения у подэкспертного участились конфликты с матерью, которая, по его мнению, была очень строгой, «придирчивой», «цеплялась по поводу и без повода», «пилила», раздражалась, ругала, допускала физические наказания. Она была не удовлетворена успеваемостью сына, не одобряла его отношений с девушкой, которые были значимы для подэкспертного. Отец в конфликтах «всегда» принимал сторону матери. По словам С, он «несильно переживал» конфликты, «обиду не копил», что свидетельствует о склонности к вытеснению, отрицанию негативных переживаний, уходу от интеллектуальной переработки имеющихся проблем. В то же время, по объективным данным, возникающие ссоры все же способствовали накоплению психического напряжения, которое С. снимал с помощью слабоалкогольных напитков (2–3 литра пива), посредством общения с девушкой. Свидетель А. указывала, что после семейных конфликтов подэкспертный приезжал к ней в «состоянии нервозности», «все рассказывал» и ему становилось немного легче. После того как мать «зачем-то» сообщила, что отец ему неродной, переживал, собирался уйти из дома. Несмотря на достаточно узкий репертуар стратегий совладания с проблемами, подэкспертный в целом адаптировался к сложившейся ситуации – «научился пропускать слова мамы мимо ушей». Незадолго до правонарушения подэкспертный простудился, у него повысилась температура, и в течение пяти дней он почти не выходил из дома.

В день правонарушения по незначительному поводу возникла очередная ссора с матерью, которая переросла в длительный конфликт. Потерпевшая стала «во всем» обвинять С, при этом обращалась к наиболее значимым темам: общение с «плохими друзьями», в уничижительных выражениях отзывалась о девушке и т. п. Подэкспертный пытался разрешить ситуацию с помощью привычных способов – стал оправдываться, однако это не привело к желаемым результатам. В течение двух с половиной часов, пока развивался конфликт и подэкспертный успокаивал мать, он самовзвинчивался: «заводился», «было все больше раздражения», «злость». В сознании доминировала мысль: «Когда же она заткнется?» Оскорбительные высказывания матери, которая говорила, что ей на него «наплевать», «лучше бы меня не рожала», «лучше бы меня убила, когда я родился», и удар по лицу вызвали у подэкспертного обиду: «ощутил душевную боль», сочетающуюся с «бешенством», «злобностью», затем «пропали» мысли, «ничего не чувствовал», «зачем-то пошел за топором», пришел в себя с топором в руке около матери, которая лежала в крови, «проснулся как от кошмара». Следует отметить, что сразу после совершения криминальных действий подэкспертный находился в состоянии остаточного возбуждения («трясло всего», «звенело»), которое сменилось растерянностью и страхом. Несмотря на то что при проведении последней экспертизы С. описывал состояние выраженной физической астении («очень хотелось прилечь, к земле тянуло»), в это время он совершал достаточно упорядоченную целенаправленную деятельность, что не характерно для аффекта. Так, он взял из квартиры деньги и мобильный телефон матери, поехал на транспорте к девушке, проделав достаточно длительный путь, избавился около ее дома от орудия убийства, в дальнейшем скрывался от сотрудников милиции. Присущие С. индивидуально-психологические особенности в виде эмоциональной неустойчивости, невысокого волевого контроля собственного поведения, конфликтности, склонности к агрессивным реакциям в сочетании с нерезко выраженной тенденцией к накоплению напряжения, неуверенностью в себе, повышенной чувствительностью к внешним воздействиям, негибкостью и инертностью стратегий разрешения проблемных ситуаций, легкостью дезорганизации поведения в эмоционально насыщенных ситуациях способствовали возникновению эмоционального возбуждения. Выявленное состояние подэкспертного в совокупности с индивидуально-психологическими особенностями, способствовавшими его возникновению, в ситуации правонарушения оказали существенное влияние на его поведение, ограничив возможность сознательно руководить своими действиями. Это проявилось в слабой целенаправленности его поступков, нанесении множественных ударов матери, частичном запамятовании их количества.

Анализ материалов уголовного дела в сопоставлении с результатами клинико-психопатологического исследования, данными соматоневрологического состояния, параклинических методов позволил психиатрам-экспертам прийти к заключению, что в период совершения инкриминируемого деяния у С. на фоне органически неполноценной почвы, после субъективно значимых для него оскорблений и конфликтного, в том числе агрессивного, поведения со стороны потерпевшей (матери), развилась дисфорическая реакция непсихотического уровня, сопровождавшаяся раздражением, злобностью, застойностью аффекта, самовзвинчиванием с переживанием субъективно значимых оскорблений, частичным (аффективным) сужением сознания и агрессивным поведением. Данная дисфорическая реакция рассматривалась в рамках органического расстройства личности в связи со смешанными заболеваниями, о чем свидетельствовали данные анамнеза, указывающие на то, что у подэкспертного, перенесшего ряд экзогенно– органических вредностей (внутриутробная инфекция, перинатальная патология, соматическая ослабленность, гипотрофия, травма головы), в последующем наряду с относительно гармоничным психофизическим развитием отмечались появление неврозоподобных (страх темноты, одиночества, энурез) и церебрастенических (головные боли, ортостатические головокружения, непереносимость душных помещений, метеолабильность, повышенная утомляемость) нарушений, а в пубертатном периоде – формирование оппозиционных поведенческих реакций (употребление алкоголя, производных марихуаны, уходы из дома), пароксизмальных нарушений. О наличии органического поражения головного мозга, кроме того, свидетельствовали данные параклинических исследований, выявивших у С. наряду с органической неврологической симптоматикой диффузные изменения биоэлектрической активности мозга резидуально-органического характера с признаками снижения функциональной активности коры головного мозга, «органические» изменения на эхо– и реоэнцефалограммах. Данная дисфорическая реакция не сопровождалась бредом, галлюцинациями, выраженной дезорганизацией психической деятельности, глубоким помрачением сознания и не достигала характера временного психического расстройства, однако ограничивала способность С. в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими (ч. 1 ст. 22 УК РФ).

Литература

Андреева Е.С. Судебно-психиатрическая оценка органического психического расстройства в соответствии со ст. 22 УК РФ: Автореф. дис… канд. мед. наук. – М., 2000.

Вандыш-Бубко В.В. Ограниченная вменяемость: принципы судебно-психиатрической оценки // Медицинская и судебная психология. Курс лекций / Под ред. Т.Б. Дмитриевой, Ф.С. Сафуанова. – М.: Генезис, 2005. – С. 141–161.

Дозорцева Е.Г., Сулимовская Е.И. Особенности судебно-психологической экспертной диагностики аффекта у несовершеннолетних обвиняемых (16–18 лет) // Судебно-психологические критерии диагностики аффекта у обвиняемых. Пособие для врачей / Под ред. Дмитриевой Т.Б., Макушкина Е.В. – М., 2004.

Калашник Я.М. Патологический эффект// Проблемы судебной психиатрии. – М., 1941. – Вып. 3. – С. 241–280.

Кондратьев Ф.В. Методологические аспекты проблемы ограниченной вменяемости // Ограниченная вменяемость. – М., 1996. – С. 18–28.

Коченов М.М. Введение в судебно-психологическую экспертизу. – М., 1980.

Кудрявцев И.А. Комплексная судебная психолого-психиатрическая экспертиза. – М.: Издательство Московского государственного университета, 1999. – 495 с.

Печерникова Т.П., Гульдан В.В., Остришко В.В. Особенности экспертной оценки у психически здоровых и психопатических личностей: Методические рекомендации – М., 1983.

Сафуанов Ф.С. Аффект: судебно-психологический экспертологический анализ // Психологический журнал. – 2001. – № 3. – С. 11–17.

Ситковская О.Д. Аффект: криминально-психологическое исследование. – М., 2001.

Шипшин C.C. Ретроспективная диагностика психического состояния в судебно-психологической практике: Методическое пособие. – Ростов-на-Дону, 2000.

Яблокова Л.Н. Особенность оценки эмоциональных состояний несовершеннолетних обвиняемых при проведении комплексных судебных психолого-психиатрических экспертиз: Дис… канд. психол. наук. – СПб., 2005.

Ε.В. Макушкин, В. Д. Бадмаева, Е.Г. Дозорцева

Кратковременные расстройства психической деятельности у несовершеннолетних: психолого-психиатрическая оценка[26]

С конца XIX в. и до настоящего времени по-прежнему «остаются спорными синдромологическая, нозологическая и экспертная квалификации» кратковременных расстройств психической деятельности патологического и непатологического уровня (Доброгаева, 1989).

Еще большую сложность составляет квалификация этих состояний в подростковом возрасте. Так, анализ 1478 стационарных однородных и комплексных судебных психолого-психиатрических экспертиз (КСППЭ), проведенных несовершеннолетним обвиняемым в ГНЦССП им. В.П. Сербского за 10 лет (1997–2007 гг.) показывает их достаточную редкость, при их примерном соотношении 10:1 между немногочисленными решениями в пользу невменяемости при транзиторных (кратковременных) аффективных патологических расстройствах психической деятельности и собственно аффекта.

Традиционно изучение кратковременных расстройств психической деятельности проводилось на материале судебно-психиатрических, а к концу XX и началу XXI столетия – комплексных судебных психолого-психиатрических экспертиз (СПЭ и КСППЭ). В работах R. Krafft-Ebing (1869, 1909), CC. Корсакова (1901), В.П. Сербского (1906, 1912), Е. Kretschmer (1925), Я.М. Калашника (1941), Г.В. Морозова (1965), А.К. Качаева (1963, 1988), Т.П. Печерниковой (1962, 1987), М.С. Доброгаевой (1982, 1989), Б.В. Шостаковича (1992), И.А. Кудрявцева (1988, 1999, 2002), Т.Б. Дмитриевой, Е.В. Макушкина, Ф.С. Сафуанова (2004, 2007) и др. рассматривались «патологический» и «физиологический» аффекты, определялись и обосновывались дифференциально-диагностические критерии, клинические особенности и динамика их протекания, зависимость между типом ситуации, особенностями личности и структурой собственно аффективных реакций патологического и неболезненного характера.

При судебно-психиатрической оценке патологических и непатологических реакций в подростковом возрасте в момент совершения общественно опасного деяния (ООД) требуется обязательный учет возрастных и личностных особенностей несовершеннолетнего, влияния психотравмирующей ситуации, выраженности дизонтогенетической, органической и иной «патологической почвы», степени и глубины изменения сознания, дезорганизации психической деятельности, мотивации и критичности, поведенческой дизрегуляции.

Влияние выраженных эмоциональных состояний на регуляцию поведения при совершении агрессивно-насильственных правонарушений учитывается в российском законодательстве. Так, в Уголовном кодексе Российской Федерации убийство (ст. 107) либо причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью (ст. 113) в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного неправомерными действиями потерпевшего, относятся к привилегированному составу преступлений, который предполагает существенное смягчение наказания. Уголовная ответственность по этим статьям наступает с 16-летнего возраста.

Установление наличия или отсутствия у обвиняемого (подсудимого) состояния аффекта в момент совершения преступления входит в компетенцию СПЭ или КСППЭ.

В рамках последней задача эксперта-психиатра состоит в исключении патологических состояний психики подэкспертного во время совершения им противоправных действий, а эксперта-психолога – в квалификации эмоционального состояния, в котором находился подэкспертный, как аффекта или иной формы эмоционального реагирования.

В отечественной психологической литературе, посвященной проблемам кратковременных расстройств психической деятельности в экспертной практике, понятие аффекта как эмоционального состояния, оказывающего влияние на регуляцию поведения в уголовно-правовой ситуации, впервые подробно рассмотрено М.М. Коченовым (1974, 1980). Физиологический аффект – эквивалент юридической категории «внезапно возникшее сильное душевное волнение» – он определял как вариант нормальной эмоциональной реакции, характеризующийся рядом специфических особенностей: внезапностью возникновения, большой взрывной силой и кратковременностью. Основой для диагностики аффекта служит трехфазная структура его развития: предварительная стадия, стадия собственно аффективного взрыва и стадия истощения. В каждой из указанных стадий выделяются характерные признаки, как внутренние субъективные, так и внешние феноменологические (Ситковская, 2001).

Группой ученых – судебных психологов и психиатров ГНЦССП им. В.П. Сербского предложены критерии диагностики аффекта для всех категорий подэкспертных, в том числе и несовершеннолетних[27]. Наличие основных (облигатных) критериев обязательно для установления аффекта, при этом диагностирование дополнительных (факультативных) признаков делает экспертный вывод более доказательным.

Квалификация эмоционального состояния обвиняемого подростка в момент совершения им агрессивно-насильственного правонарушения как аффекта в практике проведения КСППЭ несовершеннолетних встречается значительно реже по сравнению со взрослыми обвиняемыми. Так, в отделении судебно-психиатрических экспертиз детей и подростков ФГБУ ГНЦССП им. В.П. Сербского за последние 10 лет такое экспертное решение было вынесено всего 4 раза, что составило 0,67 % всего числа экспертиз, назначенных несовершеннолетним, совершившим агрессивно-насильственные правонарушения. Редкость аффекта и его квалификация у подростков связаны с тем обстоятельством, что в этом возрасте формирование психологических структур, отвечающих за сдерживание агрессивных и внешнеобвиняющих реакций, еще не завершено. В поведении подростков сохраняется тенденция к непосредственному отреагированию негативно окрашенных переживаний. Периодическая разрядка возникающего внутреннего напряжения препятствует процессу его накопления, который рассматривается в качестве необходимого условия для формирования эмоциональных состояний, сопровождающихся нарушениями осознанной регуляции противоправных действий.

Состояния физиологического аффекта, вызванного единичным психотравмирующим действием потерпевшего, у подростков практически не встречаются. Во всех проанализированных нами случаях квалификации эмоционального состояния несовершеннолетнего как аффекта он имел кумулятивный характер. Характерная для аффекта трехфазная динамика наблюдается и у несовершеннолетних, однако ее феноменология имеет специфику по сравнению с признаками аффективных реакций у взрослых.

Важной отличительной чертой доаффективной стадии у подростков является наличие предшествующей правонарушению длительной (от нескольких месяцев до нескольких лет) психотравмирующей ситуации в области семейных отношений или другой, субъективно значимой сфере отношений личности. Следует подчеркнуть, что подробный психологический анализ возникновения и развития психотравмирующей ситуации, а также детальное изучение процесса переживания ее подростком являются обязательными составляющими работы эксперта-психолога при оценке аффективных состояний (Кудрявцев, 1999).